Беседы с Ли Куан Ю. Гражданин Сингапур, или Как создают нации

Лучше перейдем к разговору о стилистике в написании текстов, о том, насколько он обязан в этом деле своей жене, и в связи с этим о его преклонении перед Генри Киссинджером.

Я начинаю так: «Киссинджер практически не способен сформулировать такое предложение, которое прозвучало бы как штамп. Он действительно отличается оригинальным складом мышления, а сейчас, не желая докучать комплиментами, я хотел бы сказать, что в вашей манере письма мне очень нравится простота и прямота. Видно, что тексты пишутся не спичрайтерами, а вами лично, и можно было бы сказать, что ваш стиль… Буквально позавчера я говорил об этом с Кишором Махбубани (исключительно одаренный сингапурский политик, бывший посол в ООН, а теперь декан в учрежденной ЛКЮ Школе публичной политики), и, обсуждая стиль ваших выступлений, я сказал, что ваш стиль – это как бы стиль Хемингуэя, если бы он писал в жанре нон-фикшн. Вы же знаете, что Хемингуэй в своей прозе был мастером минималистского стиля. Понимаете, о чем я сейчас говорю? Он выбрасывал из своего текста все, что не было насущно необходимо, и когда я читаю ваши выступления, у меня складывается такое же ощущение – что вы стремитесь передать самую суть, отбросив все остальное».

К этому можно было бы добавить, что такую же сосредоточенность на смысле можно видеть и при устных беседах с ЛКЮ.

«Когда я пишу свои книги, моя цель – чтобы их могли прочитать и понять люди со средним уровнем образования, соответствующим примерно стандарту „О“, то есть просто школьники-десятиклассники. А чисткой моих текстов от всяких сложных слов и оборотов занимается обычно моя жена».

Да, я это знал, так что мой заход вроде бы начинает действовать.

Он продолжает: «Знаете, я считаю себя оратором – по крайней мере, стараюсь соответствовать таким претензиям. Поэтому я не брезгую всякими цветистыми (ораторскими) украшениями в своей речи. Эти завитушки просто необходимы – с их помощью улавливаешь внимание слушателей, есть на что опереться. Появляется возможность вернуться еще раз, все это повторить, возможно, обходясь уже без слов. А жена как-то сказала мне – постой-ка (и тут уже стоит прислушаться к ее канцелярскому опыту, она же адвокат, кому как не ей знать, как пишутся все эти соглашения, контракты, акты о передаче и все такое прочее; уж она-то знает, что значат слова в их точном значении). Она все время спрашивала: почему тебе хочется писать именно так? Мальчишка с уровнем образования „О“ этого не поймет. Почему бы не взять какие-нибудь простые слова вместо этих многосложных крокодилов? Я, разумеется, соглашался – твоя взяла, и за три года, что она правит мои черновики, постепенно научился писать простыми, ясными предложениями без всяких там завитушек».

«А кроме того, вам ведь и в самом деле требуется донести какую-то конкретную мысль. И ее нельзя прятать за дымовой завесой языковых изысков».

Он кивает.

Мой вопрос: «Вернемся на минутку к нашим разговорам о таблетках Prozac. Вопрос остается открытым: в самом ли деле эти лекарства позволяют нам восстановить некое равновесие, или же они лишают нас того творческого импульса, который так оберегал Уинстон Черчилль?»

«Полагаю, что жизнь любого человека подчинена определенным психологическим или неврологическим циклам. Иной раз стресс помогает тем процессам в вашей душе, которые отвечают за рождение великих идей».

Сдается мне, что Ли в этот момент намекал на высказывание французского поэта Артюра Рембо о том, что безумие способно послужить импульсом для творческого вдохновения. Я с этим спорить не буду – на противоположном конце литературного спектра должна находиться журналистика, так вот в ней я наблюдаю просто море разливанное чистейшего безумия.

Теперь мой пас: «В журналистике этот самый стресс мы связываем просто со сроком сдачи в печать. Вот и весь наш стресс, вот он – наш творческий цикл. Впереди меня ждут несколько месяцев бешеного стресса – пока я не допишу эту маленькую книжку и не сдам ее вовремя своему издателю».

