Витовы и Щаповы из села Иваново

Бабушка часто и тяжело болела: ещё в детстве, играя в «гигантские шаги» (высокий столб с привязанной на верху верёвкой, держась за которую можно делать большие прыжки), она ударилась бедром о столб. В результате у неё возник абсцесс на кости, который был залечен, но затем в продолжение всей жизни возникал в других местах. Позже говорили, что это костный туберкулёз, но точного диагноза поставлено не было.

Мы жили очень скромно, только на небольшую зарплату моей мамы, она работала в «Гипроавтопроме» сначала техником, позже инженером по проектированию автомобильных заводов. Нужны были средства для жизни, и бабушка постепенно продавала свои вещи, на которые всегда находились покупатели. Часы, фарфор, хрусталь, платья, страусовые веера, книги, рисунки Коровина – всё это медленно покидало дом и превращалось в продукты. Помню визит Лидии Руслановой, купившей большой позолоченный тульский самовар. Постепенно продавалась и мебель. Огромная спальня красного дерева в стиле Людовик XIV сохранилась чудом – собравшийся её купить врач был арестован в 1953 году.

В 1947 году бабушка пошла работать в Зоологический музей при Московском университете (МГУ) контролёром. У неё короткая трудовая биография, но она хорошо характеризует бабушку.

В её трудовой книжке заполнена одна страница:

«Зоологический музей Московского ордена Ленина государственного Университета им. М. В. Ломоносова.

11.05.1946 г. – Зачислена на должность сторожа зоомузея.

01.07.1947 г. – Числится в должности контролёра.

16.09.1950 г. – Освобождена от работы по состоянию здоровья».

За это короткое время записей поощрения и награждения – 2 страницы.

«08.03.1948 г. – В день Восьмого Марта за хорошую работу объявлена благодарность.

08.03.1949 г. – В Международный женский день объявлена благодарность.

01.05.1950 г. – За исключительно внимательное отношение к посетителям, участие в организации выставки по пчеловодству и за выполнение работы сверх своих непосредственных обязанностей объявлена благодарность.

15.09.1950 г. – Отмечая образцовую и безупречную работу, а также за проделанную большую и ценную работу, далеко выходившую за рамки занимаемой ею в музее должности, дирекция Зоологического музея объявляет благодарность».

Я хорошо помню бабушку, сидящую при входе в залы музея и проверяющую билеты. Однако внешность, образованность, свободное владение французским и немецким языками выделяли её из окружающих. Сотрудники музея обращались к ней за консультациями: о жизни в европейских странах, в Африке, за помощью в переводах. Её заметили учёные, работавшие в музее и университете. Имевшийся у неё небольшой походный барометр постоянно просили дать в экспедиции. Известный художник-анималист В. Ватагин подарил ей в 1948 году несколько своих рисунков.

В 1950 году бабушка тяжело заболела, и ей пришлось уйти из музея. Сотрудники музея в знак уважения написали бабушке письмо.

«Глубокоуважаемая и дорогая Надежда Александровна!

С чувством большого сожаления мы, Ваши друзья и товарищи по работе, узнали, что по состоянию здоровья Вы вынуждены оставить работу в музее. С Вашим уходом наш коллектив теряет одного из лучших членов, а наш музей лишается весьма полезного и преданного делу сотрудника, способность, инициатива и энергичная деятельность которого далеко выходили за пределы той скромной должности, которую Вы занимали. В нашем коллективе Вы пользуетесь общим уважением, симпатиями и любовью.

Мы ценим Вас за Ваш прекрасный ровный характер, сердечность, чуткость, отзывчивость и такт в обращении с людьми.

От всего сердца мы желаем Вам скорейшего поправления Вашего здоровья и выражаем надежду, что Вы не премините вернуться к работе в музее, чего мы все горячо желаем.

Подписи: директор Музея С. Туров и 25 сотрудников».

Бабушка была умным, талантливым человеком, во многом похожим на свою прабабку – Прасковью Ивановну, основательницу красильно-ткацкого производства в г. Иваново-Вознесенске, но она жила во время, когда её таланты не были нужны.

Работая в музее, бабушка увлеклась пчеловодством. В возрасте 56 лет она поступила в Институт усовершенствования знаний специалистов сельского хозяйства и окончила Высшие пчеловодческие курсы. Всё лето (1948 г.) мы провели в деревне Крюково (ст. Снегири), где была небольшая пасека от университета (10 ульев). Я хорошо помню эту пасеку и терпеливо выносил укусы пчёл, иногда ходил с заплывшими глазами. А бабушка использовала пчёл и для лечения.

Чтобы отделить себя от матери моего отца, которую я в Тбилиси называл «бабушка», она научила меня называть себя «тётябабушка» (пишу вместе, как я это произносил в детстве). Помню себя кричащего со двора в её окно на третьем этаже: «Тётябабушка, тётябабушка, можно я ещё погуляю?» Когда посторонние люди стали меня спрашивать: «Кто она тебе – тётя или бабушка?», я впервые задумался. Однако продолжал её так называть и обращался к ней всю жизнь на «Вы», другого не мог представить.

В житейских вопросах бабушке помогала тётя Луша (Лукерья Ильинична Синицина). Её появление в семье Витовых связано с занятной историей. Тётя Луша работала горничной в семье Надежды Андреевны Обуховой – известной певицы. На стене в гостиной висел её портрет, нарисованный углём И. Репиным. Убираясь, тётя Луша протёрла этот портрет сырой тряпкой. Но её не выгнали на улицу, Надежда Андреевна, знакомая с моей бабушкой, рекомендовала её как старательную и честную горничную, и тётя Луша стала горничной бабушки.

Тётя Луша стирала, шила, убиралась, готовила. Иногда между ней и бабушкой возникали размолвки, и тогда бабушка не пускала тётю Лушу к себе в комнату. Тётя Луша переживала и стремилась как можно скорее добиться прощения. Бабушка рассказывала, что тётю Лушу соседи по квартире уговорили не работать домработницей, а стать рабочей на Электроламповом заводе, что она и сделала. Затем вытребовала себе отдельную жилплощадь – маленькую комнату рядом с кухней.

Бабушка прекрасно говорила на французском и немецком языках. Когда я пошёл учиться в школу, она стала помогать мне делать уроки. Но это продолжалось недолго, остался только французский язык, которым она меня заставляла заниматься. В своей дальнейшей жизни я очень сожалел, что учился языку из-под палки.

