Беседы с Ли Куан Ю. Гражданин Сингапур, или Как создают нации

Годы, опасные для жизни (отношения с Индонезией)

Ли смеется, но за его смехом слышна гордость, которую вполне можно понять. Иной раз может показаться, что упомянутая только что транспортная компания, этот флагман национального бизнеса, удостаивается такого числа международных наград, какое здесь получают только сингапурские студенты на математических и прочих научных олимпиадах. А ведь Singapore Airlines отнюдь не сразу стала одним из лучших авиаперевозчиков в мире. Потребовались тяжкая работа и стремление к совершенству. Судя по всему, персонал компании не давал себе поблажки ни на минуту, поскольку все время чувствовал, как ЛКЮ дышит им в спину.

Несколько лет назад пилоты этой авиакомпании потребовали повышения зарплат и пригрозили забастовкой. Администрация на эту угрозу не поддалась. Назревшая забастовка могла бы поставить под вопрос двусмысленную репутацию Сингапура как страны, где порядок главенствует над законом. Но забастовка не состоялась. Обе воюющие стороны были одна за другой приглашены в кабинет ЛКЮ, где состоялись долгие и страстные беседы. Никаких забастовок в Singapore Airlines не происходит до сих пор.

Сильный человек находит способ, как добиться цели, слабый лидер находит себе оправдания. Не сохраняя верности никакой идеологии, ЛКЮ исполнен почтения к тем людям, которые умеют добиваться результатов. Он преклоняется перед теми западными лидерами, которые эффективно служат своей стране, невзирая на жестокий прессинг со стороны скандальных демократических институтов, но он также уважает генералов-узурпаторов, которые упорно гнут свою линию, не обращая внимания на придирки узколобых западных правозащитников. Он уважает только те формы государственного управления, которые демонстрируют свою дееспособность. Только один политический строй вызывает у него однозначное неприятие – это коммунизм. И дело не в идеологических позициях, а просто в уверенности, что этот строй не способен эффективно работать ни при каких обстоятельствах.

Его отвращение к коммунизму – это не столько отрицание марксистских идеалов, сколько неприятие жесткой ленинской практики. Если какая-либо идеология ведет к положительным результатам на практике, Ли не будет иметь претензий. Какой-нибудь режим, установленный военной хунтой, не заслужит его осуждения, если при нем народ живет в благополучии.

Его конфликт с правящими в Мьянме (Бирме) генералами определяется не тем, что это сильные личности, а тем, что они просто «идиоты, демонстрирующие силу». Так он это сформулировал в интервью, которое в 2007 году давал мне и профессору Джеффри Коулу из университета Южной Калифорнии. Они столь бестолково распоряжаются богатой ресурсами бирманской экономикой, что мы просто кожей чувствовали желание Ли дотянуться туда своими руками и показать этим придуркам, наряженным в генеральские мундиры, как нужно делать дела. В свое оправдание эти генералы могли бы сослаться лишь на еще одного умника в военной форме, которому нельзя доверить ничего крупнее уличной овощной лавки. Это правитель Ливии Муаммар аль-Каддафи. При малочисленном населении эта страна располагает такими запасами нефти, какие и не снились компании Mobil, – и притом здесь десятилетиями царят грязь и нищета.

Я с почтением смотрю на этого знаменитого политического деятеля, на его волосы, которые когда-то были черны как смоль, смотрю в его глаза, которые так и не утратили этой яркой черноты. Он провел в кресле премьер-министра 31 год (а потом еще два десятилетия в роли как бы консультанта и подсказчика). Эти глаза видели в людях столько доброго и столько дурного. И доброе и дурное видели они и тогда, когда заглядывали в собственную душу.

Среди тех генералов, которые со всех сторон окружали его страну, самым сильным по праву считался индонезийский генерал Сухарто. Этот властный человек скончался в возрасте 87 лет 27 января 2008 года, когда в Джакарте было, как всегда, душно и сыро. Его тело еще не успело остыть, а в западных СМИ уже звучали заезженные штампы об этом жестоком и коррумпированном диктаторе.

Его критики старались не вспоминать, что за три десятилетия, когда правил этот яванский вояка, в стране имело место не только издевательство над человеческими правами, но и упорное строительство новой нации. В свое время голландцы слепили эту страну, не подчиняясь какой-либо геополитической логике, то есть просто в преступной беспечности. Потом они стремительно, в одночасье покинули здешние края, бросив эти искусственно склеенные воедино земли, напоминающие Югославию полной бессмысленностью своей политической структуры.

Мне было интересно, что думает сильная личность Ли о находившейся по соседству сильной личности Сухарто.

