Лекции по искусству. Книга 5

«Вавилонская башня»

Гений коллективный. Как говорил Булгаков: «Разруха у нас в головах. Не в унитазах, а в головах». Последовательный был человек Михаил Афанасьевич. С унитазами все обстоит благополучно. Построили все гениально. Когда вы смотрите башню, то со всех сторон открывается такой центр Вселенной, где люди живут вместе, где они понимают друг друга. Но потом они рассыпаются на языки. Что значит на языки? На взаимное непонимание. Отсутствие понимания. Отсутствие слуха. Не слышим мы друг друга, поэтому мы ничего и никогда не воздвигнем, даже, если захотим.

Архитектуру знали, число знали. Как вообще он делает? А как архитектуру-универсум. Какое-то идеальное строение. Нет, это невозможно. Все равно будет столпотворение и неслышимость. И все это будет сыпаться и сыпаться. Такая вот общая идея.

Какие здесь поразительные детали, строительные приспособления, люди строят, носят, чего-то ваяют. Все рассыпалось, а они все равно делают — башня большая, откуда они знают, что там с ней случилось.

Из великих ранних произведений Брейгеля я хочу показать вам две картины, которые я видела сама и прекрасно рассмотрела. Первая картина «Падение Икара». Только никакого Икара вы здесь не видите, впрочем, как и его падения.

«Падение Икара»

Вы видите удивительную идиллическую картину жизни. Очень мирную. И у Босха, и у Брейгеля есть одна прекрасная, просто замечательная особенность: у них «Страшный Суд» происходит в головах, а природа, как божье творение всегда невинна. Она необыкновенна чиста и величественна, как творение. Вот только человек у Господа не получился, что-то не заладилось. Но природу он создал — это нечто! Видимо, в первые дни все получалось так, как надо, а когда человека делал, видимо, подустал. Вообщем, где-то, что-то. К природе не придерешься. Она прекрасна. Какая вода замечательная, какое солнце светит, благодать.

Самое замечательное в картине то, что здесь отображена сельская идиллия. Кораблик стоит, на мачту матросы карабкаются. В центре картины пастух на небо смотрит. Но он не видит никакого падения Икара — он греется на солнышке. Овечки такие беленькие. Посмотрите на пахаря. На нем алая рубаха и длинная безрукавка, которая лежит красивыми складками. Он поднимает пласты земли и это соединение складок и пластов очень организует картину и она притягивает к себе взгляды. И ты смотришь и говоришь: «Какая красота, настоящая идиллия!». Пахарь, пашущий землю, борозды, пастух овечек, море бесконечно спокойное, небо безоблачное, корабль. Смотришь и думаешь: А при чем здесь Икар? А он-то здесь, в море бултыхается. А тот кто сидит, он что видит его? Он ничего не видит. Ему это не интересно. Икар свалился с неба, а тому все равно. Это никому не интересно. Герой Икар, космонавт. Первый к Солнцу полетел на крыльях и шмякнулся у берега, совсем рядышком. И что? Тут что-нибудь шевельнулось? Никто и ничего. И это написал человек, который был гуманистом Возрождения. Какой героизм! Один сидит в носу ковыряется, второй на солнышке греется. Да им это в миллион раз важнее, чем «Гагарин» со своими делами. Ну, не говорили бы по радио о Гагарине и никто бы не знал об этом. Сидели бы своими делами занимались. Это не имеет значение. Происходит такое событие, которое должно всколыхнуть мир, а он стал мифом. В историю вошел он, а не другие. Вот так, господа, так было и так будет, потому что в головах что там? А ничего. Увлекательнейшая картинка и ее также трудно смотреть, как и картины Босха.

«Пословицы и поговорки»

Вторая картина «Пословицы и поговорки». Существует неверное мнение, что художники эпохи Возрождения несли всякую ахинею. Все переписываются между собой, пропитаны фольклором народной культуры. И это не потому, что они были другими, а потому что их интересовал человек, все равно какой. Они не делали разницы. Их интересовал человек из народа. Недавно, один очень простой человек, который случайно меня вез — водитель, стал меня донимать Путиным. Просто сердце вынул и говорил всякие обидные слова. Поскольку мне надоело, я ему сказала: «Считайте, что вместо Путина сидите Вы, а Вы и есть народ. Чем вы теперь недовольны? Какой народ есть, такой будет и жизнь».

