Планета свалок. Путешествия по многомиллиардной мусорной индустрии

– А так [чтобы в Индии цена была лучше] почти никогда не бывает, – замечаю я.

– Да, это редко.

Наоборот, почти всегда китайская цена, определяемая отчаянным спросом, выше, чем в Индии. Но даже если цены оказываются примерно равны, стоимость транспортировки из Лос-Анджелеса в Яньтянь существенно ниже, чем стоимость перевозки до главных индийских портов, принимающих металлолом с Западного побережья США. Причина разницы проста: Индия попросту не экспортирует много товаров на Западное побережье США. Пока этого не произойдет, у судоходных компаний нет стимулов устраивать скидки для контейнеров, следующих из Лос-Анджелеса в Мумбай.

Однако Индия экспортирует огромное количество продовольствия и других товаров в богатые страны Ближнего Востока. Богатым ближневосточным странам еще больше, чем американским, европейским или японским партнерам, не хватает товаров, которыми они могли бы заполнить контейнеры при обратной перевозке (ведь нефть перевозят танкеры, а не контейнеровозы). Но, будучи богатыми, они производят много отходов – причем при пересчете на душу населения намного больше американцев.

Поэтому неудивительно, что большую часть грузов из Дубая в Индию составляют макулатура и металлолом. В зависимости от времени года стоимость обратной перевозки может быть всего $200, а время доставки – всего три дня. Напротив, обратная транспортировка из США в Индию может стоить в семь раз дороже, а переход через Тихий и Индийский океаны занимает шесть недель. Другие страны Ближнего Востока (особенно Саудовская Аравия) производят еще больше отходов, и в совокупности вторсырья с лихвой хватает на обеспечение достаточно умеренных (по сравнению с Китаем), хотя и растущих потребностей Индии в сырье.

Я описал не полную картину судьбы вторсырья, поскольку реальность более сложна: появился поистине всемирный рынок старых товаров. Африка экспортирует большое количество отходов в Китай; Китай экспортирует отработавшие телевизоры в Южную Америку; Южная Америка направляет лом проводов в Китай. И все это мировое вторсырье до последнего куска двигается в соответствии с тем, кому всего нужнее и кто перевозит всего дешевле. Доказательства моей теории можно найти повсюду, но наиболее ясно они открылись мне в Латунном городе.

* * *

Август 2010 года. Вечер. Над индийским городом Джамнагар сгустились грозовые тучи. Я сижу в джипе последней модели, которым управляет Сунил Панчматийя – некогда местная звезда крикета, превратившийся в успешного импортера латунного лома. Он объезжает грязные выбоины и бредущий скот, отчего джип раскачивается, подобно судну. «В Джамнагаре 14 фабрик делают ниппели для камер, – кричит он сквозь шум. – Больше всех в мире!»

Я держусь за ручку двери и киваю. За три дня пребывания в этом городе на северо-западе Индии с населением 800 тыс. человек меня неоднократно впечатляло то, что Джамнагар скрепляет мир. Латунные пряжки для ремней, латунные зажимы для ручек, латунные наконечники для шнурков – все производится в Джамнагаре и в бо́льших количествах, чем в любом другом месте на планете, причем – самое главное! – производится из металлолома. Вот почему я здесь: много лет мне рассказывали об этом загадочном месте, где от 3 до 4 тыс. (в зависимости от рассказчика количество менялось) мелких мастерских трудятся над изготовлением разных повседневных вещиц из импортируемого латунного лома.

Добро пожаловать в Латунный город.

Сунил поворачивает направо, и мы останавливаемся в узком дворе, окруженном одноэтажными бетонными зданиями со следами дождей и сажи на фасадах. Лысеющий и слегка грузный мужчина, приближающийся к среднему возрасту, выбегает из одной двери, мчится через двор к другой и жестом приглашает нас присоединяться. Мы вылетаем из машины под дождь, и, пока добегаем до двери, я успеваю заметить латунный лом в углу двора: краны, подсвечники, вазы – примерно то же, что обычно покупал мой отец в Миннеаполисе. Из всех кодовых обозначений ISRI наиболее подходящим мне кажется слово, выбранное для этого материала: Мед. Когда вы смотрите на теплую латунь под дождем, она напоминает грязное золото.