Бабушка часто болела. Хорошо помню – она лежит в кровати, я сижу, занимаюсь, готовлюсь к приёмным экзаменам в институт. Учу физику, направление магнитного поля вокруг провода (правило буравчика), делаю движения рукой, как будто ввинчиваю штопор. Смотрю, бабушка подозрительно и с испугом наблюдает за мной. Как объяснила потом, решила, что я немного «свихнулся» от занятий.

Своей эрудицией и умом бабушка привлекала к себе людей. К ней часто приходила Нина Григорьевна Кучаева – научная сотрудница какого-то академического института, которую почему-то звали «Подснежник». Во время войны у неё была возможность получать дополнительные продукты, и она меняла их на бабушкины вещи. После войны она стала приходить к бабушке для разговоров «по душам». Говорила в основном Нина Григорьевна, рассказывая о своей жизни и «романах», ей, видно, было необходимо излить свою душу. Её дочь погибла на Кавказе, сын, способный журналист, крепко пил. С мужем она развелась и однажды решила прийти со своим возлюбленным. Бабушка была исключительно холодна и в следующий раз сделала строгий выговор «Подснежнику»: «Приходить ко мне со своим возлюбленным неприлично». Это было не ханжество, а строгие моральные правила, которых она придерживалась всю жизнь.

К моему отцу бабушка относилась очень плохо. Я думаю, что отец по своим жизненным принципам настолько отличался от жизненных принципов бабушки, что он ей был чужд и неприятен. Бабушка никогда не принимала отца в своём доме, никогда не бывала у него и старалась ограничить мои встречи с ним. Хорошо помню, как однажды, на мой день рождения, отец попробовал прийти и поздравить меня. Бабушка отправила мою маму к входной двери в квартиру сказать ему, чтобы он никогда не смел приходить к нам. Отец был вынужден ретироваться. Самое удивительное, что, несмотря на такое отношение к нему, он до последних своих дней отзывался о бабушке крайне почтительно, с большим уважением. На праздники, если он был в Тбилиси, присылал ей поздравительные телеграммы, адресуя их Надежде Александровне Витовой. Бабушка говорила, что он это делал специально, чтобы подчеркнуть своё родство с известной в Грузии по дореволюционной жизни фамилией.

Бабушка вела финансовые дела в семье и определяла праздники, которые мы отмечали. Новый год мы встречали всегда в узком семейном кругу – бабушка, мама и я. На столе – бутылка сидра, он продавался в таких же бутылках, как шампанское, но был дёшев. Значительную часть бутылки выпивал я и часто после этого чувствовал себя неважно. Бабушка никогда мне не препятствовала, считала, что запреты могут привести к пьянству.

Главным праздником для бабушки было Рождество. Я всегда покупал ей две небольшие ёлки, одну она хранила за окном до сочельника (мне это было совершенно не понятно, зачем – все наряжали ёлки к Новому году), а в сочельник я помогал ей наряжать ёлку. Игрушки были ещё дореволюционные. В детские годы в Рождество я всегда находил около кровати чулок с подарками – яблоками, конфетами, орехами. Вторую ёлку бабушка в рождественские дни отвозила на кладбище на могилу родителей и мужа. Ёлку на Рождество бабушка ставила всю жизнь, даже тогда, когда ёлки были запрещены: наряжалась маленькая ёлочка, которая быстро пряталась в шкаф, если кто-то стучал в дверь.

Бабушка отмечала день своего венчания 8 января (21 января нового стиля) даже тогда, когда дедушка умер. На свадебном меню ресторана «Метрополь» она каждый раз записывала скромные ужины юбилейных лет венчания. Последняя запись – тридцатилетие совместной жизни 21 января 1942 года.

Праздновали в нашей семье и Пасху. Правда, пасхальный пост не соблюдался, наш стол всегда был скромным. К Пасхе пеклись куличи, красились яйца. Кулич пекла тётя Луша или мама. Яйца красили акварельными красками и переводили на них сводные картинки. Я с бабушкой дожидался полуночи, и мы «разговлялись». На следующий день к нам приходила из церкви после пасхальной службы в Елоховском соборе тётя Лиза Дербенёва. В церковь бабушка после появления «обновленцев» не ходила. Советские праздники в семье не отмечались.

Тридцатого сентября отмечали именины бабушки. Возвращаясь в августе в Москву из деревни (с дачи), мы привозили живую курицу, которая некоторое время жила в коридоре в корзине. Ко дню именин наш сосед Сергей Гавриш брал саблю и отрубал курице голову. Из курицы готовили праздничный ужин. Приходила её любимая племянница, Ирина Стафрина (дочь брата Анатолия Александровича Витова), с мужем, Валентином, к которому бабушка относилась очень хорошо. Валентин, рослый мужественный и деликатный человек, был на фронте ранен в колено, нога не гнулась, и он прихрамывал. О войне никогда не рассказывал. Правда, однажды речь зашла о героизме признанном и героизме, ничем не отмеченном. И Валентин рассказал о мальчике, который под огнём перевозил их в лодке на другой берег реки. Мальчик погиб, никто так и не узнал его имени.

Приходила к бабушке поздравить и её первая горничная тётя Женя (фамилии уже не помню). Она вышла замуж, а замужних горничных не держали. Приходила она довольно часто помочь по хозяйству, её муж погиб в Первую мировую войну, детей у неё не было, осталась одна. Приходила она и после смерти бабушки просто посидеть у нас и что-то сделать.

Бабушка крайне негативно относилась к настоящему времени, но у неё не было озлобленности, которая часто встречается по значительно более мелким обидам на государство и его представителей. Бабушка никогда не настраивала меня против существующего строя, понимая, что мне придётся в нём жить, но в то же время она была категорически против моего вступления в пионеры и в комсомол, которые у неё ассоциировались с большевиками. В этих случаях мне доставались изрядная порция брани и небольшое рукоприкладство, которое я стоически переносил. Со временем это проходило, и бабушка успокаивалась.

Бабушка отличалась широтой и свободой взглядов. Она очень доброжелательно относилась к новым руководителям СССР, пришедшим на смену невыносимых ею Ленина и Сталина. Ей импонировал Н. С. Хрущёв, выступавший с разоблачением сталинизма. В конце 50-х приподнялся «железный занавес», появились французские шансонье (Ив Монтан), французские фильмы. Этого бабушка ждала многие годы. Она ходила на все французские фильмы и обязательно хотела, чтобы я был с ней. Помню наш поход на «Красное и чёрное» с Жераром Филипом, который очень ей нравился. На этот фильм пускали только «после 16», а мне было 14. «Ты обязательно должен пойти, я скажу, что тебе 16». И она провела меня в «Колизей» (ныне театр «Современник»), а после просмотра обсуждала со мной фильм. Вместе мы смотрели «Фанфан Тюльпан», «Пармская обитель» (там были кадры дворца, где она бывала).