Ли, со своей стороны, подтверждает то, о чем я уже догадывался касательно тех напряженных лет где-то в середине 60-х: «Больше всего стресса было именно в те времена, когда я боролся за отделение от Малайзии, зная, что придется бросить те пять или шесть миллионов немалайцев, которые нам поверили, которые примкнули к нашему движению. Такие вещи даются не слишком просто: как только мы уйдем, исчезнет руководство, все эти массы, весь этот демографический баланс станет другим, и они (те китайцы, которых мы оставим за собой) окажутся в положении заложников. С другой стороны, Тунку (малайзийский) сказал мне, что, если вы останетесь, здесь будет кровопролитие. Он сказал, что не может его остановить, он слишком слаб и слишком стар (как он в тот момент выразился). Может быть, он и в самом деле был слишком стар, а может, он просто хотел поскорее от меня избавиться».

«А вдруг они просто опасались, что вы рассчитываете в конце концов захватить там всю власть?»

«Ну, им все время это мерещилось, хотя я постоянно говорил им, что в ближайшие 20–30 лет им это не угрожает».

«Из-за чисто демографических причин? Возможно, они опасались, что вы какой-то политический гений, способный рассчитать, как тут добиться успеха, что вы каким-то волшебным образом сумеете на выборах получить большинство голосов».

Ли кивает головой, но не так, чтобы подтвердить или одобрить мой комментарий: «После того как я это сделал (согласился на выход Сингапура из Малайзии), я впал в долгую депрессию. Ведь мои действия ударили по множеству людей. А потом эта тревога – сомнения, что я справлюсь с управлением всей моей страной. Но я как-то с этим справился. В те годы я часто просыпался среди ночи и делал записи».

«Вы чувствовали, что вся ответственность легла на вас?»

«Да, конечно. Некоторые из моих записок при свете дня теряли определенную значимость, но в других оставался некий смысл. Я старался в нем разобраться, просил секретаря все это как-то сформулировать, и в конце концов мы все-таки победили. Вот и все. То есть приходилось работать под тяжелым прессингом. Сами понимаете, как тут без транквилизаторов… Только не волнуйтесь… Сейчас я уже справился… Больше они не нужны».

Я рассмеялся: «Может быть, моя краткосрочная память мне теперь иной раз и изменяет, стала слабее, чем в молодости, но зато долгосрочная память… С годами я все лучше помню давние времена».

«Это нормальный процесс старения, и в неврологии есть для этого внятные объяснения. Этим занимается моя дочь. Ваша краткосрочная память хранится в одной совершенно конкретной части мозга, и со временем эта часть функционирует все менее эффективно. Зато долгосрочная память записывается в той части, которая многие годы сохраняет первозданную дееспособность. Она почти не подвержена времени, если у вас, конечно, не развилось слабоумие или Альцгеймер. Поэтому мне к старости пришлось обзавестись записной книжкой. Делаю в ней записи и говорю себе, что все будущие дела у меня теперь здесь, на бумаге. А иначе и в самом деле все забудешь».

“Больше всего стресса было именно в те времена, когда я боролся за отделение от Малайзии, зная, что придется бросить те пять или шесть миллионов немалайцев, которые нам поверили, которые примкнули к нашему движению”

«Мне, знаете ли, тоже приходится делать что-то подобное».

«А я теперь ношу в кармане диктофончик – такой маленький, цифровой. В него я наговариваю – сделай то, сделай другое. А в конце дня сверяюсь: что там я собирался сделать? Все это уже никуда не денется».

Быстрым шагом входит санитар и передает ЛКЮ новый горячий компресс для ноги.

«Позвольте спросить: это компрессы для того, чтобы рассосалась опухоль?»

«Нет, они усиливают кровообращение, так что нога быстрее заживает». Он оборачивается направо к санитару, стоящему у дальней двери, и говорит по-китайски. Можно понять, что это просьба подогреть компресс получше.

Устало повернувшись ко мне, он поясняет: «Все-таки эти компрессы дают какое-то облегчение».

Кое-что о Гарри

Итак, автор этой книги – ваш покорный слуга – переводит дух (в интеллектуальном плане) и снова кидается в бой. Перед нами открывается еще пара моментов, которые помогли бы нам оценить масштаб такой личности, как ЛКЮ. Беседа начинается в достаточно оживленных тонах.

Наш собеседник снова возится со своим согревающим компрессом, а я напоминаю себе: не забыть бы рассказать читателям, что в стародавние времена кое-кто из старых друзей и коллег называл его Гарри, намекая таким образом на его образование в лучших британских традициях. Из достоверных источников я знаю, что этим же именем его обычно называет и его жена Чу.