Я оказываюсь в бетонном помещении со слабым зеленоватым светом. Пять худощавых гибких мужчин окидывают меня взглядами со своих рабочих мест за устройствами размером со швейную машинку – щелк-щелк-щелк – расположенными по периметру комнаты. Затем они возвращаются к работе. На полу я вижу кучи кусочков свежеобработанной латуни размером с патрон. «За год они делают два миллиона ниппелей», – сообщает мне Сунил.

Пузатый тип средних лет закуривает сигарету и протягивает мне свою визитку, однако просит не называть его имя. Впрочем, название компании можно: Jayesh Impex Pvt Ltd.

– Мы уже закончили дневную плавку лома, – говорит он, – так что вы можете посмотреть только на производственную часть.

– Сколько лома вы используете? – интересуюсь я.

– Каждый месяц – минимум пятнадцать тонн Меда.

– Откуда берете?

– Иногда от Сунила, иногда от кого-то еще.

Я поворачиваюсь к Сунилу: по моим сведениям, он получает металлолом в основном с Ближнего Востока.

В зависимости от состояния местной экономики и общего состояния мировой экономики импортеры латуни в Джамнагаре доставляют ежемесячно от 300 до 400 контейнеров Меда, большая часть которого прибывает с Ближнего Востока и из Европы. По грубым прикидкам, это 5–7 млн килограммов кранов, кувшинов для омовения, производственных отходов и любых иных предметов из желтой латуни, оказавшихся на свалках, а затем отправленных сюда, в этот город неподалеку от границы с Пакистаном.

Объем импорта латуни у Сунила – умеренный, в месяц он привозит меньше 25 контейнеров, в основном из Дубая. Напротив, крупнейший импортер Латунного города обеспечивает примерно 30 % вторсырья, идущего в Джамнагар, а его источники обнаруживаются на Ближнем Востоке, в Европе, а время от времени даже в Соединенных Штатах. В любом случае и Сунил, и тот парень делают одно: перепродают какие-то доли содержимого контейнеров мелким фирмам вроде Jayesh Impex, у которых не хватает денег самим купить целый контейнер. То же самое делал Джо Чэнь в Гуандуне в конце 1980-х и в начале 1990-х – вот только торговля латунью в Джамнагаре тянется как минимум с начала 1960-х. Однако в Индии, похоже, дела идут немного медленнее. Тем не менее Сунил заверяет меня, что Джамнагар меняется.

Я разглядываю, как работают станки, превращающие маленькие полые трубки в ниппели, которые будут проданы азиатским (главным образом китайским) производителям камер для велосипедов. Дальше камеры будут продаваться в веломагазинах по всему миру.

«Каждый клапан проверяется на качество вручную», – объясняет лысеющий менеджер, провожая меня в соседнюю комнату, где два человека целыми днями берут ниппели за кончик и опускают их в воду. Если появляются пузырьки, ниппель дефектен и отправляется на переплавку. Если пузырьков нет, ниппель можно экспортировать.

Сунил говорит, что рабочим платят от $60 до $80 в месяц – такой цены в Китае не видели уже десять лет, и если не случится полной экономической катастрофы, то и не увидят.

«Бизнес “зеленый” на сто процентов, – объясняет менеджер, говоря о ниппелях из металлолома, переплавленного в угольной печи без фильтров. – И он развивается. В городе есть 15–17 таких производителей ниппелей, как мы».

Утром Сунил везет меня по многолюдным, извилистым, до невозможности запутанным улочкам центра Джамнагара. Я не так долго в Индии, и, по моим ощущениям, нас как будто несет поток цветных сари и тюрбанов, а вокруг дикая смесь колониальной архитектуры, храмов, бетонных зданий 1970-х годов и мотоциклов. Затем мы внезапно оказываемся на прямых грязных проулках построенного в 1960-е годы промышленного парка GIDC (Gujarat Industrial Development Corporation). Мотоциклы, скутеры и редкие велосипеды стоят в ряды вдоль дороги и перед мощными бетонными зданиями полувековой давности. Когда Сунил паркуется у фабричной стены, я вижу негустой, но заметный дым, висящий над районом.