Умерла бабушка в конце марта 1960 года в возрасте 68 лет. Я хотел бы забыть этот день, но он прочно врезался в мою память. Бабушка болела, и у неё начался отёк лёгких. Она стала задыхаться, не могла лежать и всё время сидела на кровати, прислонясь к высоким подушкам. Приехала скорая помощь, врач сказал маме, что положение безнадёжно. Бабушке становилось всё хуже и хуже. Она просила, чтобы я держал её, так как она не могла лечь. Смерти она не боялась. Я держал её, обняв, до последнего вздоха.

Это была первая смерть, с которой я близко столкнулся. Я плакал, скрывая свои слёзы от всех. Потом занялся вместе с мамой похоронами, что было в то время непростым делом. Гроб с телом бабушки стоял в комнате на столе, тётя Луша читала псалтырь все дни и ночи до похорон. Приходили люди проститься. Отпевали бабушку в Духовской церкви Даниловского кладбища, кремировали согласно её завещанию и похоронили прах на Даниловском кладбище в могилу её родителей и мужа.

Колпачный переулок, 4

Рассказывая о бабушке, не могу не рассказать о нашем доме и квартире по адресу: Колпачный переулок, дом 4. Здесь бабушка и дедушка жили с 1920 года. Трёхэтажный дом расположен во дворе, за зданием бывшей школы. Его построил в начале XX века известный московский ювелир Орест Фёдорович Курлюков[33]. На трёх этажах дома были расположены три квартиры. До 1917 года их занимали: на первом этаже – сам Орест Фёдорович, на втором этаже – его сын Владимир Орестович с семьёй. На третьем этаже жил сын барона Андрея Львовича Кнопа[34], особняк которого расположен на противоположной стороне переулка (Колпачный, д. 5). После женитьбы сына на гувернантке он был «отселён» из особняка в квартиру дома Курлюкова. В 1917 году Кнопы покинули Россию, собирались вернуться, когда всё успокоится. Просторные квартиры в доме начали постепенно «уплотняться» и превращаться в коммунальные.

Первоначально каждая из квартир представляла собой длинную анфиладу из семи комнат, кухни и ванной. В таком виде они были непригодны для превращения в коммунальные. Революционное решение было простым – вдоль всей квартиры воздвигались перегородки, и образовывался коридор длиной около 30 метров от кухни до ванной и туалета. В перегородках из подручного материала создавались двери в каждую комнату, все они были разные: от маленьких, в которые надо было протискиваться, до широких, как въездные ворота. Все большие двустворчатые анфиладные двери в квартире сохранялись, поэтому в каждой комнате были три двери, две анфиладные – в соседние комнаты и одна – в коридор. После такой «революционной» перестройки квартиры московской буржуазии приближались к планировке барака. Высота потолков в квартирах была около 4 метров, потолки были лепные, симметрия лепных фигур была нарушена перегородками. В каждой комнате сохранились огромные окна с толстыми зеркальными стёклами и мраморными подоконниками.

Над третьим этажом располагался большой чердак, войти в него можно было через чёрную лестницу, шедшую из второго маленького подъезда. На чёрную лестницу выходили двери из кухонь. Чердак был высокий, там обычно сушили бельё и хранили ненужные вещи. На первом этаже у чёрной лестницы находилась небольшая комната для дворника. Ниже в подвале была котельная. До конца пятидесятых годов дом отапливался от этой котельной.

Орест Фёдорович Курлюков умер в 1916 г., а его сын старался «уплотнить» квартиры людьми не с улицы, а известными ему по дореволюционной жизни. И, когда у моих бабушки и дедушки отобрали их квартиру в доме страхового общества «Россия», Владимир Орестович предложил им перебраться в его дом, в квартиру Кнопа, поскольку стало ясно, что ничего не «успокоится» и хозяин квартиры уже не вернётся. В приглашении перебраться была и практическая цель: дедушка, служивший в Красной армии, имел право на владение оружием, а при новой власти развились воровство и грабежи домов. Из подъезда и с лестниц исчезли ковры, зеркала, светильники, крали верхнюю одежду, которую было принято оставлять на вешалках в большой, общей для всех квартир прихожей. Дмитрий Николаевич, мой дед, быстро организовал в доме дежурство, и кражи прекратились.

После жизни в собственном доме, в собственной квартире вот в такую коммунальную квартиру на третьем этаже дома переехали моя бабушка, дедушка и мама, которой было к этому времени 7 лет. Здесь им предстояло прожить более 40 лет. Я никогда не видел уныния на лице бабушки и не слышал от неё ни одной жалобы и ни одного слова осуждения советской власти. В этой квартире жил и я со своей семьёй.

А самым первым жильцом квартиры был товарищ Кнопа – Зейц – с женой Серафимой. Уезжая из России, Кноп просил его проследить за порядком в квартире. Зейц работал в секретариате Троцкого, и его ждала судьба всех троцкистов.

Квартира постепенно «уплотнялась»: в неё переехали сёстры Вяземские, Любовь Орестовна и Валентина Орестовна, со своей мамой. Они жили в соседнем здании «Частной женской гимназии Л. О. Вяземской в Москве», которая была открыта в 1908 году по высочайшему разрешению императора. Эту гимназию Любовь Орестовна передала государству, она стала школой № 41. Вяземским было предложено переехать в дом Курлюкова. Они заняли большую комнату, расположенную рядом с комнатой бабушки. Их домработница Ксения поселилась в самой последней комнате квартиры, около туалета. Через некоторое время в квартиру въехал красный казак из Запорожья – Пётр Иванович Гавриш – со своей женой Анной Иосифовной и сыном Сергеем. Таким образом, состав жильцов квартиры был разнообразен: мои бабушка и дедушка из семей Иваново-Вознесенских фабрикантов, дворяне из старинного рода Вяземских, казак, член ВКП(б) Пётр Гавриш с семьёй, троцкист Зейц с женой и две домработницы (до революции – горничные). Отмечу, что громких скандалов, ругани, брани, различных коммунальных ссор в квартире никогда не было.

Постепенно устанавливался новый порядок, порядок совместной жизни в коммунальной квартире: система оплаты электричества за каждую лампочку и расчёт общего, весьма тусклого освещения в коридоре, обязательное по графику дежурство каждой семьи – мытьё полов в коридоре, мест общего пользования. Вымыть полы из отличного дубового паркета и мест общего пользования для неподготовленных жильцов была задача не из простых. Помню, как значительно позднее, в конце 60-х, жена и я ползали на коленях по коридору не один час, отскабливая въевшуюся в паркет грязь.