Я же предпочитаю использовать такие имена, как «господин Ли», «Ли Куан Ю» или, на худой конец, «министр-наставник». Может быть, у меня хватило бы дерзости урезать имя до «Куан Ю», но «Гарри» – уж увольте…

В некоторые минуты у ЛКЮ бывает такой вид, будто он готов вам голову оторвать. А бывает, на его лице покоится такая лениво-настороженная улыбка, что он кажется вам не страшнее, чем греющийся на солнышке кот. Когда много лет назад я впервые брал у него интервью, ему было около 70, но выглядел он так, будто собирается прожить целую вечность. Сейчас в его облике такой самоуверенности уже нет. На бессмертного он уже не тянет.

В течение долгих лет ни один колумнист из солидной американской газеты не осмеливался сказать о нем ни одного доброго слова. Правда, мало кто из них вообще бывал в Сингапуре, а тем более лично беседовал с ЛКЮ.

Самым злейшим его оппонентом из числа американских газетчиков десять лет назад был Уильям Сэфайр. Читая его нападки в передовице «New York Times» в адрес «Гарри» Ли (он предпочитал его англизированное имя), забавно было отмечать, что Билл являлся не только страстным поклонником Ричарда Никсона (так же как и ЛКЮ), но, более того, в течение немалого времени был спичрайтером экстра-класса при этом ныне покойном президенте. Вряд ли они расходились в своих политических позициях. Может быть, Билл так яростно нападал на жесткую социальную политику ЛКЮ просто потому, что нужно было дистанцироваться от Уотергейта и перевести стрелки на «маленького Гитлера Юго-Восточной Азии» (прямо так и называлась одна из передовиц в «New York Times»).

Итак, я спрашиваю: «Встречались ли вам на вашем жизненном пути люди, способные всерьез испортить вам настроение, – такие, к примеру, как Билл Сэфайр?»

Ли пристально смотрит на меня, а потом беззаботно смеется: «Нет, что вы! Это же просто как слепни. Они не способны хоть как-то повлиять на мою работу, на жизнь Сингапура. Где-то там, на обочине, Сэфайр может навязать свое мнение каким-то людям, которые и так относятся к Сингапуру не слишком-то дружелюбно и считают наш остров глухой дырой. Ну и что с того?»

«Вы хотите сказать, что вас даже не раздражает, когда кто-то называет вас „маленьким Гитлером Юго-Восточной Азии“?»

«Кем-кем?»

«Маленьким Гитлером Юго-Восточной Азии».

«Какая чепуха! Зачем мне на них злиться? Если человек для доказательства своих идей опускается до оскорблений, значит, в споре он уже проиграл. Это первый принцип, который я усвоил, когда был адвокатом. Никогда не опускайся до крика, потому что это позиция проигравшего».

«Знаете, когда в 1995 году я начал вести свою колонку в „Los Angeles Times“, я обратился за советами к Биллу, и он сказал, что самое главное в нашем деле – это постоянные репортажи с мест. Он сказал, что люди будут читать вашу колонку с разными мнениями и рассуждениями лишь тогда, когда это ваше мнение будет достаточно компетентным и основанным на подлинной информации, то есть когда вы покажете читателю, что вы знаете нечто такое важное, что ему пока еще неизвестно. Прошло какое-то время, и, зная о его враждебном отношении к вам, я спросил, сколько же раз он лично встречался с ЛКЮ. Он сказал, что ни разу. Тогда я спросил, сколько же раз он вообще бывал в Сингапуре. И он снова сказал, что ни разу. И вот тогда я сделал вывод, что Билл сам нарушает свое собственное базовое правило хорошей журналистской работы».

ЛКЮ молча смотрит на меня, ожидая следующего вопроса.

«Но ведь через несколько лет после этих яростных нападок у вас на самом деле состоялась встреча?»

«Да».

«И как она проходила?»

«Я был тогда в Давосе, и он спросил, согласен ли я с ним увидеться. Я, разумеется, не возражал. Он попросил разрешения записывать нашу беседу на магнитофон, но я сказал, что ни в коем случае. Короче, мы с ним поговорили, и он вывесил наш разговор в сети, а потом опубликовал в СМИ. Мне это никоим образом не повредило».

«Совершенно верно! Вреда он вам причинить не смог».

«Я придерживался своих позиций, а он настаивал на своих. Все правильно, так жизнь устроена. Я давно привык сталкиваться с невежливыми слушателями, не дающими тебе слова сказать, с теми, кто старается вывести тебя из равновесия».