«Я начинал здесь», – говорит Сунил, когда мы выходим из машины. Но поскольку он – бывшая звезда, то добавляет: «После крикета». Ему около 45, в джинсах и шелковой рубашке он выглядит киноактером. Насколько я могу судить, у него нет природной склонности к такому бизнесу, но его семья торгует латунью, так что в итоге к этому пришел и Сунил.

Через открытый дверной проем я вижу кучу лома, а за нею – двух мужчин, двуручной пилой разделывающих блок цинка размером с холодильник. Один толкает, другой тянет, опилки летят на подстеленный кусок мешковины, позже их соберут. Умопомрачительное зрелище, но в общем ничего нового. Четырьмя годами ранее я наблюдал в Мумбае парней, которые вручную пилили куски меди размером с телевизор.

– Латунь состоит из меди и цинка, – напоминает мне Сунил, – но такие блоки слишком велики и не помещаются в печах Джамнагара. Вот их и приходится резать.

– Можно ли прожить за счет такой работы?

– Скорее всего, ребята – эмигранты из Пенджаба, – отвечает он мне, затем бросает им пару слов на неизвестном мне языке, и они кивают. – Они посылают деньги домой. Это лучше, чем работать на поле. Уверен, что они неграмотны.

Сунил говорит, что в GIDC находятся 1100 латунных компаний, и, пока я иду по грязным улицам, уворачиваясь от ветхих грузовичков со старыми кранами или только что изготовленными латунными прутками, я не вижу причин не верить ему и всем прочим, кто рассказывал мне о Джамнагаре. На каждом участке и на каждом углу есть человек с грубым мешком, набитым желтой латунью.

Из здания за грязной дорогой появляется пузатый мужчина в белых брюках и полосатой бело-голубой шелковой рубашке; когда он замечает мое белое лицо – редкость в этих местах – он подзывает меня взмахом. Я обычно принимаю такие приглашения, но не знаю, как воспримет это Сунил. Оборачиваюсь на него и вижу улыбку, будто они давно знакомы.

– Когда я начинал заниматься металлоломом, мы с ним были соседями. Пошли.

Пузатого мужчину зовут Правинбхай Тимбадиа, а результат деятельности его компании Jai Varudi Enterprises наполняет дымом и огнем тесное помещение. Когда мои глаза приспосабливаются, я вижу человека в шлепанцах, он стоит над отверстием в полу, а там горит белое пламя. Человек наклоняется и опускает в отверстие ковш, а затем поднимает его к ящикам с формами, ожидающими, пока в них застынет металл.

На другом конце помещения молодые парни открывают остывшие ящики и вынимают нечто, напоминающее гребень для волос с зубцами длиной в фут[47] и толщиной с карандаш. Эти зубцы отрезают, полируют в уголке и продают на фабрики, которые плавят их или делают товары, расходящиеся по всему миру.

Тимбадиа предлагает мне место за своим письменным столом под несколькими распределительными щитами сомнительного вида и несколькими пыльными, но все еще красочными изображениями индуистских божеств. Я вижу тщедушных мужчин, они сыплют песок в ящики с холодными формами и уплотняют его босыми ногами – всего в паре шагов от раскаленного добела отверстия в полу. На другой стороне комнаты куча Меда, ожидающего погружения в огонь. Горячий воздух наполнен сажей, которая мешает дышать. Мне тяжело вдыхать; не могу даже представить, каково там находиться целую восьмичасовую смену, а тем более всю жизнь.

Во время моего визита в страну я общался со многими руководителями более серьезных перерабатывающих компаний, и они заверяли меня, будто экологические организации Индии не станут мириться с подобным положением дел. Один, находящийся недалеко на той же улице, указал на бизнес Тимбадиа – и на дым – и пообещал мне, что в 2015 году, если я вернусь в Джамнагар, «загрязнений такого рода уже не будет». В Джамнагаре будут современные латунные фабрики.