Пётр Иванович Гавриш был деятельным человеком и умело использовал своё положение члена ВКП(б). Он стал требовать, чтобы кухня, которая относилась к комнатам, в которых жили мои родственники, стала общей и ей могли бы пользоваться все семьи. Для этого надо было провести существенную перестройку – от части комнаты моей бабушки отрезать угол для прохода на кухню. Был построен крохотный коридорчик шириной 70 см, высотой 1,8 м. В комнате бабушки образовался угловой выступ. Стенки коридора из картона пропускали и усиливали все звуки. Когда кто-то протискивался по коридорчику на кухню, казалось, что он шагает напрямик через комнату. Одни соседи вставали уже в 5 утра, а другие ложились после 12 ночи.

Моим родным повезло, рядом с ними поселились высокообразованные женщины – сёстры Вяземские. Валентина умерла в 1944 году, память о Любови Орестовне я бережно храню всю жизнь.

По прошествии многих лет вижу Любовь Орестовну глазами юноши – она умерла в августе 1960 года, когда мне исполнилось 19 лет. Она идёт по коридору квартиры, всегда аккуратно одетая (никаких халатов), среднего роста, полная, седые волосы сзади зачёсаны в пучок. У неё низкий грудной приятный голос, строгое выражение лица, серые вдумчивые глаза. В ней чувствовались ум и достоинство. Удивительно, в моих глазах Любовь Орестовна никогда не выглядела старухой, даже в возрасте далеко за 80 лет. Я думаю, что это было связано с её осанкой: отсутствием сутулости, старческого «шарканья» ногами, с уверенной походкой, с правильной чёткой речью хорошего преподавателя. Она была постоянно занята своей работой. Кроме основной работы в Московском институте инженеров транспорта (МИИТ), занималась дома с аспирантами, писала учебные пособия по английскому языку.

Её отец, Орест Полиенович Вяземский, был выдающимся инженером-путейцем[35], известным далеко за пределами России. Орест Полиенович руководил строительством более четырёх тысяч вёрст железных дорог, проложенных по трудным и неизведанным местам Сибири. Объёмы и разнообразие выполненных Орестом Полиеновичем работ невероятны – восемь лет он работал на строительстве морского порта Санкт-Петербурга и морского канала Петербург – Кронштадт, с 1888 года был руководителем работ по изысканию пути строительства труднейших участков Забайкальской и Крутобайкальской железных дорог, частично проходящих по зоне вечной мерзлоты. Он участвовал в изыскательских работах по прокладке более двенадцати тысяч вёрст железных дорог. За работы на Транссибирской магистрали Орест Полиенович был награждён многими орденами Российской империи, наградами от Бухарского эмира, китайского и японского правительств. Его работы по строительству Транссибирской магистрали были отмечены золотой медалью Всемирной выставки в Париже в 1900 году. У Ореста Полиеновича и Елены Дмитриевны Вяземских было трое детей: сын Валериан (1868–1924), дочери – Любовь (1869–1960) и Валентина (1871–1944).

На стене в комнате Любови Орестовны висела подаренная её отцу в 1900 году на Всемирной выставке в Париже большая серебряная карта России с золотой ниткой этой железной дороги. Любовь Орестовна рассказывала мне, что она с сестрой и братом были с отцом в его многочисленных поездках во время изыскательских работ в Сибири. Вспоминала, как они ездили в сильнейшие морозы на санях, укутанные медвежьими полостями.

Любовь Орестовна – одна из первых русских женщин, обучавшихся в Кембриджском университете. Она рассказывала, что в годы учёбы много путешествовала на велосипеде по дорогам Англии. В 1902 году учредила «Первое частное женское коммерческое училище Л. О. Вяземской в Москве». В 1908 году, по высочайшему разрешению императора, оно было преобразовано в «Частную женскую гимназию Л. О. Вяземской в Москве». Располагалась гимназия в Колпачном переулке (дом № 4), в ней обучались О. Н. Андровская, сёстры Каган – Лиля (Брик) и Элла (писательница Эльза Триоле).

Одновременно с работой в гимназии Любовь Орестовна поступила на физико-математический факультет Московского университета, который окончила в 1916 году (в возрасте 46 лет). В начале 1918 года она передала свою гимназию государству, но, по воспоминаниям одного из её учеников, «… продолжала работать в школе № 41, была сильным математиком и безупречным педагогом». С 1919 года работала учёным секретарём физико-математической секции научного отдела Наркомата Просвещения.

Не обошла Любовь Орестовну и участь многих людей из интеллектуальной российской элиты: 20 августа 1919 года её арестовали по групповому делу кадетов[36], но по ходатайству юридического отдела Московского Политического Красного Креста освободили. В ночь с 18 на 19 октября 1920 года вновь арестовали. Выписка из её личного дела говорит о произволе ВЧК, твёрдых нравственных устоях и уме Любови Орестовны. 19 октября 1920 года Любовь Орестовна Вяземская показала на допросе: «Причин ареста я не знаю, но думаю, что потому, что в 1905 году я записалась в члены партии конституционных демократов (КД), но через год вычеркнулась. Затем в связи с арестами по делу Тактического Центра, но там я никого не знала. Куракиных не знаю. Точно так же не знаю Лопухиных, Бернгард и Сологуб. С кадетскими кругами я совершенно не знакома. Когда я записалась в партию, то это сделал один из родителей. Фамилии его я сейчас не помню».

На том же допросе на вопрос о своих политических убеждениях Любовь Орестовна Вяземская ответила так: «Я подчиняюсь Советской власти и считаю, что идеалы социализма хороши, но насколько он осуществим и верным ли путем мы идем, судить не берусь». Заместитель народного комиссара по просвещению Покровский направил телефонограмму в Президиум ВЧК. «Телефонограмма № 850. В ночь на 19 октября по ордеру № 8361 МЧК арестована сотрудница Наркомпроса Любовь Орестовна Вяземская, так как она выполняет ответственную работу по Государственному Комитету охраны памятников природы, прошу срочно рассмотреть ее дело и, если возможно, освободить. Заместитель Наркомпроса Покровский».

1 ноября 1920 года было утверждено Заключение по делу Вяземской Л. О. «Вяземская не является активной работницей в партии кадетов, полагаю ходатайство зам. Наркомпроса Покровского об освобождении Вяземской из-под ареста удовлетворить». Любовь Орестовна была освобождена 5 ноября 1920 года и продолжила свою работу учёным секретарём научного отдела Наркомпроса. Всю свою жизнь Любовь Орестовна посвятила педагогической работе, с 1938 по 1957 год она была заведующей кафедрой иностранных языков МИИТ. В 85 лет Любовь Орестовна защитила диссертацию на степень доктора педагогических наук.