И я сказал: «Помню, когда умер Сухарто, почти все вокруг с облегчением перекрестились и сказали: „Попутного ветра! Наконец-то вздохнем свободно без этой старой калоши с его коррумпированным семейством!“ И тут встали вы и сказали: „Постойте, одну минутку!“ И вы произнесли о покойном несколько добрых слов. Это было так похоже на вас. Ведь вы могли бы и промолчать, но предпочли все-таки огласить свое мнение».

Ли снова возится со своей грелкой, которая никак не хочет встать так, как от нее требуют. «Знаете, о человеке нужно судить с учетом его положения в обществе, понимая, откуда он пришел и каковы были его цели, его замыслы. Это был фермерский сын. Он вступил рядовым в японские территориальные войска, дослужился до капрала или чего-то в этом роде. Во время борьбы за независимость он всплыл на поверхность как лидер одной из сил, противостоявших голландцам, которые в те годы пытались вернуться на эти земли. Затем он примкнул к официальной армии. Не забывайте, что он так и не получил даже среднего образования. Его представления о себе и своей стране были очень просты – он чувствовал себя султаном всех султанов и как таковой считал себя вправе свободно одаривать родственников и друзей всем, в чем они нуждались».

Хм, словечко «султан», которому место то ли в чулане, куда сваливают всякий исторический хлам, то ли в диснеевской мультяшке, – это слово, если стереть с него пыль, вполне наглядно высвечивает контуры тамошнего традиционного политического мышления.

Тем временем Ли продолжает: «Но, невзирая на все это, невзирая на повсеместное взяточничество, на неэффективную структуру управления, унаследованную у голландцев, которые так и не удосужились привести ее в порядок, во всей этой неразберихе ему пришлось импровизировать прямо в пути. Каждый из его министров строил под себя свою собственную администрацию, как бы собственную империю, но при этом страна куда-то двигалась. Все эти перемены носили лоскутный характер, затрагивая Яву и еще несколько мест вроде Медана, Макассара или Бали, но он по крайней мере вернул всех на землю после хаоса и гиперинфляции эпохи Сукарно (это был его коммунистический предшественник)».

Я спешу согласиться: «Да, и еще он не позволил коммунистам взять верх. В ваших глазах это должно выглядеть весомым достижением».

Ли выражает энергичное согласие: «А ведь все могло бы покатиться в другую сторону, и тогда в этом регионе нам грозили бы крупные неприятности. Они ведь собирались поделить этот архипелаг (а в нем насчитывается больше 17 000 островов) между Китаем и Сукарно. Это было частью договора, но в конце концов китайцы вмешиваться не отважились. На серьезную помощь им не хватило ресурсов – по сравнению с американцами, которые поддерживали Сухарто. Вот так он и пришел к власти».

Выживание. Когда тебе суждено жить на маленьком островке с населением в четыре с небольшим миллиона, а у тебя прямо над головой нависает этот колосс на глиняных ногах, колосс, состоящий из 17 000 островов, населенных 241 миллионом людей, – в такой ситуации нужно быть особенно щепетильным, трактуя доступные факты и выстраивая историю собственной страны. ЛКЮ не станет вам возражать, если вы пуститесь в рассуждения о попранных в Индонезии правах человека, о преступлениях, совершенных за три десятилетия под властью Сухарто. Он всего лишь попросит вас вообразить, что было бы тут с правами человека, если бы, скажем, в Индонезии поставили у руля какого-нибудь Ким Чен Ира с северокорейскими замашками.

Как считает Ли, Америка, поддержав Сухарто, поступила очень мудро. Это было меньшее зло, спасшее Индонезию от коварных объятий коммунистического мира. Как мы уже говорили раньше, он сохраняет уверенность, что вмешательство США во вьетнамскую ситуацию, которое в Америке подвергается единодушному осуждению, подарило Юго-Восточной Азии необходимую передышку, время собрать силы в единый антикоммунистический фронт.

Ли видит нашу ситуацию так. Вот Америка совершает какое-то весьма благое дело. Затем по совершенно непонятным причинам забывает о том, что было сделано. И наконец, что уже совсем ни в какие ворота не лезет, буквально уничтожает и дискредитирует плоды своих трудов. Иной раз трудно даже понять, какими глазами главная политическая фигура нашей страны смотрит на фокусы, вытворяемые американскими дипломатами, – это повод то ли для раздражения, то ли для смеха.