Эта картина написана с верхней точки. В некотором царстве, в некотором государстве. Как у Гоголя — в городе N. Со всеми делами, с кабаком, домами, со всеми людьми, жизнь какая она есть и каждая группа иллюстрирует какую-нибудь одну пословицу или поговорку.

«Пословицы и поговорки» (фрагмент)

«Пословицы и поговорки» (фрагмент)

«Пословицы и поговорки» (фрагмент)

Посмотрите на этого красавца. Дай дураку богу молиться, он и лоб расшибет. Вот он стоит и бьется головой об стену. А здесь что имеется ввиду? За двумя зайцами погонишься… когда хочешь ухватить сразу два хлеба. Вот она гениальность. Не поваляешь, не поешь. Тип вывалил кашу и собирает теперь. Брейгель показывает каждую из пословиц, как драматургическое действо. А тут все и много чего. Вот шепчут перед свиньями. Это просто грандиозно. Ничего более костного, обывательского и бессмысленного, чем так называемая народная мудрость нет. Что может быть глупее? Мещанская мудрость, которая тебя спасает. Это абсурд и он создает абсурд, буквально показывая эту мысль. А ты говоришь: «Ну, ничего, тише едешь — дальше будешь». Что за глупости! Еще Ахматова писала: «Какая ложь „нет дыма без огня“! Ах, какая это ложь. Нет, дым без огня бывает». Она это по себе знала. Первый человек, а может быть последний, кто сказал: «Нет, есть дым без огня!». И ты не окажешься дальше, если будешь тихо ехать. Это все мещанская абсурдность. Вот Брейгель и делает всех их средними обывателями города N-ска. И они стали исполнителями этого абсурда, а он был лишь глубоким исследователем. Может и единственным в искусстве.

Потом нельзя забывать, что художники писали живопись, которой мы должны наслаждаться. Но тогда не было ничего — ни телевидения, ни кино. И на живописи лежала великая нагрузка. Они были одновременно и великими мастерами, и исследователями. Брейгель был человеком, который исследовал сознание и вообще историю сознания. Как для него это было важно! Для него это стало наиважнейшей вещью. Есть замечательная серия книг «Жизнь замечательных людей» и одна из них посвящена нидерландским художникам глазами их современников. И там один из современников Брейгеля рассказывает одну историю: Брейгель был влюблен в женщину незнатного происхождения, типа экономки. А она все время врала. Была такая потребность. И он в ней это просто ненавидел. Однажды, он повесил ей на шею деревяшку и сказал, что как только она соврет, он будет оставлять зарубку. И когда не останется места для зарубок, она должна будет уйти. Дальше начались саратовские страдания. Он ставил зарубки, где только можно и сделал все возможное, чтобы она не ушла, а она все врала и врала, и уже негде было ставить зарубки. И тогда он взял, и женился на женщине пристойной, своего круга и стал так замечательно жить. Без сумасшедшей любви, но очень хорошо. У него было два сына и он передал им тайны мастерства. Но именно такие тайны, чтобы те всегда имели хлеб. Поэтому он научил одного из них писать пейзажи — небо голубое, травку зеленую, а второго научил писать смешные ярмарочные сценки, как на ярмарках танцуют, в шапочках, в передничках, под гармошку. И те жили очень хорошо и богато, потому что папа о них здорово позаботился. А в своем завещании он велел уничтожить несколько своих вещей, чтобы семье не имела проблем. Именно так он осознавал свою ответственность перед семьей. Он понимал, что его сыновья не станут такими как он, так пусть живут хорошо и спокойно. Но жена у него оказалась вроде невестки Ван Гога — очень умной и ничего не сожгла. Поэтому то, что было велено сжечь, сожжено не было и осталось нам.

«Игры детей»

«Игры детей». Я считаю эту вещь одной из самых великих картин мира, потому что в ней есть замечательная история.

В ней нет никаких детей. Там изображены взрослые дети. Я взрослая, но веду себя, как ребенок. Он первый заявил о том, что люди никогда не вырастают. Достигают определенного возраста, а дальше не растут. Годы идут, а они не развиваются. И что показано в «Детских играх»? Все мальчики ездят на лошадках, а девочки играют в «дочки-матери». А это не девочки и не мальчики — это взрослые, у которых не развивается сознание. Годы идут и ничего. Я очень люблю, когда они играют в чехарду и перепрыгивают друг через друга. Или один на другом сидит и с другой парой пытаются стащить друг друга.