В квартире Любовь Орестовна общалась только с моей бабушкой, у них были общие темы для разговоров. Любовь Орестовна всегда вела жизнь трудолюбивого, увлечённого работой человека, не обсуждала с соседями никаких проблем. Очень простую еду ей готовила её домработница Ксения.

В соответствии со своей должностью в МИИТ Любовь Орестовна являлась полковником железнодорожных войск. У неё была форменная одежда: тёмно-синий китель с погонами. В этой форме я её видел всего несколько раз, она выходила в ней в коридор, когда возникала необходимость дать указания мастеру из домоуправления провести какие-либо работы по починке и ремонту в квартире. Любовь Орестовна отличалась невероятной скромностью в бытовых делах, у неё никогда не было ни к кому претензий.

В начале пятидесятых годов, благодаря влиянию Любови Орестовны, в квартире установили телефон. Это было большое событие, телефон повесили посередине коридора, напротив комнаты Зейц. Для Любови Орестовны был установлен отдельный параллельный аппарат. Телефон был большим удобством для жильцов и постоянным беспокойством для Серафимы Васильевны, ей постоянно приходилось подходить к нему. Вся стена у телефона была исписана телефонными номерами – своеобразная телефонная книга коммунальной квартиры. Часто и долго по телефону разговаривал Сергей Гавриш, причём он выходил из своей комнаты, которая располагалась рядом, в одних трусах. В этой ситуации Любовь Орестовна испытывала ужасные неудобства. Она не могла пройти из своей комнаты мимо голого мужчины в туалет, который располагался в конце квартиры. Открывала свою маленькую дверь из комнаты в коридор и выглядывала, видела Сергея, стоящего у телефона, и тут же закрывала свою дверь. Это продолжалось до тех пор, пока Сергей не завершал разговор и не уходил в свою комнату.

Отдыхать Любовь Орестовна ездила только в Коктебель, к которому она привыкла ещё с детских лет. Её родители были дружны с матерью Максимилиана Волошина – Еленой Оттобальдовной (урождённой Глазер), которая некоторое время после развода с мужем жила вместе с сыном в семье Вяземских. Об этих годах сохранились воспоминания, написанные Валентиной Орестовной, которая была старше Максимилиана на пять лет[37].

Изредка к Любови Орестовне из Коктебеля приезжала её знакомая, Мария Степановна Волошина (Заболоцкая), жена Максимилиана Волошина. При редких встречах запомнилась её лёгкая доброжелательная улыбка, обращённая ко мне, пятнадцатилетнему юноше.

Любовь Орестовна очень доброжелательно и внимательно относилась ко мне, она приходила на скромное торжество моего дня рождения и всегда приносила подарок. Я помню их и храню. Книгу «Рассказы из истории русской науки и техники»[38] со специфическим оттенком русского интеллектуального превосходства, что было распространено в то время, я прочёл очень внимательно, думаю, она оказала влияние на мой выбор технического института для профессионального обучения. Другой подарок до сих пор стоит на моём письменном столе – это блокнот для записей с верхней серебряной крышкой.

Когда у меня возникала необходимость посмотреть какие-либо исторические сведения, я робко стучался в дверь и заходил в комнату Любови Орестовны. У неё в книжном шкафу была Энциклопедия Брокгауза и Ефрона[39], которую она собирала и бережно хранила. Любовь Орестовна обращалась ко мне всегда на Вы, независимо от моего возраста: «Юра, берите очень аккуратно, корешки переплёта легко повреждаются».

Любовь Орестовна первая в нашей квартире приобрела телевизор. Это был «Ленинград» – огромный аппарат с маленьким экранчиком, закрывавшимся специальной шторкой. Телевидение вело только прямые передачи, системы записи телевизионного сигнала не существовало. Самыми распространёнными были театральные постановки, которые транслировались непосредственно из театрального зала. Если был хороший спектакль из Большого театра или из Малого театра, Любовь Орестовна приглашала бабушку, маму и меня. Она садилась в своё рабочее кресло перед телевизором, рядом в кресле – бабушка, мы сидели на стульях за ними. Конечно, появлялись и родственники её домработницы Ксении, дочь Валентина и её сын Сашко. Ему вход в комнату Любови Орестовны был запрещён, но, когда уже начиналась программа, свет в комнате тушили, чтобы было лучше видно действие на крохотном экране, Сашко незаметно пробирался и сидел на полу, разглядывая экран между телами сидящих впереди. Поскольку передачи были прямыми, были и антракты, во время которых все расходились и затем после антракта собирались вновь, как в театре.

Иногда к Любови Орестовне приезжал из Ленинграда её племянник Орест Валерьянович, сын Валериана Орестовича Вяземского. Он останавливался в нашей квартире. Высокого роста, подтянутый, доброжелательный, внимательный к окружающим. В лице и походке чувствовалось внутреннее достоинство. Его приезд был всегда совершенно незаметен, Любовь Орестовна и он тихо беседовали в комнате, громкие разговоры были бы слышны через все двери, соединяющие анфиладу комнат квартиры. Я ничего не знал о нём, кроме того, что он прошёл через ГУЛАГ, участвовал в строительстве Беломоро-Балтийского канала им. Сталина.

Орест Валерьянович родился в 1902 году в Ташкенте. Закончил в 1924 году Петроградский институт путей сообщения. В поисках работы приехал в Ташкент и занялся проблемами мелиорации. Надвигался процесс «Промпартии», многие технические специалисты были признаны врагами, на них наклеили ярлык – «вредитель». Молодой талантливый инженер Орест Валерьянович был арестован 28 декабря 1930, ему было предъявлено обвинение по статьям 58–7 и 58–11 Уголовного кодекса «… в подрыве государственной промышленности и контрреволюционной деятельности…». Постановлением ОГПУ от 23.07.1931 г. он был приговорён к пяти годам заключения. Оресту Валериановичу повезло, ему приписали «вредительство», могли с той же лёгкостью приписать статью 58–10, по которой в 1938 году был расстрелян мой двоюродный дед. После допросов в Бутырке его, как нужного специалиста, переводят в Отдельное конструкторское бюро (ОКБ) по проектированию сооружений Беломоро-Балтийского канала, так называемая «шарашка», а затем направляют на строительство канала. Это был первый в СССР опыт создания концентрационного лагеря («БелБалтЛаг») и использования заключённых для строительства. Рабский труд объясняли необходимостью перевоспитания вредителей и врагов строительства социализма.