ЛКЮ вспоминает 1997 год и администрацию Клинтона: «Я убежден, что Мадлен Олбрайт (бывший госсекретарь США) и Ларри Саммерс (бывший зам в министерстве финансов при администрации Клинтона) абсолютно ничего не знали об истории Индонезии. Они были глубоко не правы, желая использовать кризис (имеется в виду азиатский финансовый кризис 1997 года) для свержения Сухарто».

Ли говорит, как Международный валютный фонд при поддержке министерства финансов США наложил на генерала Сухарто весьма обременительные условия, требовавшие повышения ставки налогообложения. Эти меры, которыми оговаривалась помощь со стороны МВФ, могли существенно ускорить крушение генеральской диктатуры. Тут же он в ярких подробностях рассказывает о провокационных заявлениях Саммерса, которые в какой-то момент повлекли за собой взрыв паники на продовольственных рынках Джакарты.

«Итак, я велел моему премьер-министру Го Чок Тонгу, чтобы он позвонил Биллу Клинтону и сказал – смотри, эти безответственные заявления чреваты паникой по всей Индонезии. Не лучше ли было бы кого-нибудь туда послать, чтобы он успокоил общественность и убедил публику, что все пока еще не так плохо. В общем, они послали туда Камдессю (имеется в виду глава МВФ Мишель Камдессю) и Ларри Саммерса, но до приезда в Индонезию Ларри Саммерс заглянул, как мы договорились, ко мне в Сингапур. Об Индонезии он не знал абсолютно ничего».

Тут снова включаюсь я: «Все равно такие вещи их не останавливают. Мы ведь обычно даже не знаем, о чем идет разговор, и никакие рассуждения не отвадят Америку от желания всех поучать».

Он опять печально кивает головой: «Совершенно верно. Саммерс погостил у меня один вечер. Мы беседовали часа два с половиной в присутствии Го Чок Тонга. В конце концов он сказал, что у них там нет необходимого согласия (то есть в правительстве, которое требует, чтобы Сухарто незамедлительно отошел от власти). Я сказал, что они там просто с ума сошли. Они же сами раскручивают эту заваруху. А нужно именно согласие. Сухарто – жалкий старик. Ему осталось всего несколько последних шагов. Вот-вот он поставит вместо себя толкового заместителя, вице-президента, который аккуратно примет власть и не спеша начнет распутывать все те узлы, которые понавязал старый генерал.

А вот Саммерс думал совсем по-другому. Он явился в Индонезию, они там объявили свои условия, а Сухарто отказался их выполнять. После этого западные банкиры и управляющие из разных фондов вывели свои деньги, а это повлекло за собой обвал экономики. И вот теперь уже десять лет они распутывают то, что натворили».

Несколько разгорячившись, он продолжает: «А теперь США заявляют, что Индонезия стала третьим по размеру демократическим государством мира. Они прямо раздуваются от самодовольства, но тут приходят террористы и наносят ответный удар. Все возвращаются с небес на землю. Если вы прямо-таки третья демократия в мире, кто вам мешает переловить всех этих террористов, чтобы они не плодили новых молодых фанатиков в своих медресе?»

Он смеется и качает головой: «Естественно, как все и ожидали, у Сухарто случился очередной сердечный приступ. Он же был старик, и жена его давно умерла. Жизнь ему была уже не в радость. И поговорить ему было не с кем, не с кем посоветоваться. Он бы и сам сошел со сцены (без всякой помощи со стороны США), а дела принял бы его вице-президент. Тогда всю систему можно было бы постепенно изменить. А так – от удара, нанесенного Америкой и Валютным фондом, система просто рухнула. Новый президент, Хабиби, развел там полный бардак. Следующий, Гус Дур, эту ситуацию только усугубил. Только при Мегавати все стало как-то успокаиваться. Сейчас СБЮ (это инициалы нынешнего президента) все немного подправил, но там еще непочатый край работы».

Это повествование было просто захватывающим. И при этом, как ни смешно, Ли считает себя страстным приверженцем Америки (и это безусловно правильно).

Я спрашиваю: «Неужели мы, американцы, так безнадежны?»

«Нет, все дело портят некоторые мелкие отморозки в американской администрации. Когда я имею дело с людьми, облеченными настоящей властью, картина совсем другая. Даже Билл Клинтон под конец появился здесь (после неприятностей с Майклом Фэем, которые имели место в 1995 году) и заключил соглашение о свободной торговле между США и Сингапуром. Это начинание было завершено в эпоху администрации Буша при содействии нынешнего президента Всемирного банка».

Я добавляю: «Клинтон с каждым годом все лучше смотрелся в роли президента. К концу второго срока он совершил множество добрых дел, особенно в сфере международных отношений. Может быть, нам стоило бы отказаться от этого правила, когда президентом можно быть всего лишь два срока».