«А из тех, кто критиковал вас или критиковал Сингапур, – вы не могли бы вспомнить хоть кого-нибудь, кого стоило бы послушать?»

«Да, были и такие – кто-то из гарвардских профессоров, сейчас уж и не припомню кто».

Мне нравится такой подход. Такое легкое презрение. Упомянуть только гарвардских профессоров, и то показав, что они не заслуживают даже поименного перечисления.

“Я придерживался своих позиций, а он настаивал на своих. Все правильно, так жизнь устроена. Я давно привык сталкиваться с невежливыми слушателями, не дающими тебе слова сказать, с теми, кто старается вывести тебя из равновесия”

Я постарался пропустить это мимо ушей. Мы гарвардов не кончали. Я учился в Амхерсте и Принстоне. Тоже ведь неплохо, правда?

Теперь мой ход: «Сэфайр не был ни гарвардским профессором, ни публичным заводилой какой-нибудь группы в защиту прав человека. Поэтому мне все это кажется немного странным. Вы сами назвали его слепнем. Может, он просто развлекался подобным образом? А вот если взять, так сказать, общепринятые, широко известные обвинения в адрес Сингапура, которые звучат из стана правозащитников? Обвинения в том, что ваше правление имеет глубоко репрессивный характер? Мне, пожалуй, тоже не хотелось бы оказаться в рядах вашей оппозиции! Каков был бы, по-вашему, адекватный ответ на эту критику? Это будет ссылка на „азиатские традиции“ (то есть ссылка на то, что вы собой представляете)? Или отвечать надо с прагматических позиций (ссылаясь на то, чего вы в результате достигли)? Или ответ должен строиться на каком-то сочетании двух этих аргументов?»

«Нет, мне думается, отвечать надо так. Здесь, в Сингапуре, у нас была другая отправная точка. Мои взгляды на мир совсем не такие, какие приняты у вас. И мои цели отличаются от ваших».

И ведь ни грамма уклончивости не видно в его глазах. Ответ сформулирован прямо и без каких-либо попыток самооправдания. Будто не было за плечами многих лет тяжелой, изнурительной работы. Сейчас передо мной стояла неколебимая, полная сил фигура.

Правда, с другой стороны, я буквально своими глазами увидел, как в его сознании заработала задним ходом некая машина времени, прокручивая картинки прошлых десятилетий. Он смотрел на Сингапур в период его младенчества, когда страна и ее вождь еще не залечили остатки посттравматического синдрома.

Посмотрим на историю глазами нашего героя. Вот он еще ребенок, и над головой развевается британский флаг. Колониальная власть полна сил, и кажется, что она установлена здесь навечно. (Мало кто из сторонних наблюдателей знает, что практику наказания поркой как форму поддержания общественного порядка принесли в Сингапур именно англичане.) А потом в один прекрасный день ты просыпаешься и видишь, что по Малайскому полуострову подобно вулканической лаве растекаются японские войска. В тот год ЛКЮ исполнилось 19, но этот чертовски умный юноша жадно впитывал все, что мог увидеть. Привычный миропорядок, освященный британским правлением, в мгновение ока был разрушен, и на смену ему пришел японский – с таким разгулом авторитаризма, какой и не снился англичанам. Японцы уже не опускались до порки – такие нежности остались уделом английских нянек. Шаг вправо, шаг влево – и ты уже на виселице. Молодой ЛКЮ примечает все, и эти наблюдения он никогда не забудет.

Тут само собой напрашивается сравнение с той эпохой, когда был рожден английский философ Томас Гоббс, радикально повлиявший на умы своего времени. Шел 1588 год. Он родился недоношенным – у его матери начались преждевременные схватки, когда вся Англия замерла в страхе перед несметной испанской армадой, стоявшей в море у ее берегов. В ответ на эту атмосферу вездесущего ужаса новорожденный вырос прямым и бесстрашным поборником закона и порядка. Его целью стал общественный мир, гарантированный самым сильным полицейским, какого только можно найти во всей округе. Он не признавал никаких полумер – все подданные государства обязаны считать своего вождя верховным правителем. Иначе, как гласит его знаменитое предсказание, воцарится хаос, причем с такой же неизбежностью, с какой воцаряется непроглядная ночь после самого солнечного дня. И в царстве ночи средний гражданин будет влачить жалкое существование лесного зверя, которому охотники грозят со всех сторон. В обществе непрерывной войны «всех против всех» жизнь станет «грубой, жестокой и краткой». Спастись от такой перспективы можно лишь в том случае, если все согласятся вручить власть «большому копу», учредить непрерывное дежурство «лейтенанта по имени Закон и Порядок». И не случайно этого гаранта гражданского благополучия Гоббс назвал именем «Левиафан».