Тяжёлые условия жизни и работы, унизительное положение врага и «вредителя», полная зависимость от многочисленных безграмотных лагерных начальников. Но и в этих невыносимых условиях Орест Валерьянович нашёл возможность проявиться своим инженерным талантам. Сказались твёрдые жизненные устои, заложенные в семье во многих поколениях Вяземских, посвятивших себя служению России. В книге «Беломоро-Балтийский канал имени Сталина»[40] немало страниц посвящено «перековке» Ореста Валерьяновича. Это был прекрасный пример «перевоспитания»: дворянин, из известной семьи стал целеустремлённым строителем новой жизни. Многое в этой книге целенаправленно и по возможному недомыслию писателей, «инженеров человеческих душ» по образному выражению М. Горького, злостно перевёрнуто с ног на голову. Орест Валерьянович честно, много, творчески и физически работал не потому, что его «перевоспитали», а, наоборот, потому, что его хорошо воспитали родители, заложили в нём любовь к России, любовь к честному труду. Он не мог жить и работать иначе, никакие «перевоспитания» не могли изменить его жизненные принципы. Писатели не хотели видеть жестокость создаваемой системы, приведшей в конечном итоге к гибели миллионов людей. Они создали книгу, поддерживающую искажённые представления руководителей страны о социализме и методах его построения, закладывающую в головы обычных людей иллюзии о возможности и целесообразности рабского труда.

Орест Валерьянович выдержал все испытания, его работа была отмечена, срок заключения сокращён, он был награждён орденом Трудового Красного Знамени. В 1957 году он был реабилитирован.

Но не стоит заблуждаться: травмы от жестоких допросов, унизительного положения «вредителя», издевательств безграмотных начальников, болезней и многочисленных смертей заключённых тяжёлым грузом сохраняются на всю жизнь. Орест Валерьянович вышел из лагеря больной туберкулёзом. Дальнейшая инженерная деятельность сложилась для Ореста Валерьяновича счастливо – он был автором проектов и руководителем строительства многих гидротехнических сооружений и электростанций. Его именем названа улица в городе Рыбинске.

Однажды я сказал Оресту Валерьяновичу, что у меня есть альбом зарисовок художника Ю. К. Арцыбушева «Диктатура пролетариата в России»[41], сделанных в 1917–1918 гг., он попросил его посмотреть. Через несколько дней вернул его мне, под рисунками многих выступающих я обнаружил поставленные им маленькие крестики. Сначала я не понял, что он отметил, задумался, обратился к нему. «Юра, это революционеры, которые в последующие годы были репрессированы и расстреляны». Я был поражён, пересмотрел альбом, действительно, эти фамилии были для меня совершенно незнакомы, их не было в наших школьных учебниках. «Министерство правды» переписало историю, как, например, художник Д. Налбандян с лёгкостью убрал Ягоду с картины «Сталин, Ворошилов, Киров и Ягода на Беломорканале». Ягода был одним из основных руководителей строительства и создания системы концентрационных лагерей, идеологом книги о Беломорканале. Его расстреляли в 1938 году.

1958 год был тяжёлым для меня – выпускные экзамены в школе, вступительные – в институт. Любовь Орестовна немного занималась со мной, хотела подготовить меня психологически к экзаменам в институте. «Юра, – говорила она, – возьмёте билет, никогда не читайте все вопросы. Сядьте за парту, подготовьте всё, что необходимо для ответа, – ручку, карандаш, бумагу. Посмотрите в окно, на деревья, на небо и только после этого читайте первый вопрос экзаменационного билета. Не надо читать сразу все вопросы, остановитесь на первом. Если прочитать всё и окажется, что не знаете ответов на один из вопросов, то будете волноваться и плохо ответите на вопросы, которые вам известны». Я всегда следовал советам Любови Орестовны и передавал их своим студентам.

В нашей семье хранилась большая старинная икона Спаса Нерукотворного, принадлежавшая моей прабабушке – Екатерине Михайловне Витовой (Кузнецовой). Икона находилась в комнате Лукерьи Ильиничны (тёти Луши), перед иконой всегда горела лампадка. Однажды в конце 50-х годов Любовь Орестовна пришла к бабушке и попросила разрешения постоять у этой иконы. Наверное, ей хотелось побыть у иконы одной, обратиться к Господу. Я решил пойти вместе с ней и бабушкой. Постучались, тётя Луша открыла дверь и пригласила зайти к ней в комнату. Любовь Орестовна не стала входить, икона стояла на столе у большого окна, прямо напротив двери, горела лампадка. Две старые женщины стояли в темноватом коридоре, внимательно и задумчиво смотрели на икону, тёмную от времени, со следами «слёз» на лице Христа от постоянного протекания крыши, а может, и от боли за происходившее… Что они говорили Господу, о чём каялись, что просили? У обеих было общее в судьбе: разрушение благополучной жизни в дореволюционные годы, борьба за выживание, разочарования, несбывшиеся надежды. Стояли долго, Любовь Орестовна повернулась и пошла в свою комнату. Думаю, что это обращение к Христу поддержало её в последний год жизни. Ведь ни она, ни моя бабушка в церковь с «красными» священниками не ходили. Посещение церкви могло обернуться для Любови Орестовны серьёзными проблемами, потерей работы, составлявшей основу её жизни.

В последние годы своей работы в МИИТ Любовь Орестовна стала ездить на машине, которую она заказывала в таксопарке, это был ЗИМ (ГАЗ 12), по тем временам шикарная машина. После моего поступления в институт я, естественно, захотел встречать Новый год в студенческой компании. Но бабушка была решительно против, был достигнут следующий компромисс: я встречаю Новый год дома, после чего еду в студенческую компанию. Чтобы отвезти меня, бабушка решила прокатиться по новогодней Москве вместе с Любовью Орестовной на ЗИМе. Так я был доставлен в изрядно подпившую компанию моих друзей. А новогодняя Москва в то время была совершенно пустынна.

Через год, в марте 1960 года, умерла моя бабушка. В день, когда были назначены похороны, мы открыли двери комнаты, и жильцы квартиры могли зайти и попрощаться с умершей. Пришла Любовь Орестовна, она стояла поодаль, была грустна. Очень скоро с ней произошёл несчастный случай, она упала и сломала себе бедро. Ей был 91 год, отвезли в больницу, операцию делать не стали. Она лежала в своей комнате, за ней ухаживала верная Ксения, прошедшая с ней большую часть жизни. В августе 1960 года Любовь Орестовна скончалась.