«Это пусть решают американцы. Я их совсем не понимаю».

На его взгляд, американская демократия хороша просто потому, что эффективно действует. Это противоположно рассуждению, что она действует, потому что хороша. Посмотрим на ситуацию под таким углом: в Сингапуре очень низкая детская смертность и высокая продолжительность жизни. На здравоохранение здесь расходуется 4 % от национального дохода. В США эти расходы составляют 17 %. Вот мне и думается: не лучше ли было бы, если бы в Америке действовала система, больше похожая на сингапурскую?

Я нарушаю молчание: «Если вы не хотите говорить об этом, поехали дальше».

Он продолжает: «Американцы не желают менять свою конституцию, потому что тогда сразу найдется много новых охотников откусить от нее еще по кусочку. Они полагают, что деятель наподобие Рузвельта, отсидев на посту три или четыре срока, станет уж совсем неуправляемым».

Не будем здесь упоминать такую фигуру, как Джимми Картер, которого Ли, по-видимому, вообще на дух не переносит.

Я чуть не забыл отметить, что, когда генерал Сухарто умирал в больнице, мало кто из зарубежных политиков заехал с ним попрощаться. Первым (и почти единственным) оказался Ли Куан Ю, посетивший Индонезию за две недели до кончины своего коллеги. Впоследствии Ли объяснял, что, хоть мир и несовершенен, дань уважения в нем платить просто необходимо. Как это по-конфуциански!

Крестный отец (первая и вторая серии)

ЛКЮ просто не понимает, как правление может быть мудрым, если оно недостаточно жесткое. Сильные правители принимают жесткие решения, которые годами не теряют своей силы. Слабые правители, принимая слабые решения или не принимая никаких решений вообще, только усугубляют уже сложившееся неблагополучие. Такова часто цитируемая мудрость, которую Никколо Макиавелли проповедует в своей книге «Государь». Развернем чуть подробнее его знаменитые рассуждения: «Государь… не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица… По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх… Однако государь должен внушать страх таким образом, чтобы, если не приобрести любви, то хотя бы избежать ненависти, ибо вполне возможно внушить страх без ненависти» [цит по: Макиавелли Н. Избр. произведения / Пер. Г. Муравьевой. М.: Художественная литература, 1982. – Примеч. пер.].

ЛКЮ знает (и не скрывает своего убеждения), что в этих словах Макиавелли есть определенный смысл. Он часто выражал беспокойство, что, если его как правителя никто не будет бояться, его действия окажутся бессмысленны и неэффективны.

Разумеется, в разных культурах на это смотрят по-разному, но в общем и целом человеческая природа повсюду проявляется в одних и тех же совершенно очевидных чертах. Если не считать каких-то редких исключений (они бывают простительны в военное время), чрезмерная и дешевая популярность слишком часто сопутствует пролезшим во власть посредственностям. Выдающийся человек на посту правителя вынужден иной раз принимать тяжелые решения. Никто не желает быть ущемленным – даже если это в интересах всего общества. В какой стране население само будет настаивать на том, чтобы автомобили облагались налогом за их использование в час пик? Хотя ведь всем ясно, что результат такой меры будет благоприятен для всего общества. Как и все нормальные люди, ЛКЮ мечтает о том, чтобы все его любили, но он не собирается платить за это отступлением от здравого смысла в управлении страной. Поэтому и его макиавеллизм так часто бывает неправильно истолкован (макиавеллизм самого Макиавелли тоже редко толкуют так, как он того заслуживает). Это учение направлено на максимальный результат, в нем нет ни грамма лицемерия. Это мощное и полезное средство в руках сильного правителя, которое должно занимать не последнее место среди инструментов для реализации его воли.

Дальнейшее развитие этой мысли само собой приводит нас к главному сопернику Сингапура «в легчайшем весе» в этом сообществе сверхпреуспевающих стран-малюток. Это Гонконг. Между этими странами много общего, включая и то, что они заселены в основном китайцами, что они достигли впечатляющих успехов и что Китай давно уже не спускает с них глаз. Я вспоминаю первого китайского губернатора Гонконга в эпоху, последовавшую после британского владычества, человека по имени Дун Цзяньхуа, одного из самых аристократически воспитанных политиков.

Я спрашиваю ЛКЮ: «До приезда сюда я имел краткий разговор с Дун Цзяньхуа. Это очень приятный, очень веселый человек. Мне он очень понравился. Я слышал, что пресса в Гонконге отзывается о нем не слишком любезно, звучат какие-то обвинения, но, я думаю, история еще вспомнит о его заслугах. Так вот, он спросил меня, над чем я сейчас работаю, и я ответил, что собираюсь писать книгу о министре-наставнике ЛКЮ. Услышав это, он воскликнул, что Ли – великий человек».