Что же тогда произойдет с Тимбадиа?

«Джамнагар растет. Будут другие возможности».

Тимбадиа предлагает мне маленькую холодную бутылочку колы с торчащей из нее соломинкой и говорит – через Сунила, переводящего с гуджарати[48], – что в день он переплавляет примерно 1200 кг лома в латунные стержни, которые продает мелким производителям в Джамнагаре. Всего у него получается $2 тыс. в месяц, а в местных условиях это чертовски хорошие деньги.

Когда я спрашиваю, откуда он получает лом, Сунил улыбается и отвечает: «Дубай». Я не удивлен, но на краткий миг поражаюсь контрасту между этим помещением и пустыми улицами современного мегаполиса в пустыне. Если бы Дубай не был таким богатым, если бы не любил импортные индийские манго и прочие товары с этого субконтинента, Джамнагару пришлось бы искать лом в другом месте.

Пока рабочие за его спиной трудятся в дыму и пару, Тимбадиа в порыве энтузиазма начинает рассказывать мне о планах расширения. В следующем месяце он собирается в Портленд (штат Орегон) для встречи с кузеном, владельцем франшизы кофейни Dunkin’ Donuts[49], в надежде начать бизнес экспорта металлолома в Индию. «Я думаю, что там есть хорошие возможности, – говорит он мне. – Джамнагару надо больше лома».

Позже Сунил говорит мне о своем скептическом отношении к плану Тимбадиа; я вздыхаю с облегчением, поскольку, честно говоря, я с ним солидарен. Инициатива Тимбадиа достойна восхищения, но даже будь у него деньги (и прибыль от Dunkin’ Donuts тут не повредит), он быстро поймет, что даже опора на семейные связи не сможет преодолеть одно простое обстоятельство: доставка в Китай будет намного выгоднее, чем доставка в Джамнагар.

Когда мы проезжаем по городу, Сунил везет меня мимо огромной открытой площадки, которую его семья недавно купила в GIDC3 – третьей части промышленного парка Gujarat Industrial Development Corporation. Он рассказывает о своих больших планах, в том числе – о строительстве современной технологичной медеплавильной фабрики, способной состязаться с теми, что уже строят его друзья и конкуренты. По его мнению, время угольных печей в Латунном городе подходит к концу. Город становится слишком богатым, и правительство больше не желает с ними мириться.

Я спрашиваю, где он будет брать металл.

«У меня новый офис в Дубае, – отвечает он. – Там буду».

Сунил гордится своей цепочкой поставок на Ближнем Востоке, но за пять дней, проведенных в Джамнагаре, я узнаю о его желании покупать и получать лом из Соединенных Штатов – Саудовской Аравии Вторсырья. Раз или два он спрашивает, не могу ли я познакомить его с несколькими американскими предприятиями, которым было бы интересно вести с ним бизнес. Я отказываюсь, объясняя, что не хочу напрасно тратить чье-то время. «Даже если вы сможете договориться о цене, – говорю я ему, – стоимость перевозки убьет сделку». Он молча кивает, но на его окаменевшем лице читается разочарование, ведь он не хуже меня в курсе сокровищ американских баз.

Лето 2011 года. Утро. Я в том месте, где мне нравится быть, – в Саудовской Аравии Вторсырья. Быстро иду вдоль алюминиевых радиаторов, кабелей и рам, сложенных в четыре-пять ярусов на базе металлолома. Меня сопровождает Дэвид Симмонс, дюжий управляющий базой Alpert & Alpert. «Чистый магний, магний с железом, магниевые составы для вспышек», – сообщает он, пока мы петляем между различными видами магниевого лома. Затем мы оказываемся у алюминия. «Алюминий с железом, триста пятьдесят шесть, поршни»[50].