Брейгель утверждал: «Посмотрите вокруг себя — все женщины играются во что-то». А кто бы воспитывал детей? Все время идет игра. Мужики смотрят футбол, играют в домино, разговаривают о тетках, еще что-то делают, но они не развиваются. Я не говорю, что так и есть, так говорит Брейгель. У большинства людей на его картинах сознание развивается до определенного возраста. Скажите мне, пожалуйста, глядя на его картины или читая об этих картинах, это обсуждаемо или нет, или это не имеет значения? Обсуждаемо. Но это не обсуждают. А почему?

«В стране лентяев»

«В стране лентяев» (фрагмент)

Вот его гениальная картина «В стране лентяев». Она небольшая и как все его картины ее надо внимательно разглядывать. Запомните, его картины требуют рассмотрения. Здесь мы видим валяющееся человечество в трех его основных сословиях: интеллигент, ученый-философ и рыцарь. Когда смотришь на эти фигуры — они все спят. Никто не действует, все находятся в летаргическом угаре. Но они не просто спят, они еще и мечтают во сне. Посмотрите у одного мечта какая: яйцо сваренное в нужной консистенции — у него срезана верхушечка и ложечка торчит. И это яйцо бежит к спящему со всех ног. А еще есть курочка, книги валяются кругом, писатель или как говорил Гоголь: «Философ…», имея в виду совсем другое. Так что их объединяет? Ничего неделание и вера в то, что все придет само, как во сне. Брейгель так смешно это изображает, у него такой ядовитый сарказм.

У него есть целая серия «Вифлеемского избиения младенцев». В Брюсселе даже зал есть такой. Конечно, помимо того, что он жил в такую перенапряженную эпоху, поэтому избиение младенцев.

«Вифлеемского избиения младенцев»

Эта картина называется «Преклонение волхвов». Огромная картина, большая. Что значит художник — он был невероятным рассказчиком. Они все были таковыми и пытались рассказать каждый на своем языке аллегории и метафоры. Когда я впервые увидала эту картину со мной случилось просто невероятное впечатление осознания этой работы. Какая то ее особая композиционная острота. На ней нарисована невероятная группа.

«Преклонение волхвов»

Вот Мадонна держит в руках ребенка. Никто не понимает, что делается. Но меня поразили волхвы. Особенно тот, что в центре. Плешивый. На нем надета одежда, завязанная сзади. И болтается длинный пустой рукав. Словно волхв безрукий и в рукаве ничего нет. Эта линия вся настолько активная, с точки зрения эмоционально изобразительной, что ее не надо разбирать по деталям, вы запоминаете ее сразу. А посмотрите, какое у нее лицо, какие гримасы. Но больше всего мне нравится Каспар (или Гаспар, или Каспер). Оторваться от этого негра вообще нельзя. Если когда-нибудь, кто-нибудь из вас будет в Лондонской национальной галерее, обязательно посмотрите эту картину. Она удивительна по своей драматургии. На Каспаре белая одежда из бедуинской валяной шерсти. Он так богато одет, такая элегантность. До какой же степени это белое пятно красиво написано. С каким вкусом он все это писал. Эти складки. А посмотрите на еще один персонаж. Кто-то, что-то шепчет ему на ухо. А ему парень шепчет: «Ты посмотри сюда, налево». А кто там слева? Войска царя Ирода. Стоят, глазеют. И этот персонаж даже головы не поворачивает. А ему на ухо рассказывают, что будет и чтобы он уносил ноги.

То есть для Брейгеля очень интересна вся евангелическая история, как и всякого адамита. Она имеет для него большое сакральное значение. Он рассматривает эту ситуацию с точки зрения психологического фактора. А тот слушает. Вот, сейчас уйдут волхвы и он свою жену с ребенком в мешок и тикать. Написано просто блестяще. Брейгель великий психолог, историк, первый исследователь массового человеческого сознания — сознания как такового.