Будь сейчас жив Томас Гоббс, его, возможно, звали бы Ли Куан Ю, особенно если бы ему довелось управлять каким-нибудь государством. Этот сингапурец китайского происхождения, умеющий на удивление четко выражать свои мысли, наделенный красноречием блестяще образованного англичанина, – сейчас его можно было бы (по крайней мере в первом приближении) рассматривать как подновленный образ Томаса Гоббса. Их роднит первым делом гоббсово убеждение, что мир всегда тяготеет к упадку и что эффективно действующее государство оказывается единственным противоядием против хаоса. Самые глубокие и непобедимые страхи гнездятся в душах тех людей, которым довелось погрузиться в пучины ужаса в самом нежном возрасте.

Те страхи, которые произрастают в его трезвом, прагматическом уме, умеющем доверять только фактам, – эти страхи не порождение фантазии, а суровая реальность. Этот современный последователь Гоббса стремится разрушить препятствия и повергнуть своих врагов, опережая хотя бы на один шаг грозящие стране потоп и смуту. Он так привык к страху, что теперь его уже ничем не испугать. В глубине души он убежден, что за каждым поворотом его поджидает новый кризис. Если не впереди, значит, подкрадывается сзади. В любом случае, всегда нужно быть начеку. Похоже, если бы его не подкарауливали угрозы со всех сторон, он просто впал бы в паралич.

“Здесь, в Сингапуре, у нас была другая отправная точка. Мои взгляды на мир совсем не такие, какие приняты у вас. И мои цели отличаются от ваших”

Вот очень наглядная иллюстрация гоббсовских подходов, которых придерживается ЛКЮ. Это проблема наркотрафика и наркомании. ЛКЮ не похож на изощренного американского политикана, завоевывающего голоса избирателей, встав на платформу решительного борца с преступностью. Нет, это скорее китайский интеллектуал, не чурающийся бандитских приемов. Он вышел на улицы, жаждая крови. Для него простая казнь «плохих парней» – слишком мягкое решение.

Вспомним простую и наглядную историю его предков. В XIX веке европейцы (и особенно Британия) буквально силой совали опиум под нос обитателям материкового Китая. Те представители китайской власти, которые еще не были подкуплены европейцами, изо всех сил боролись с наплывом наркотиков. В этой войне они проиграли.

Этот период был потом назван «опиумными войнами». Мало кто из американцев о нем слышал. И в европейских учебниках истории стараются об этом не слишком распространяться. Однако мрачные страницы собственной истории остались на дне сознания ЛКЮ и всплывают периодически примерно так, как проявляется нервный тик или непроизвольный кашель. Сейчас, когда на страже стоит ЛКЮ, Сингапуру уже не грозит повторение той давней истории. Воротилам наркобизнеса порка не грозит – их просто вешают. Кое-кого из них Ли был бы рад повесить несколько раз подряд – чтобы удовлетворить публику наглядным и достойным воздаянием.

И плевать он хотел на голоса американских борцов за права человека, которых оскорбляет его официальная политика. Он убежден, что американцы ничего не слышали о том, как когда-то англичане навязывали Китаю опиум, он не может без насмешки наблюдать, как сами американцы завязли в собственной проблеме наркомании, не желая применять у себя в стране эффективные и радикальные меры.

Он смотрит на меня с серьезной улыбкой: «Здесь, в Сингапуре, если по внешнему виду человека можно заподозрить в приеме наркотиков, его отправляют в полицейский участок, где у него берут мочу на анализ. Одна доза остается у него лично, одна – в участке, и одну отправляют в лабораторию. Если анализ подтверждает подозрения, человека могут отправить на принудительное лечение, включающее, если необходимо, и резкое прекращение приема наркотика. Вот так. Не то что в Америке. Там это не разрешено. Вот вы и путаетесь в своих неразрешимых проблемах.