Я киваю, будто знаю, на что он показывает. Но, честно говоря, мы двигаемся очень быстро, и я постоянно разрываюсь между желанием делать записи и осматриваться. А картина открывается очень интересная: мы находимся в сердце базы Alpert & Alpert площадью в три гектара с самым широким ассортиментом металлолома, который я когда-либо видел. Возможно, это не самая большая база в мире (тут с большим отрывом лидирует одна китайская), но она самая разнообразная. Если однажды я проснусь утром и мне вдруг вздумается посмотреть на фотографии стопки рамп[51] из магниевого сплава (используются при погрузочных работах, код ISRI – Wood (Древесина)), я обращусь к Alpert & Alpert. Точно так же, если мне захочется узнать текущую цену на лом тарелок[52], то у них найдется не только цена, но и несколько бочек, готовых к отправке.

Однако здесь мало людей. Да, конечно, персонала достаточно, чтобы принимать, обрабатывать и отправлять все это вторсырье. Но по сравнению с переполненными индийскими или китайскими базами тут обходятся минимумом. Мы ходим между рядами бочек и тюков, не видя ни одного человека. Одна из причин – стоимость рабочей силы в США. Зарплата, страховка и прочие связанные расходы таковы, что Правинбхай Тимбадиа мог бы оплачивать трехмесячный труд всех работников за одну зарплату на базе Alpert & Alpert. Если стоимость рабочей силы в Индии когда-нибудь достигнет хотя бы четверти от уровня Лос-Анджелеса, направление потоков металлолома наверняка изменится. Но при наличии 1,2 млрд жителей, постоянной нехватке рабочих мест и потрясающе низкой (по стандартам США) стоимости жизни в ближайшее время это вряд ли произойдет.

Дэвид ведет меня к большому складу, где хранятся дорогостоящие жаропрочные сплавы. «Хастелой, титан, тантал»[53], – монотонно говорит он, показывая на заполненные ящики.

– Дэвид?

Дэвид поворачивается к стройному, величественно выглядящему, крайне вежливому человеку лет 25 – азиатской внешности, в камуфляжных штанах и дорогом вязаном коричневом джемпере.

– Да, – кашляет он. – Что такое?

Молодой человек дергается от резкого вопроса Дэвида, но он слишком утончен и хладнокровен, чтобы отступиться от своих намерений. Он тут явно не на своем месте: у него небольшой блокнот в кожаном переплете – такого рода вещь, вероятно, никогда прежде не появлялась на базах металлолома. Его интересует вопрос об элементах в «некоторых сплавах».

Дэвид склоняется над дорогим блокнотом с аккуратным плотно написанным – с моего места видно – текстом.

– Окей, – говорит он. – Вот это верно, вот это нет.

Еще несколько мгновений он исправляет химические записи молодого человека, а затем ведет меня «к латуням» и сообщает, что нам встретился «сын одного действительно крупного предпринимателя [в Азии], занимающегося металлургией; семья отправила его сюда учиться бизнесу».

Пока мы с Дэвидом двигаемся дальше, я оборачиваюсь и вижу, как молодой человек садится на перевернутое ведро, кладет ногу поверх другой и тщательно записывает в блокноте указания Дэвида. Да, пожалуй, молодому человеку самое место в офисе, а не здесь.

Между тем Дэвид опускает руки в коробку с желтыми латунными вентилями.

– Похоже, помесь[54], – говорит он мне и проводит магнитом над тем, что держит. – Точно.

– Помесь? – я не совсем его понял, но он уже отошел.

Через несколько ящиков он показывает мне контейнер, наполненный разбитыми тарелками, а чуть дальше – коробку с латунными вазами размером с пивную кружку, дешевыми на вид. У моей бабушки в подвале валялись кучи похожих вещей, которые работники утащили со склада, а она, в свою очередь, украла их у работников.

– Индийская работа. Мы иногда отправляем им Мед, – объявляет Дэвид. – Они возвращают нам его в виде ваз. Все идет по кругу.

Глава 6

Грязная жара быстрорастущего города

Когда я был молодым, наша семейная база-свалка, случалось, покупала по 40–50 автомобилей в день. В основном мы их разбирали: вытаскивали двигатели, отрывали колеса, а потом расплющивали в плоские металлические блины, пригодные для отправки на сталелитейный завод North Star. Помню, как эти машины появлялись на дворе: на одних приезжали владельцы; другие притаскивали на буксире; большинство же привозили на грузовиках-платформах. Бабушка проверяла через окно офиса права владения и выплачивала деньги в соответствии с массой стали в автомобиле.