В сентябре приехал разобрать вещи Любови Орестовны сын Ореста Валерьяновича – Валериан Орестович Вяземский – с женой. Вещей было немного. Валериан Орестович пригласил меня и сказал: «Мы знаем, Любовь Орестовна относилась к Вам с теплотой, и мы хотели бы, чтобы та вещь, которую вы выберите, напоминала Вам о ней. Вы можете взять всё, что захотите, кроме серебряной карты с Транссибирской железной дорогой». Я знал, что мне хотелось взять, – Энциклопедию Брокгауза и Ефрона, которую Любовь Орестовна собирала в течение многих лет жизни. Эти книги стоят в моём книжном шкафу и всегда напоминают мне о замечательной русской женщине, Любови Орестовне Вяземской, с которой я жил в одной коммунальной квартире в течение многих лет.

Дядя Толя

Брата моей бабушки, Анатолия Александровича Витова, вижу в дымке прошедшего времени. Он принадлежал к новому поколению купечества, получил хорошее техническое образование, окончил Императорское Московское техническое училище. Впереди была работа по превращению текстильных фабрик Иваново-Вознесенска в передовые европейские предприятия. Однако судьба распорядилась иначе.

Я любил приходить в гости к дяде Толе в старый дом на улице Щукина. Здесь, в небольшой коммунальной квартире на втором этаже, в двух смежных комнатах жили его дочь Ирина, Ванда, дальняя родственница Елены Дмитриевны Тютчевой, выступавшая в роли домохозяйки, и Дюдя, жена Владимира Дмитриевича Тютчева, брата Елены Дмитриевны.

Владимир Дмитриевич был лётчиком, в 30-е годы служил на границе. С его самолётом случилась авария, и он упал на польскую территорию. Поляки его выходили и отправили домой, но он попал не домой, а в ГУЛАГ. Вернулся в начале 50-х, жить в Москве ему было нельзя. Преподавал физику в школе в Рязани, в школе и жил. Кончилось это всё плохо: Дюдя решила уйти из жизни, а затем ушёл и он.

Больше всего я поражался полом в квартире у дяди Толи: из-за старости перекрытий он был сильно наклонён в сторону от окон к двери. Сидеть за столом приходилось скособочившись, столовые приборы надо было придерживать, иначе они могли упасть.

Анатолий Александрович любил свою сестру. Бабушка рассказывала, что они были очень близки в детстве. Позже из-за его женитьбы их отношения стали более прохладными. Я хорошо запомнил его последний визит к нам: он пришёл со своей молодой женой – актрисой театра Вахтангова, был весел. Они принесли с собой фрукты, которые лежали в небольшом чемоданчике. Мне почему-то запомнился виноград «Дамские пальчики», который я до этого никогда не видел. Анатолий Александрович был талантливым человеком, работал главным бухгалтером «Мосэнерго», участвовал в самодеятельности. Мы рассматривали фотографии сцен спектакля, в котором он играл. Вскоре он попал в больницу с высоким давлением и умер в возрасте 63 лет.

Долгие годы, уже после смерти Анатолия Александровича, его семья была для меня вторым домом. Я часто приходил в квартиру на Мейеровском проезде, куда они переехали с ул. Щукина и где жили Елена Дмитриевна, её муж Аркадий Алексеевич, моя тётя Ирина с мужем Валентином, Ванда. Здесь все меня любили, тут было тепло и уютно, я был всегда накормлен и обласкан. Память об этих людях всегда согревает мою душу.

Здесь я часто встречался с сестрой Елены Дмитриевны – Анной Дмитриевной Тютчевой, замечательным человеком, учительницей русского языка и литературы в школе № 15. При встречах она часто говорила мне: «Юрка, когда мы тебя будем крестить?» Предлагала пригласить батюшку домой и окрестить в «тазике». Жалею, что тогда не последовал её совету.

Анне Дмитриевне Тютчевой посвящены тёплые строки в воспоминаниях Народного артиста СССР Евгения Яковлевича Весника[42]. «Моим ангелом-хранителем была учительница литературы Анна Дмитриевна Тютчева. Одинокая пожилая женщина, в отличие от тех, кто утверждал (от трусости), что не понимает происходящего в стране геноцида, прекрасно всё видела и правильно трактовала. Будучи истинно русской интеллигенткой – она правнучка поэта Тютчева – и истинной христианкой, старалась помочь всем, чем могла, слабым, бедным, одиноким. Я стал предметом её особого внимания[43]: она помогала мне учиться, сдавать экзамены, даже рискуя потерять работу, подкидывала мне шпаргалки.

В 16 лет, учась в 10-м классе, я связался с компанией, не гнушавшейся выпивки, драк и однажды даже поножовщины. На каком-то школьном вечере Анна Дмитриевна подошла ко мне, сидевшему в мрачном настроении в одиночестве, погладила по голове и тихо, почти шёпотом, сказала, что всё знает про меня. Что нельзя позорить память о родителях, нужно взять себя в руки, хорошо кончить школу и, вместо того чтобы попусту тратить время на уличные похождения, заниматься в драмкружке, набор в который она объявит через несколько дней и будет сама им руководить. Она называла меня «Женечка», как мама, и погладила по голове. Как мама!…

…Анна Дмитриевна учила нас понимать, что такое высокое искусство, – литература, живопись, музыка, театр, кино. Разбирала с нами то, что мы видели и читали. Возводила в высокие образы лишь то, что заставляло задуматься, переосмыслить многое в себе. Она была, повторяю, одинока, детей не имела. И поэтому всё материнское, что было в ней от природы, всё нерастраченное, всё доброе, заложенное в сердце и душу Богом и благородным воспитанием; всё, что так выгодно отличало её от кожаных тужурок, арестов, тюрем, от коммунистического угарного самообмана, от жестокости людской, от трусости, лжи, предательства, от всего того, на чём держалось и сгнивало общество строителей «светлого будущего»; всё, что было чистого, святого в ней, она щедро отдавала нам, в общем, чужой ей ребятне, и особенно щедро тем, чья судьба складывалась тяжело или трагично.

Память о ней, ушедшей от нас много лет тому назад, живёт в сердце каждого, кто испил из её душевного источника волшебной доброты. Спасибо, Анна Дмитриевна! Спасибо за всё светлое, радостное, что всегда исходило от Вас! Спасибо!

Её поддержка моих артистических начинаний и её совет попробовать поступить в театральное училище решили мою дальнейшую судьбу, счастливую судьбу, в которой она продолжала принимать самое живое участие. Каждую мою работу в театре и кино, на радио и телевидении она рецензировала в подробных письмах. А письма на фронт начинала словами «Дорогой мой Голубок!», а кончала пожеланием: «Да хранит тебя Бог!»