На лице ЛКЮ я не увидел ни тени улыбки. Он всегда всем своим видом демонстрирует, что абсолютно недоступен для лести. Возможно, так оно и есть. Не мне судить, поскольку я перед лестью просто беззащитен.

Он говорит: «Позвольте рассказать о моих отношениях с этим человеком. Я был знаком с Дун Цзяньхуа, когда он был известен в Гонконге всего лишь как сын крупного магната-пароходчика. Я оказался в городе именно в тот момент, когда Дун собирался заступить на пост исполнительного директора в фирме своего отца. Я объяснил ему: самое важное, что он мог бы сейчас сделать, – это восполнить пробелы в своем образовании. Британцы оставили их – то есть умышленно взяли и оставили весь этот народ – с кантонским диалектом китайского и огрызками английского, чтобы можно было как-то взаимодействовать с местной аристократией. Я бы на вашем месте, сказал я, вплотную взялся за изучение мандаринского диалекта и английского – последнее жизненно необходимо для связи с окружающим миром».

Ли печально качает головой: «Каковы бы ни были причины, но под давлением ситуации он решил сделать акцент на английском. Во всех школах, где обучение шло на кантонском, к нему добавили английский. В результате кантонский набрал силу, а с английским стало еще хуже. Теперь им приходится специально учить мандаринский, поскольку их клиентура почти вся из материкового Китая. Мы знаем на собственном опыте, что, если все время говорить на кантонском и при этом пытаться изучить мандаринский, что-то у вас, может быть, и получится, но говорить на кантонском и при этом параллельно учить мандаринский и английский – это выше способностей среднего человека. Если говорить об элите, о тех, кто может поехать в Америку и на годы погрузиться в языковую среду, а за шесть лет дорасти до докторской степени – для таких, конечно, проблем нет».

«То есть вы считаете это стратегической проблемой?»

«Это была серьезная ошибка, и теперь их высшие чины приезжают к нам перенимать наш опыт, но как им теперь меняться, когда они зашли так далеко?»

И все равно Дун Цзяньхуа мне всегда очень нравился, так что я попробовал вставить слово в его защиту: «Перед ним стояла сложная задача. Эти тесные связи с пекинским начальством, а параллельно еще и политические проблемы в Гонконге».

«Вся его проблема лишь в том, что он слишком уж благороден. Он не политик, вот его все и шпыняют. В этом вся проблема».

Разумеется, тут имелось в виду, что Дун всего лишь благороден. Осмелюсь сказать, что Ли не воспримет за оскорбление, если ему укажут на его собственное благородство. Просто так уж складывается, что чрезмерно прекраснодушные люди всегда бывают побеждены совершенно отпетыми мерзавцами.

Не очень понимаю, который час за окном. У нас это, кажется, принято называть «днем». Изначально мы договаривались о двух вечерних беседах. Судя по всему, первая из них естественным образом подходит к концу. Я чувствую, что уже просто устал. А как себя чувствует ЛКЮ, которому всего несколько дней осталось до 86-летия? Я ведь и с тренажера не падал за последние дни, да и вообще я существенно моложе.

Вдруг он резко поворачивается ко мне. Уверен, что он прочитал мои мысли, и, похоже, уже не в первый раз. Он спрашивает: «Сколько вам сейчас лет?»

Вопрос застал меня врасплох. С чего бы ему этим интересоваться? «Я уже уволился из университета, но с жизнью прощаться пока не собираюсь. Просто мне это надоело».

«Нет, все-таки – сколько вам сейчас лет?»

Продолжая удивляться, я спрашиваю: «А сколько, по вашему мнению? Как вы думаете, сколько мне лет?»

«68?»

«Ничего себе. Я в шоке».

«Почему?»

«А потому, что мне на самом деле всего 55».

«А ваша седина?»

«Я подкрашиваю волосы просто для солидности» (в комнате раздается смешок).

Итак, один день прошел. Завтра, я надеюсь, мы оставим в покое глобальную геополитику и постараемся заглянуть поглубже, оперируя кое-какими личными вопросами. Мне явно не хватает времени, чтобы исчерпать все темы в беседе с этим фантастическим персонажем – открытым, блестящим, эгоцентричным, надменным и глядящим вокруг с вершины своего успеха.