Не все машины шли в утиль. Порой люди по непонятным причинам бросали вполне исправную машину, а иногда избавлялись от автомобилей с совершенно «живыми» шинами, колпаками, дверцами, хромированными бамперами и другими деталями, которые годились для повторного использования. Мы все равно их плющили – мы же были базой по утилизации, а не автосервисом – однако отец позволял работникам снять неповрежденные части и забрать домой (они бы и без разрешения все равно забирали). После работы я видел эти части – бамперы, рулевые колеса, трансмиссии – на задних сиденьях и в кузовах пикапов, отправлявшиеся в путь к реинкарнации.

Американская индустрия вторсырья в основном занимается не повторным использованием, а отправкой в переработку. Но в США не всегда дела обстояли таким образом: мой прапрадед искал то, что можно было начистить и перепродать. А уж в развивающихся странах, куда идет много американского лома, в Китае, в Индии, по всей Азии и Африке импортеры, открывая прибывший контейнер с металлоломом, перво-наперво ищут то, что можно починить и перепродать, и только потом думают о переплавке. В конце концов, молоток стоит больше в виде молотка, а не в виде куска стали. Однако в странах, где отходы делятся всего на две категории (одни попадают в контейнер для вторсырья, а другие – в контейнер для мусора), это различие в основном утеряно.

Где же контейнер для повторного использования?

Разумеется, на вашей кухне такого контейнера нет. Он неуместен в одержимом идеей морального устаревания обществе, где многие люди просто не могут себе позволить пользоваться четвертым айфоном, когда в мире уже выпустили пятый. Но это не означает, что такого контейнера вообще не существует. Просто он располагается в развивающихся странах, где старые вещи, ранее принадлежавшие американцам, европейцам и японцам, ремонтируются и получают новую жизнь. Такая практика может вдохновляться бедностью, но прагматизм превратил ее в индустрию.

Тайчжоу – многомиллионный город, расположенный в 265 км к югу от Шанхая, – возможно, сердце китайской индустрии повторного использования. Я отправился в его порт, чтобы посмотреть, где все начинается, но тут мало что напоминает о повторном применении чего бы то ни было. Между судами, пришвартованными к пирсам, и новыми роскошными высотными зданиями у бетонных проходов к причалам находится огромная бетонная площадка шириной с футбольное поле[55] и длиной метров 400. Дни напролет люди сметают с этого бетона крохотные металлические фрагменты между длинными (в 35 м) кучами металла (там все: от дверей холодильников до автомобильных тормозов), которые возносятся на пятиметровую высоту. Эти груды выглядят как мусор – даже для моего пристрастного глаза. Однако с ними обращаются определенно не как с мусором. Перед каждой стоит столбик высотой по пояс с написанным от руки текстом в рамке. В тексте указаны люди или фирмы, купившие эту кучу, и дата прибытия ее содержимого в порт. Поблизости обычно есть хибарка размером с уличный туалет, где сидит охранник, ждущий грузовики, которые должны забрать кучу на сортировку.

Каждая из куч весит 600–800 т, и это лучший японский экспортный товар для растущего предприимчивого мегаполиса в 6 млн жителей. Владельцем той груды, которой я восхищаюсь, является Ши Тун Цюй – худощавый мужчина под 40, с жесткими чертами лица, в больших дизайнерских солнечных очках, одетый в серую рубашку поло, новые голубые джинсы и сияющие черные туфли. Куча металла обошлась ему в $400 тыс., выплаченных авансом, и в стоимость полета в Японию, где он контролировал погрузку металла на баржу. Он совершает такие поездки четыре-пять раз в месяц. Но они окупаются: такую прибывшую в Тайчжоу кучу он реализует за наличные за пару недель, и прибыль обычно составляет 10 %.

Повторяйте это 30 или 40 раз в год – и вы обязательно немного заработаете.