На могиле Анны Дмитриевны на Даниловском кладбище часто лежали цветы, принесённые её учеником.

Глава 2. Щаповы

Щаповы были крепостными крестьянами графа Николая Петровича Шереметьева[44] и проживали в селе Иваново Шуйского уезда Владимирской губернии[45]. Тяжёлая крестьянская крепостная жизнь, работа от зари до зари, чтобы прокормиться. В документах ивановского архива Щаповы упоминаются с начала XIX в. Крепостные крестьяне не имели устоявшихся фамилий. В ревизской сказке по селу Иваново за 1811 год семья имеет фамилию Щаповы, в исповедных ведомостях за 1815 год семья записана без фамилии, за 1827, 1830 гг. они же записаны как Веселовы. В документах с 1843 года фамилия членов семьи значится как Щаповы.

Обратимся к книге историка Я. Н. Щапова[46]. «Фамилия Щапов происходит от старых русских слов: прозвища «Щап», что значило «франт, щеголь», «щапить» – «стремиться выглядеть лучше, чем на самом деле», «щапливый, щапистый» – «щеголеватый». В. И. Даль приводит несколько пословиц с этими словами, среди которых: «Передом щапит, а затылок вши выели». Судя по всему, как и большинство прозвищ, те, что содержат корень – щап-, имеют иронический оттенок. Об этом свидетельствует и существующая ныне фамилия Голощапов. Этот корень активно употреблялся ещё в первой половине XIX в., но к концу его оказался вытесненным другими. Люди с соответствующим характером встречались нередко, чем и могли заслужить это прозвище, поэтому разные носители этой фамилии не обязательно должны быть родственниками».

Кратко генеалогия Щаповых от момента появления сведений о них в архивных записях до моего прадеда Николая Терентьевича имеет следующий вид.

Первый из известных Щаповых – крепостной крестьянин Василий Иванович, Василий Иванович умер в 1796 году.

У Василия Ивановича было два сына – Фёдор (1758–21.03.1808) и Иван (ум. 1811)[47].

Фёдор Васильевич был женат на Агафье Григорьевне, и у них было шесть сыновей (дочери не известны). Их второй сын – Алексей Фёдорович (1791–06.05.1842).

Алексей Фёдорович был женат на Анастасии Ивановне (Зименковой). У них было семь детей, два мальчика – Василий, Терентий, и пять девочек.

Терентий Алексеевич Щапов

Терентий Алексеевич родился 20 октября 1818 года. В записи о рождении значится: «Родители: села Иваново крестьянин Алексей Фёдоров Веселов и жена его – Настасья Иванова. Восприемники: крестьяне Иван Петров с жёнкой Авдотьей Федотовой».

31 октября 1843 года Терентий Алексеевич женился на Харитине Яковлевне Горбуновой (1827–22.03.1885). Сохранилась «актовая запись № 31 о бракосочетании крестьянского сына Терентия Алексеева Щапова, 25 лет, и той же вотчины и села крестьянской дочери девицы Харитины Яковлевой Горбуновой, 18 лет. Оба православного вероисповедания, первым браком. Поручители: по жениху – села Иванова крестьянин Терентий Ефимов Зименский и крестьянский сын Авраам Фёдоров; по невесте – того же села крестьяне Игнатий Иванов Грачёв и Феонист Петров Мякотин».

У семьи Щаповых – крестьянские корни. За спиной – многие десятилетия тяжёлого крестьянского труда. Представить себе жизнь крепостных крестьян, их полную зависимость от господ, мы не можем. Характерны и архивные записи. Так, в записи о бракосочетании Алексея Фёдоровича Щапова отмечено, что оно возможно только при согласии на брак господина их (графа Шереметева).

«Актовая запись № 12 о бракосочетании 4 февраля 1816 г. вотчины графа Шереметева с. Иванова крестьянского сына Алексея Фёдорова Щапова и той же вотчины д. Кобылихи крестьянской дочери девки Настасьи Ивановой Зименковой по добровольному их, родителей их и господина их согласию и по учинению о них обыска[48]. Поручители: той же вотчины и села крестьяне Андрей Михайлов Веденин и Степан Фёдоров».

Жили Щаповы вместе всей семьёй в большом доме. В выписке исповедной ведомости Покровской церкви села Иванова за 1827 год перечислены 19 человек, живущие в домовладении № 16:

«– Вдова Агафья Григорьева Веселова, 64 г., дети её (Фёдоровы):

Алексей, 36 лет; Федор, 28 л.; Василий, 28 л.; Иван, 20 л.; Иван, 19 л.

– Алексеева жена Настасья Иванова, 33 г. Дети их:

Терентий, 8 л.; Татьяна, 5 л.; Александра, 4 г.

– Фёдорова жена Евдокия Фёдорова [Федотова], 36 лет. Дети их:

Ирина, 5 л.; Авраамий, 3 г.

– Василия жена Варвара Фёдорова, 31 г. Дети их:

Прасковья, 5 л.; Александра, 3 г.

– Иванова жена Татьяна Семёнова, 21 г.

– Сергей Иванович Веселов, 30 л.

– Жена его Авдотья Иванова, 30 л.».

Быт крестьян, занимавшихся ситцевым промыслом, конечно, отличался от быта крестьян, работавших на земле. Многочисленная семья, состоящая из нескольких поколений, жила совместно и совместно вела своё хозяйство. Образование было домашнее или несколько классов церковно-приходской школы. Знания в сложном производстве ситца были весьма велики. При семейном изготовлении ситца необходимы были художественный вкус, умение в изготовлении рисунков и деревянных набойных досок, нужны были знания при подборе красок, их приготовлении и нанесении красителей, их закреплении на ткани. Немаловажными были и деловые качества – умело представить свои ткани на ярмарках и продать их. Благодаря своему образу жизни и следуя многовековым православным традициям, большинство крестьян были тверды в вере, по мере своих сил поддерживали храмы и священнослужителей.

В 1861 году отменили крепостное право, Щаповы стали свободными. Для торговли произведённым ситцем требовалось перейти в купеческое сословие. Ивановское сельское правление 3 ноября 1871 года выдало крестьянину Т. А. Щапову свидетельство о том, что за ним не числится недоимок и семейство не стоит на очереди по отправлению рекрутской повинности, а поэтому препятствий к перечислению его в купеческое сословие нет. С этого времени Терентий Алексеевич Щапов и его потомки состояли в купечестве.