День второй

Второй вечер в Истане

Вот и следующий день, а вместе с ним резкая перемена погоды. Теперь уже нигде не видать дождевых облаков, и на Сингапур падают разящие лучи ничем не прикрытого солнца. Правда, к тому времени, как в 4:45 мы покидаем гостиницу, температура слегка падает, и на улице всего 31 градус. Это можно воспринять как жест жалости со стороны матери-природы.

Охранники у ворот главного входа встречают меня как старого друга. Один говорит: «Ну вот и снова вы!» Второй просто улыбается. Очень мило, ну просто чудо. Быстро прокручиваем все формальности со службой безопасности, и вот мы уже катимся по Эдинбургской дороге. Что ж, по крайней мере охранникам я, кажется, понравился.

И вот я снова в холле Истаны, второй день подряд. Вокруг мир и покой. Правда, сам я слегка напряжен – просто потому, что это второй и последний акт в нашей продолжительной беседе. Может быть, мне стоило бы сейчас, когда здесь мертвый сезон, снять на месяц-другой номер в уютненьком гестхаусе «Sri Temasek»?

ЛКЮ опять опаздывает, но я даже как-то не очень огорчен. Еще в начале дня мадам ЙЙ, сверхэнергичная пресс-секретарь, сообщила мне по е-мейлу, что уж на этот раз они опаздывать не будут, но все равно пришли они на 45 минут позже. Интервью, которое должно проводиться в том же выгороженном углу Государственного зала, началось только в 6 часов, но меня это не волнует. Куда торопиться? Эта задержка дает мне время вновь продумать свою стратегию. Может быть, я действую слишком мягко? (Об этом же волновался Дэвид Фрост, когда брал свои знаменитые интервью у покойного президента Ричарда Никсона.) Но если слишком сильно давить на такие феноменально самоуверенные (и легко впадающие в раздражение) фигуры, интервью может просто взорваться прямо перед вашим носом. И кому это надо? Холодная атмосфера не располагает к горячим откровениям. Кроме того, ЛКЮ отлично понимает, что делает. Хуже, что он, похоже, отлично понимает и то, что делаю я.

Слышу шорох за дверью. Значит, пора идти. Я абсолютно уверен, что мы сегодня на правильном пути.

Переполох в раю

Вторая беседа начинается с маленького сюрприза – я вижу резкие перемены в стиле одежды. На этот раз Ли одет гораздо строже, в то время как я позволил себе определенную вольность. Теперь я шикую в свободной манере, какая принята на улицах Беверли-Хиллз, – джинсы, белая рубашка к вечернему костюму и легкие кожаные туфли. Зато ЛКЮ подготовился к фотосъемке, которую пресс-секретарь спланировала на момент перерыва где-то посреди беседы. На нем строгий китель мандаринского покроя, белая рубашка и тщательно подобранные брюки. Разумеется, именно так и должен выглядеть «серьезный китайский джентльмен».

Видно, что в этой дорогой одежде он чувствует себя намного естественнее, чем во вчерашней робе. В общем, выглядит он что надо… хотя, как и вчера, не слишком здоровым. Похоже, он все так же борется с болью, ну, и еще немного с возрастными проблемами. Я смотрю на его пресс-секретаря и на первого личного секретаря, сидящих рядом с нами, и думаю, не примет ли мой собеседник что-нибудь обезболивающее. Трудно сдержать чувство физического сопереживания с этим исключительно сильным человеком, когда он оглядывается на пару санитаров из реанимационной команды, маячащих у дверей. Он жалуется, что грелки надо бы менять почаще, или лучше их разогревать, или сделать что-то еще, а эти медики ничего не делают. На него просто больно смотреть.

Прежде чем мы углубимся в долгую беседу, мадам ЙЙ напоминает нам (в основном своему боссу), что где-то в середине разговора она предложит выйти в сад и сфотографироваться. Ли не имеет ничего против.

Может, конечно, это просто моя мнительность, но с самых первых слов атмосфера кажется несколько натянутой. Мне мерещится, что пресс-секретарь поглядывает на меня краем глаза, будто желает подтолкнуть нашу беседу, чтобы та скорее закончилась. В моих интересах, напротив, растянуть ее подольше и, может, даже вылезти за рамки оговоренных двух часов.

Конфликт налицо.

ЛКЮ оправдывает задержку с началом нашей беседы визитом индонезийского вице-президента (чуть позже я узнал, что на родине у него возникли «проблемы» с президентом и он отправился в Сингапур к министру-наставнику в поисках сочувствия и ласковых успокаивающих слов). Уж очень удобно расположен Сингапур в самом центре Юго-Восточной Азии, уж очень высок авторитет этого «сингапурского мудреца», от которого все ждут советов и пророчеств. В общем, его скромный кабинет стал чем-то вроде открытой для всех геополитической клиники, куда для амбулаторного лечения постоянно заскакивают разнообразные ВИП-клиенты из политического бомонда – как местного, так и со всего света.