Но когда историческое время очень сильно ударило его под коленку, наступило время страха. Когда пришли испанцы, возникло слово Родина, дом, Отечество. Именно с этим периодом связана его поэтическая серия «Времена года». Вся эта серия находится в Вене — там лучшее собрание Брейгеля.

У Брейгеля утонченное чувство правды деталей. Как у Феллини. У того было такое же чувство деталей. Недавно показывали «Амаркорд». Много вырезали, но глаз оторвать нельзя. До чего он точен в деталях. И так же у Брейгеля. И в одежде, и в еде, и в людях. Для изучения культуры времени. Он задолго до Фрейда и Юнга исследовал сознание и объяснил, что вся тайна сидит внутри. У него есть все: и вес предметов и вещей, и повторение времени.

Конечно, ничего тут уже не поделаешь, но все равно он пришел к тому, от чего и ушел, сделав спираль в 3,5 поворота и в той же самой точке сказал: «Нет, равнодушная природа будет красотою вечною сиять, а человечество обречено, потому что слепые останутся слепыми, а когда слепые ведут слепых…».

Слепота — это слепота. Человек, которого ослепили, чтобы тот прозрел. Глаза не есть орган зрения — это сознание. Не зря Бродский говорил: «Человек есть то, что он видит». У него есть такая максима. Он не может видеть всего. Зрение очень избирательно. В нем есть то, что мы не видим, а осознаем. Поэтому вот эта его слепота, она — слепота невидимая и видимая, но она слепота. Я хочу сказать, что Брейгель, конечно, один из самых, если не самый трагический, безысходный и безнадежный художник в мире. Я не могу поставить второго рядом, потому что греческая трагедия всегда катарсис. Царь Эдип шикарно вышел из положения, потому что восстановил через осознание гармоническую мировую ось. Он восстановил ее в себе. Когда Веронский герцог над горой трупов, имея со всех сторон Монтекки и Капулетти, произносит слова — это катарсис — это искупление, а здесь, как писал Окуджава: «искупления не будет». По Брейгелю мне очень трудно назвать рядом с ним настоящего художника такого класса (современные ни в счет), который бы так строил пространство и мог найти свой язык, свой мазок, свой цвет и пластику. Когда вы его узнаете, не будучи с ним знакомыми, то, если будь человек рефлексирующий — у него был бы высокий уровень. Не случайно его картины не были сожжены. По какой причине он хотел, чтобы его работы были сожжены? Зрячесть его была бы калекой и поэтому вы можете обо все этом забыть и рассматривать его работы с точки зрения цветовой выразительности, через цвет и свет. Так что мир за Нидерландами идти не мог — это была бы безвыходность. Мир должен быть за итальянцами. У них опера была. У них были такие живописцы, такой палладиум, архитектура, развитие. За ними шла литература и поэзия. Они создали карнавал. А в нем все: и жизнь, и смерть.

Маттиас Грюневальд

А вот такого художника как Маттиас Грюневальд, открыл 20-ый век. Как вы можете видеть, он был еще тот оптимист. Тоже симпатичная фигура. Я не могу особо останавливаться на его биографии, но могу сказать, что был такой мастер Маттиас, его полное имя мастер Маттиас фон Ашаффенбург. Микеланджело о нем пишет, он был с ним в близости. Маттиас сам называл себя Грюневальдом. Он сам спрятал себя под псевдоним и под этим псевдонимом создал «Изенгеймский алтарь» для монастыря в Изенгейме. В 1916 году было сделано исследование. Правда сам алтарь был растащен по музеям, но автор, мастер этого алтаря был отожествлен. Тем более, что о нем писал Дюрер. Голова путалась у всех, никто не мог понять, кто это такой.

«Изенгеймский алтарь»

Грюневальда подделывали, делали копии. Он был художником не похожим ни на кого вообще. Ни на одного из своих современников. Ни на одного из своих последователей. Он написал несколько распятий. В том числе распятие в «Изенгеймском алтаре». Совершенно уникальное, сколоченное из простых деревянных бревен, еле отструганных. К ним прибита доска и вы видите прибитое тело.