Я здесь в качестве гостя Дэвида Чиао – американского торговца металлоломом тайваньского происхождения (и вице-президента базирующейся в Атланте группы Uni-All Group). Они с Ши – партнеры по предприятию, где обрабатывают металл, который Чиао покупает по всему миру (кроме Японии – этим рынком Ши занимается сам). Дэвиду около 55, но в нем есть мальчишеское любопытство, характерное для людей, занимающихся вторсырьем. Конечно, он работает ради денег, но он явно очарован тем, как старый металл – будь он с домашней базы в Атланте, из его любимых мест в Скандинавии или с японской свалки – превращается во что-то новое и блестящее.

Ранее в тот день, когда мы ехали в поезде из соседнего Нинбо, он сказал мне то, что я потом обдумывал все утро:

– Мне один клиент сказал, что Иу, производственному узлу рядом с Тайчжоу, ежемесячно нужно пятьсот тонн латуни на штифты для зажигалок.

– Штифты?

– Да, такой махонький кусочек латуни внутри зажигалки, который помогает воспламенению.

– В самом деле? – спрашиваю я.

– Подумайте, сколько зажигалок используется в мире каждый месяц.

Я оглядываюсь, когда мы уходим от причалов: там лежит 20 таких груд, как у Ши. Над ними видны панорамные окна новых роскошных высоток. Подозреваю, однажды владельцам захочется, чтобы под их окнами не было металлолома.

Ши сажает нас в свой BMW X5 mini-SUV и везет по путанице улочек, окруженных маленькими, похожими на бараки зданиями, которые Дэвид называет «типичными китайскими домашними заводиками». Внутри могут оказаться небольшие угольные печи, где металлолом переплавляют в простые новые вещи. Мои глаза ищут дым, но находят холмы, когда-то использовавшиеся для сельского хозяйства, но сейчас заросшие полуживой виноградной лозой. Все фермеры сейчас занимаются бизнесом.

В центре Тайчжоу нет башен-небоскребов – пока. Но есть активное дорожное движение, и я понимаю, что мы двигаемся в сторону центра. А вот все четырех– и пятиэтажные торговые центры, офисные здания и, возможно, жилые постройки выглядят в тусклом утреннем солнце одинаково. Почти все они покрыты рекламными щитами, а большинство щитов, похоже, относится к производству или строительству.

Тайчжоу вкалывает.

Десять утра. Мы поворачиваем налево, и боковые улицы внезапно заполняются транспортом.

– Рынок вещей повторного использования, – говорит мне Дэвид с переднего сиденья BMW, кивая в сторону туманной неразберихи у здания, оклеенного рекламными щитами. – Сюда.

Для меня тут все сливается воедино, но, по словам Ши, это центр города. Ши высаживает нас с Дэвидом на обочину и отправляется искать место для парковки. Мы вдвоем шагаем сквозь сигналящий и толкающийся транспорт в грязную жару быстрорастущего города. Дэвид ведет меня через улицу, от торгового центра к уголку, где два подростка в грязных шлепанцах стоят среди электроинструмента, отверток, кучи медного провода, нескольких стальных ящиков размером с противень, в которых явно лежит что-то серьезное, и различных вещей, которые я попросту не могу опознать.

Пока мы смотрим, мальчики медленно собирают из этих частей – хлама – электромотор, который можно подсоединить к водяному насосу для поля, сверлильному станку на фабрике, электрогенератору за домом или к карусели. Подобный процесс я наблюдал в Индии и других развивающихся странах: здесь сообразительные техники-самоучки неплохо зарабатывают на жизнь, ремонтируя и восстанавливая вещи, выброшенные состоятельными людьми.

Это не побочный бизнес, не маленькая ниша. «Тайчжоу построен на повторном использовании, – говорит мне Дэвид. – И правительству это нравится. Большие деньги». Насколько большие, неясно: никто в Китае и где бы то ни было не отслеживает, сколько металлолома попадает не в жадные печи, а на рынок повторного применения. Но если рынок, где мы были, считать индикатором – а вокруг еще минимум два квартала таких индикаторов, – то сумма определенно значительна.