ЛКЮ садится и вздыхает. Я стараюсь не смотреть на мадам ЙЙ, решив, что со временем как-нибудь растоплю этот лед, найдя повод выставить себя в смешном свете, – это, естественно, сделать не так уж сложно. Я начинаю, напомнив, что вчера он спросил меня о возрасте, а в ответ я начал темнить. Такое начало мой собеседник встретил дружелюбным смехом. Я пообещал, что больше не буду в разговорах с ним кривить душой.

Я сказал: «Вот вчера совершенно неожиданно вы спросили меня о моем возрасте и предположили, что мне 68. Вы меня немного озадачили, попав почти в самую точку. На самом деле я чуть моложе, мне 65 (велика разница!), но в эмоциональном плане мне, как я думаю, всего 27. Правда, проведенный с вами словесный турнир лишний раз показал, что мне стоило бы сбросить лишний вес. Сейчас я вернулся к этому, потому что мне кажется, вам было бы интересно узнать, с чего это я так разжирел. В основном это из-за лекарств, а я принимал довольно долго Prozac, хоть и в малых дозах. Дело в том, что несколько лет назад мне поставили диагноз „тревожная депрессия“. Вы же знаете, в Америке у нас есть лекарства на любой случай, так что раз уж мне приписали „депрессию“ (что, на мой взгляд, следовало бы считать вполне здоровой реакцией на нынешнюю жизнь), то прописали и соответствующие пилюли. Prozac в очень малых дозировках (миллиграмм по 20 в день), но все-таки это был Prozac».

«И вам нужно было принимать его каждый день?»

«Да. Все четыре последних года. Одним из побочных эффектов оказалось то, что мне стало не по силам сбрасывать лишний вес. Мой обмен веществ всегда был прямо как у колибри. Я мог есть почти все, что угодно, и не выходил за рамки привычного веса. Теперь все стало по-другому. Лекарство замедлило обмен. Правда, оно помогло мне в писательском деле. Теперь мне стало легче сосредоточиваться на одной теме, а то ведь раньше мысль у меня скакала в трех направлениях сразу (от этой дурной привычки я полностью избавился всего полгода назад). Так вот… вчера, когда вы говорили о вашем нетерпимом отношении к незаконным наркотикам и к наркотрафику, я подумал, что в Америке у нас те же проблемы, но есть и еще одна – это законные наркотики. Вы знаете, мы становимся обществом, буквально перекормленным лекарствами. В Сингапуре у вас такого нет?»

Сейчас он говорит, едва вставляя слова между приступами почти непрекращающегося кашля. Кажется, этот кашель уже не остановить: «Да, появляется и такое. Все мы из-за Интернета стали такими всезнайками. Им кажется, что, если у них достаточно денег, они купят лекарство от любой болезни. Вот они и идут к своему доктору и спрашивают, не пропишете ли мне вот эту таблетку. Иногда, если в этом нет необходимости, доктор пытается их разубедить. Но в основном, как мне кажется, врач не против, если его пациент будет испытывать на себе все, что ему вздумается».

«Нет, сейчас я имею в виду то, что как-то сказал мне другой доктор. Он объяснил, что депрессия – тоже часть моей жизни. То есть временами впадать в депрессию – это вполне нормально. Ведь бывает же, что вы встаете утром, чувствуя себя отнюдь не на все сто процентов? Ведь бывают же и у вас состояния упадка?»

«Конечно».

«А что вы делаете, когда давит депрессия? Принимаете лекарства? Вы когда-нибудь принимали такие лекарства?» Я читал у некоторых авторов сообщения, что Ли где-то в середине 60-х по предписанию врачей принимал много психотропных средств – и седативных, и стимуляторов. Это было в ту эпоху, когда начал рассыпаться неудачный эксперимент с Малайзией. Пожалуй, самыми напряженными в жизни ЛКЮ были именно те два года – между 1963-м, когда Сингапур влился в Малайзию, и 1965-м, когда его, по сути дела, оттуда изгнали. Это были почти непрекращающиеся трения между Сингапуром и Куала-Лумпуром (столицей Малайзии), полномасштабный мятеж на расовой почве 1964 года и, наконец, развод под давлением обстоятельств год спустя.