Посмотрите на пальцы — они кажутся обнаженными нервами. Вся картина написана абсолютно на предельном напряжении истощенной нервной системы, на последнем напряжении истощения. Истоки этой стилистики входят не в Античность, как у всех а в витражную готику. Он пользуется черным фоном и цвет кладет так, чтобы он смотрелся как витражный свет. Этот витражный алый, витражный белый, витражный алый другой, необыкновенно написанный. И вся картина, и каждая из фигур находится в состоянии фантастического перенапряжения. Если вы посмотрите чему равны объемы этих фигур, то увидите, что они хрупки до невозможности. Какой хрупкой написана Мария и Иоанн — это знак их тленности и их ломкости, такого невероятного страдания. Они истощены. Иоанн поддерживающий Богородицу. Это алое и белое, сведенные глаза, ее маленькое личико, только одни щеки. Пальцы. Опять пальцы поставлены так, как будто это вопиют обнаженные нервы. Кровь струится из каждой поры. Каждая мышца подчеркнуто втянута и изучена, истерзана, вопиющая от страдания человеческая плоть.

Был у Грюневальда один ученик — наш русский художник Ге Николай Николаевич. Россия имеет страсть к немцам. Неизгладимую. У России женская энергия, а у немцев мужская. Тяготеют. Невозможно как. Русские художники немцев обожали. Французы — тьфу. Все с немцев писали. Врубелю подавай одних немцев. Другое дело, что у них мало кто брал, но Ге его настоящий и большой ученик. Он и в русском искусстве отличается. Все его Голгофы. Почему он стал его учеником? А потому, что он искал этого, он страдал. Потому что родина кричала. У немцев закричать в полную силу мог только он — Грюневальд. Дюрер мог закричать? Никогда. Он, вообще, предпочитал Италию. А Грюневальд орал за всю лютеранскую Германию, за весь кошмар, который в ней творился, за всю кровь, которая в ней лилась. Вот он и есть тот самый немецкий крик реформации. И Ге был такой же — ему было жалко Россию, Христа, мужика. Он должен был орать. И надо было научиться это делать. И он научился. Ведь Россия она плачет. Плачут все. а наше дело примкнуть. Слеза святая конечно, но все-таки мы плачем и ему надо было крикнуть. Не обращайте внимание на форму моего повествования, обращайте внимание на суть. Эта картина крика. После чего немцы и стали орать. После мастера Грюневальда они больше вполголоса не разговаривали. Если вы мне назовете какого-нибудь немца, который говорит нормальной речью, я скажу: «Простите, ошиблась».

Что такое искусство? Предельно максимально-перенапряженная форма через свет и жест. Те же корни. Оттуда же и ноги растут. Отнюдь не из Италии. Именно он, вот с этим своим предельным напряжением: тело кричит, Мария просто сломалась пополам. А палец-то какой, как гвоздь и говорит: «Смотрите все! — сей человек в страдании за все человечество».

Цвета форм экстремальной ситуации. Экспрессионизм. Грюневальд и был создателем языка экспрессионизма. Немецкого. Никто-нибудь, а он. Я очень люблю именно это распятие, больше чем другое. Это просто что-то немыслимое, безвкусное.

Адски безвкусно, но при экспрессионизме полагается. А почему? Потому что они все предельно напрягают. Возьмите самую распрекрасную женщину, подкрасьте чуть-чуть волосы и все! — девка пропала. Тут остановиться надо. Вот они все время переходят за этот край. Посмотрите эту работу. Какой льется теплый, прозрачный свет. За занавесочкой она молится. Архангел Гавриил занимает собой треть картины. Он еле влезает, у него крылья не проходят, одежда не проходит. С шумом он заполняет собой все. Не то чтобы прийти, как у итальянцев. Он у них говорит так: «Здрасте, вам всем. Вы позволите?». А здесь никто никого не спрашивает. Он врывается с шумом, вихрем, ураганом. Цвета какие у него! Чтобы какой-нибудь художник когда-нибудь взял этот тон — ядовитый, да поместил его с красно-сливовым? Удушиться можно, а этот пожалуйста. Ему полагается. Он подчеркивает его агрессивность, активность. И пальцы его такие же. А она такая тихая, лицо низом, плоское, совсем никакое. Растрепанные волосы. А кто она? Да никто. И что теперь с этим делать? А кто ее спрашивает? Максимальная драматургия: вихрь вошел в этом желто-сливовом одеянии, а здесь все красное и и она такая маленькая, зажатая, уродская.