К нам присоединяется Ши, и мы шагаем через улицу к узкому входу на рынок. Проход тянется до участка, загроможденного с обеих сторон аккуратными рядами начищенных электромоторов размером от кулака до бочки, предназначенных в основном для фабрик вокруг Тайчжоу. Но есть и другие: шумный мотор может быть у чего угодно механического – вентилятора, машины для сладкой ваты, генератора домика для подледной рыбалки, и по всему миру используются сейчас миллионы таких двигателей. Значительная часть электромоторов на рынке оказалась после того, как их выбросили в Японии (японским владельцам проще купить новый, чем ремонтировать старый), однако Тайчжоу получает миллионы моторов и из США, Европы, Австралии. То, что можно отремонтировать в Тайчжоу, в конечном счете попадает сюда, на рынок подержанных вещей; то, чего отремонтировать нельзя, разделяют на отдельные элементы и переплавляют.

Пока мы прогуливаемся между палатками, мы замечаем трех инженеров в синих комбинезонах, которые приехали с фабрики, производящей колеса. Сегодня днем сгорел двигатель одного из станков, и они хотят найти тут дешевую замену. Ши говорит, что прибыль у перекупщика – 100 %. Тот, кто выкинул двигатель в США, Японии или Европе, не получил ничего.

«Американский стиль, – говорит, усмехаясь, Дэвид. – Покупать новое вместо того, чтобы использовать повторно старое».

Было время, когда американцы тоже ценили подержанные электромоторы. Они ремонтировали сгоревшие двигатели и выбрасывали их в утиль только тогда, когда чинить было уже нечего. По сути, до начала 1970-х годов американские свалки платили рабочим за разборку электромоторов и вынимание оттуда медной обмотки. Оттуда медь шла к торговцам медью и латунью, а сталь – на сталелитейные заводы. Но во второй половине XX века стоимость труда в США выросла вместе с уровнем жизни, и стоимость разделки мотора превысила цену получаемых из него меди и стали. В то же время сталелитейные заводы отказывались переплавлять вещи в сборке, поскольку медь загрязняет и ослабляет сталь; а предприниматели, занимающиеся медью, не интересовались предметами, в основном состоящими из стали. В результате к концу 1970-х американская глубинка была завалена кучами электромоторов (основные источники – фермы и оборудование на них). Свалки складировали их или закапывали. Другими словами, ситуация складывалась максимально плохо: ни переработки, ни повторного использования.

Таким образом, еще совсем недавно, в конце 1980-х, американские двигатели практически не приносили пользы – в Северной Америке. Часто китайские торговцы ломом могли получить их вообще бесплатно (а люди на свалках, отдававшие моторы, смеялись над якобы глупыми азиатами). Затем двигатели отправлялись в Китай, там их ремонтировали и использовали повторно или платили по $50 в месяц людям, разбиравшим на части не поддающееся ремонту. Оставшаяся медь продавалась по ценам, которые в то время начинались с $1. Задумайтесь: в 1980-е годы вы могли бесплатно получить то, что в Китае стоит свыше $10 тыс. Сколько вещей стоят в 2012 году в 50 раз дороже, чем они стоили в 1988 году? Если не считать акций интернет– и IT-компаний, не могу придумать ни одной. И тем не менее я гарантирую вам: на Уолл-стрит не найдется ни одного аналитика, отслеживающего китайские цены на электродвигатели за последний год, не говоря уже о двух десятилетиях.

Мы с Дэвидом и Ши продолжаем обходить киоски продавцов. Одни ремонтники специализируются на мелких двигателях, другие – на высоких и узких; некоторые занимаются моторами размером со стол, а некоторые – отчищенными деталями. Мы поворачиваем за угол в другой проход, также полный моторов, и видим палатку, где торгуют восстановленными шестернями – от маленьких, размером с чайное блюдце, до крупных, с большую пиццу. Напротив них в той же палатке лежат цепи – большие, промышленные, похожие на велосипедные, они соединяют моторы с тем, что они должны приводить в движение.

Внезапно я осознаю, что продавцы в этих коридорах, где продают вещи, которые приводят в движение другие вещи, женщины. Все. Они сидят босиком, вяжут и болтают, и мне кажется, им скучно, а временами немного горько.