В этой истории один пункт был абсолютно ясен, а второй – наоборот. Все понимали, что малайзийские лидеры испытывали к ЛКЮ глубокое недоверие. Причиной были его далеко идущие претензии, как явные, так и скрытые. А вот неясным оставалось, сможет ли этот крошечный Сингапур выжить в статусе отдельного независимого государства, наберется ли у него для этого достаточная критическая масса. Представив себя на месте Ли сразу после 9 августа 1965 года (это дата получения Сингапуром независимости, вслед за которой мгновенно последовала изоляция), я понимаю, что уж мне наверняка потребовалась бы помощь в виде медикаментов, успокаивающих нервы.

Правда, в последовавшие за этим десятилетия не было уже никаких свидетельств ни за, ни против той давней сплетни, и все мои намеки в общении с персоналом Истаны не дали никаких результатов. Было ясно, что эта тема здесь никого не интересует.

«Нет, я предпочитал медитацию. Я начал этим заниматься в 1992 году, когда мой близкий друг, бывший спикер парламента, вышел в отставку и лежал в постели, умирая от рака легких. Он не понимал, откуда на него свалилась эта напасть, это его жутко злило, поскольку он не курил никогда в жизни. Другой его друг, врач и буддист, навещал его, помогая успокоиться, достичь умиротворения. Он учил его, как для этого использовать процесс медитации. Не уверен, достиг ли он успеха, поскольку пациент так и оставался в состоянии возбуждения.

В те же дни мой сын (нынешний премьер-министр) страдал от лимфомы. Ему прописали химиотерапию. И тут я подумал: может, этому врачу стоит обучить и моего сына секретам медитации? Сказано – сделано, а потом я спросил, не возьмется ли он поработать и со мной. Он приехал ко мне и посвятил некоторое время занятиям. Я пытался сидеть в позе лотоса, но, знаете ли, в моем возрасте… В 1992 году мне было почти 70, и левое бедро не выдержало. Но он сказал, что не надо себя насиловать. Это можно делать, сидя в любой позе. Стоит только закрыть глаза…»

«И сосредоточиться на дыхании?»

«Да, и сосредоточиться на своем дыхании».

«Да, это хорошее дело. Мне тоже иногда помогает».

«И так было раз пять-шесть, когда он сидел напротив меня. Я знал, что он здесь, и слышал его слова: дыши медленно, вдох-выдох, вдох-выдох. Если нравится, можно твердить какую-нибудь мантру, а можно обойтись и без этого. Я чувствую, как замедляется дыхание, как замедляется пульс, как падает кровяное давление. В общем, я использую этот прием, чтобы бороться со стрессом».

Меня тронул этот искренний рассказ. Я еще на шаг сблизился с реальным человеком: «Да, это очень здоровый подход. Я тоже этим занимался. И дыхательными упражнениями».

Он добавляет: «Это один из способов, как можно снять напряжение. Но я где-то читал… нет, это описано во многих источниках, что Черчилль без страха погружался в свои депрессивные состояния и выходил из них с обостренным воображением, с новыми силами, которые позволяли опять приняться за работу. Можно, знаете ли, предположить, что в минуты депрессии его разум занимался кристаллизацией тех идей и мыслей, которые до того момента были никак не сформулированы. И как лучше? Я никогда не принимал Prozac. Дочь однажды дала это лекарство моей жене, но оно не подействовало, так что мы это прекратили».

«А ничего другого она не пробовала?»

«Нет».

Судя по рассказам (в том числе и от его лица), никто из окружения не был так близок ЛКЮ, как его жена Чу. Ли утверждает (а другие не берутся спорить), что она как минимум не уступает ему в интеллекте. Только подумайте: ЛКЮ у власти с конца 50-х, до сих пор он в Сингапуре у всех на виду, и за все это время не было ни единого намека на какие-нибудь эскапады в стиле Тайгера Вудса или Билла Клинтона. Кстати, и в финансовых делах даже его самые страстные недоброжелатели вынуждены признать, что он чист как ангел. Ведь бывает же такое!

Сейчас, когда пишется эта книга, его жена, серьезно заболев, переехала из их скромного таунхауса в больницу. Какое-то время она была без сознания. И даже в такой ситуации, пребывая за границей, он связывался по скайпу с ее палатой, чтобы проверить, все ли там в порядке. По-моему, это очень трогательно.

На второй день беседы интуиция подсказывает мне, что пришло время поднять тему этих взаимоотношений, но я пока не осмеливаюсь. Что он сейчас может сказать? А мне совсем неохота фабриковать жвачку для этих липких таблоидов. Постараемся в данной книге защитить достоинство нашего героя (что так нехарактерно для нынешней журналистики).