Вместо того чтобы, к примеру, разобраться с наркотиками в самой Америке, вы едете в Панаму и хватаете там президента, потому что кто-то вам сказал, что он участвует в наркотрафике (здесь Ли позволяет себе сдержанную усмешку). Я вот не могу отправиться в Малайзию и арестовать тамошнего премьер-министра всего лишь потому, что он не переловил в Джохор Бару (самый южный малайзийский город прямо на сингапурской границе) всех наркоторговцев. А ведь мои наркоманы туда ездят, а там их нанимают в качестве „мулов“, и они везут наркотик в Сингапур. Но мы держим под контролем всю ситуацию, потому что держим под контролем то, что происходит в нашей стране. Мы решаем проблему, не снижая предложение…»

Здесь я наконец отваживаюсь показать свою сообразительность: «…а снижая спрос». (Ведь некоторые свои вопросы я преднамеренно формулирую так, что в глазах собеседника рискую выглядеть полным дураком.)

ЛКЮ не раз открыто признавал, что, видя во время войны, как японские оккупанты вешали на центральной площади Сингапура магазинных воришек, он одобрял это (с точки зрения общественного порядка) и осуждал (с позиций гуманизма). Я отчетливо понимаю, какой посев оставили в его душе впечатления юности. Каково это – помнить, как тебя держат за уши над колодцем, розги в руках английского чиновника, каково проснуться и увидеть на городской площади повешенных воров. Он вежливо улыбается, чтобы скрыть посетившее его (вполне понятное) раздражение:

«Нет, вопрос в поставках. Мы говорим этим мелким поставщикам, что они стали угрозой для общества, угрозой для своих собственных семей. Человек становится вором, становится лжецом. Он уже не может жить без наркотиков, и мы должны разорвать этот круг. Если его поймали с определенным количеством наркотика и если имеются все основания считать его наркоторговцем, его просто повесят. Вот так-то вот. Amnesty International говорит, что у нас самое большое количество казней на тысячу человек. Но зато у нас более чистое общество, мы не так сильно зависим от наркотиков, и нам совсем неинтересно, что там говорит Amnesty. Нас интересует, есть ли поддержка в обществе тех мер, которые мы предпринимаем. И общество нас поддерживает. Если бы мы шли против общественных настроений, наша оппозиция сразу заявила бы, что в нашем обществе насаждаются жестокие, бесчеловечные порядки. Но ведь оппозиция молчит».

Обождите-ка секундочку! У организации Amnesty International имеются свои собственные планы, и, разумеется, Сингапур занимает в них не такое уж видное место. С другой стороны, молчание общества и его согласие – совсем не одно и то же. Люди могут не соглашаться, но при этом не отваживаться на протест.

Допустим, у Ли есть основания бояться такого поворота, но, с другой стороны, для этих опасений нет практически никакой почвы. В глубине души он абсолютно уверен, что движется в правильном направлении, и естественно, что, куда ни глянь, видит только подтверждения своей правоты. Взять хотя бы выборы: каждые 4–5 лет по наезженной колее его Партия народного действия снова и снова оказывается у власти. Что, казалось бы, еще нужно?

Ничто не может свернуть его с того пути, который он сам считает правильным. Большая или меньшая поддержка в обществе – для него не указ, и здесь уже не важно, есть в стране механизм парламентских выборов или же его нет (хотя на самом деле он налицо и в полном порядке). С другой стороны, он считает, что в обязанности лидера входит и указание цели, к которой должен двигаться его народ. В этом сомнений нет. В той или иной форме (и здесь уже не важно, какова политическая система и подразумевает ли она процедуру голосования) истинный лидер должен вести за собой весь народ, и он не вправе отталкивать от себя людей с их интересами.

“Нам совсем неинтересно, что там говорит Amnesty. Нас интересует, есть ли поддержка в обществе тех мер, которые мы предпринимаем”

Ни у кого не вызывает сомнений тот факт, что в Сингапуре «политика нулевой толерантности» к наркотрафику, производству наркотиков и их потреблению пользуется ощутимой поддержкой в массах. Как только кого-то заподозрят в употреблении наркотиков, этот человек тут же подпадает под лавину карательных мер, исполняемых с нарастающей жестокостью. Если в дальнейшем он будет замечен в употреблении запретных веществ, его ждут все более длительные сроки задержания. Приговоры к телесным наказаниям в форме избиения палками здесь выносятся рутинным порядком, а смертная казнь при определенном классе преступлений является неизбежной и необсуждаемой карой. Так, к примеру, между 1991 и 2004 годами в Сингапуре были казнены 400 человек – в основном они были связаны с наркотрафиком. Если бы общественность и решила выступить против этих, по западному мнению, антигуманных мер, такой протест государство легко сумело бы заглушить. Впрочем, в этом не было нужды. В Сингапуре очень низкий уровень преступности и прекрасная статистика, касающаяся личной безопасности граждан. Во многих случаях факты говорят сами за себя, и нам уже не нужны ни комментарии из уст самого ЛКЮ, ни уж тем более сомнительные комплименты от лица американских правозащитных групп.

Гражданин Ли

По мере того как течет наша беседа, Ли начинает все больше выглядеть на свой реальный возраст. Мне пока еще далеко до 86-ти, но оба мы давно уже существуем в той реальности, где вчерашних дней гораздо больше, чем завтрашних.

Этого человека уж никак не упрекнешь в политической робости. В 1990 году, проведя 31 год в кресле премьер-министра, он с достоинством покинул свой кабинет, чтобы уступить его преемнику, Го Чок Тонгу, который занимал этот пост 14 лет, передав затем бразды правления сыну ЛКЮ. Ли искренне гордится этим своим поступком. Такие политические титаны, как Джавахарлал Неру или Мао Цзэдун, слишком долго оставались у руля, извратив нормальный процесс передачи власти и дискредитировав великие перспективы своих стран.

Но в Сингапуре такое не повторилось – ЛКЮ этого не допустил. Правда, уйдя с официального поста, Ли не выпустил из своих рук бразды власти. Он и теперь регулярно посещает заседания кабинета. Разумеется, он обладает сейчас гораздо большим влиянием на сингапурские дела, чем Картер, Клинтон и оба Буша, вместе взятые, когда-либо имели в отношении Америки.

Не без изящества мы беседуем о вопросах старения: «Между прочим, мне весьма понравилась ваша недавняя речь о проблемах преклонного возраста. Помню, вы говорили, что необходимо продолжать работу и не думать об отставке. Мне очень понравилось – по-моему, это одна из ваших лучших речей».

«А ведь верно – стоит прекратить работу, и тебе придет конец».

Пришло время вставить скромный анекдотец: «Уважаемый министр, у меня тут есть некая не очень серьезная теория касательно тех, кто уходит в отставку. Вы, наверное, знаете, что между выходом в отставку и смертностью имеется явная корреляция. А еще, к вашему сведению, есть корреляция между слишком усердной игрой в гольф и смертностью. Из этого можно сделать вывод, что причиной смертей является все-таки гольф».

Его реакцию можно с некоторой натяжкой назвать смехом. ЛКЮ в течение всей нашей беседы почти непрерывно кашлял, а тут еще постоянная возня с этими грелками. Видно, что ему не по себе, но он держится молодцом. Однако сейчас смех наконец возобладал над кашлем, и в его глазах снова зажглась искорка жизни: «Нет, что вы (он смеется), в эту чепуху я не верю. Просто дело в том, что этим своим делом (управлением) я занимался всю жизнь. Стоит только мне остановиться, и исчезнет цель в жизни. Из меня выйдет весь пар».

Я продолжаю свои шуточки. На этот раз про одного лос-анджелесского журналиста, которого замучили издевательскими вопросами, когда же он наконец прекратит писать свои дурацкие статейки. На это он всегда отвечал: «Когда эти дурацкие газеты откажутся от своей дурацкой манеры их печатать».

Ли снова смеется.

Я чувствую себя в ударе и не собираюсь слезать со своего конька: «Так я и буду писать, пока они меня печатают. Зачем останавливаться? Правда, сейчас бывают моменты, когда хочется немного и посачковать».

Ли кивает и признается, что с годами ему становится все труднее поддерживать тесные личные связи с гражданами Сингапура. «Когда я занимал кабинет премьер-министра, у меня еще хватало физических сил повсюду ездить и встречаться с разными людьми. Для меня тогда не стоял вопрос обратной связи, я знал, чем люди дышат. Я везде ходил сам по себе и принимал решения, основываясь на тех вибрациях, которые ощущал повсюду вокруг.

Сейчас уже трудно поддерживать этот старый обычай. За год у меня бывает пять-шесть таких встреч, когда я выхожу к моим избирателям. Раньше я посещал каждый новый городок, смотрел, как добившиеся успеха птенцы вылетали из родных гнезд, чтобы вить свои собственные отдельно от родителей. Смотрел, как люди живут, как они украшают свои дома, как совершенствуется образ жизни, что у народа в холодильниках и все такое прочее. Сейчас на это сил почти не осталось.

Конечно, я встречаюсь с избирателями, но только от случая к случаю. Поэтому я сказал коллегам, что, утратив связь с почвой, вынужден питаться информацией, получаемой из чтения, видеороликов, ТВ-программ и из того, что слышу в беседах с сотрудниками. Состарившись, Жан Монне уже не мог путешествовать по всей Европе, но он поддерживал тесные отношения с теми, для кого это оставалось привычкой. Так он подпитывался свежей информацией. Примерно так же поступаю и я. Конечно же, это всего лишь информация из вторых рук, но здесь мне помогает моя интуиция. Правда, теперь она основывается не на том, что я пережил на уровне личного опыта, а на том, что прочитал, увидел и услышал».

(Историческая справка. Жан Монне [1888–1979] был видным политическим деятелем эпохи, наступившей после Первой мировой войны. Это имя должен знать каждый, кто занимается историей Европы XX века. Он одним из первых стал продвигать идею объединения Европы. Будучи знаменитым экономистом, он словом и делом боролся за принципы «общих целей и взаимных интересов», стремясь примирить раздробленные и зачастую воюющие между собой европейские государства. Под его интеллектуальным и политическим руководством Европа сделала первые шаги по направлению к Общему рынку и его естественному логическому результату – Евросоюзу.)

То, что ЛКЮ в этом или любом другом контексте поминает мастера Монне, говорит нам о том, на каком уровне он позиционирует самого себя. Можно, конечно, назвать это самомнением, но все равно такие претензии выглядят лучше, чем склонность разнеженно плескаться в своей местечковой лужице. Да, ЛКЮ руководитель совсем маленькой страны, но мыслит он крупными масштабами, а Сингапур всегда был плацдармом, находящимся в его полном распоряжении.

Мой вопрос: «Ну и как, вам сейчас не хватает общения с народом, или вы теперь вздохнули с облегчением, считая, что достаточно на своем веку поколесили по своей стране?»

«Да, но теперь у меня просто не хватает физических сил, чтобы жить как прежде. Вот только сейчас физиотерапевтические процедуры отняли у меня целых два часа. С годами становится все труднее регулярно встречаться с людьми лицом к лицу. Утрачивается контакт с жизнью. Я лучше «чувствовал» людей, когда вел активный образ жизни и пересекался с людьми из самых разных слоев общества».

«Да, я знаю. Я же брал у вас интервью в 2005 году, когда вам только исполнилось 80. Первое, о чем я спросил, – как вы чувствуете себя в такую круглую дату, и вы сказали, что чувствуете себя хорошо, но добавили, что 80 – это совсем нешуточный возраст».

Ли вспоминает тот разговор и энергично кивает: «Совершенно верно. А сейчас мне почти 86. И какова теперь моя жизненная цель? Используя весь мой опыт и международные связи, расширить для Сингапура его жизненное пространство. Среди моих друзей лидеры Америки, Европы, Японии, Китая и Индии, занимавшие свои посты еще в 60-е годы».

Согласно старой мудрости, если жить достаточно долго, успеешь перезнакомиться абсолютно со всеми. Все эти связи, подкрепленные опытом и знаниями, сделали из ЛКЮ что-то вроде международного достояния. В старости, особенно в глубокой старости, человек может стать трагично бесполезным. Когда-то прекрасное вино с годами может прокиснуть, и тогда бочку проклятого уединения лучше будет вообще не откупоривать. Но к этому элегантному китайскому джентльмену мои печальные рассуждения не относятся, по крайней мере сегодня. Сейчас ЛКЮ – это ходячий кладезь глубоко продуманных мыслей и перспектив, китайский «мастер», ценный для нас даже своими заблуждениями, которых у него тоже немало – как и у всех нас. Так что визит на остров к ЛКЮ для политиков всего мира – это не только верный способ набрать авторитет в глазах окружающих (хотя такой момент тоже имеет место).

“А сейчас мне почти 86. И какова теперь моя жизненная цель? Используя весь мой опыт и международные связи, расширить для Сингапура его жизненное пространство”

Когда прошлой осенью он провел 45 минут за беседой с Бараком Хуссейном Обамой (новоиспеченный американский президент заехал к ЛКЮ по пути в КНР с официальным визитом), это был не просто «звонок вежливости». Американского президента в действительности интересовали мысли сингапурского мудреца относительно нового Китая.