«Штуппахская Мадонна»

Какая замечательная, просто удивительная часть изумительного алтаря. Это шедевр, которым надо заканчивать. Фрау, которая ни к чему не была готова. А ребенок растет, она его из себя вынула, искупала, вот тут даже горшок детский — все атрибуты на месте. И она его поддерживает на руках. Она пальцами тонкими поддерживает и как она смотрит на него неотрывно, какие ее переполняют чувства, какое ликование идет. Ликование небес. Небеса-то как ликуют, просто свет открылся и там льется божественный свет: неестественный, необычный, литургический. И ангелы играют, но как они играют, выводя мелодию торжества. Какое у него личико. И тут какой-то элемент такой — готика на готике. И это все изображение чуда, изображение великого события. Чудо мира, света и цвета. Такого ликования души, что никакой музыкой не перебить. Как бы она не играла, как бы свет не сиял — невозможно выразить, потому что это запредельно. Потому что Грюневальд — основоположник особого стиля, основоположник мирового живописного немецкого экспрессионизма. И все, что идет вслед за этим словом имеет отношение к максимальной формулировке. Он был великим немцем, величайшим человеком своей эпохи и самым большим немцем из всех немцев. Он создал путь немецкой изобразительной культуры. До 15-го века она была Средневековой, но с особым привкусом: графическо-ювелирным. А здесь мастерство и гениальность.

Он умер в один год с Дюрером. И все написали: «Какая потеря! Каких людей потерял мир!». Очень много сохранилось документов. Это очень страшно, потому что таких мастеров больше нет.

Лекция 5

Я решила прочитать вам очень важную тему, которая займет три лекции. Думаю, что как и наши предыдущие разговоры, эта тема будет вам очень полезна для осмысления того, что вы будете видеть во всех музеях вне зависимости от того знаете ли вы материал или не знаете. Эта тема называется «Основы западного и восточного христианского искусства». Она раскроет основные повороты и положения западно-европейского, латинского, греко-византийского и православного искусства со всеми заходами и карманами. Конечно, для такой темы нужен хороший материал. Когда я училась ничего такого вообще не читали. Искусство древнерусское было очень слабым и пятикурсники-дипломники ездили собирать материал с их педагогами. Я училась на первом курсе и нам читал лекции Копицкий. И, когда очередные дипломники собрались в экспедицию в Путивль, я разнылась: «Пожалуйста, я буду тихая, никакая, исчезну. Ну, возьмите меня с собой. Мне так нужно древнерусское искусство». Группа дипломников поехала и прихватила меня в качестве хранительницы чемоданов. Вот приехали мы в этот городок, где, как оказалось, ничего не было. Наши педагоги не знали, что в этом городе никакого древнерусского искусства нет. Есть холм. И Копицкий говорит: «Наверное, все внутри холма. Надо делать раскопки». Еще в городке было несколько церквей и самая большая достопримечательность — солдатская часть. И дамы нашей экспедиции ходили с солдатами на танцы. В этом плане поездка удалась. Но то, что нам надо было, мы так и не нашли. Серебряный век закончился, а изучение искусства не началось. Это было советское искусство. Для нас западное искусство кончалось Рубенсом, а русское Репиным. Древнего искусства не было. Нам о нем читал гениальный человек Ильин. Что-то бормотал себе под нос и все.

А думать обо всем этом мы начали совсем недавно. Первый раз это удивительное событие состоялось 28 лет назад в Тбилиси, где тогда собрались великолепные специалисты во главе с Романом Якобсоном, который устроил там конгресс по семиотике искусства. Я уже тогда очень много этим занималась.

То, как сейчас описывается древнерусское искусство — это есть предмет не исследования, не анализа, не мышления, а лишь описание. А описание само по себе вещь поверхностная и ничего не дает. Должно быть какое-то мышление и исследование. И для того, чтоб все это прочитать вам за три занятия, я хочу сказать, что все-таки сегодня мы являемся не только духовными детьми Античности (я это говорила неоднократно), а античного мира. Мы без него ничто. Мы были бы четырехпалые, а не пятипалые. Наше наследие есть Античность. Это Греция и Рим, это понимание того, что есть человек. Это вопросы, которые человек ставил перед собой: кто ты есть? познай самого себя. Это и есть античная философия и культура в целом. Человек есть мир, Космос. Античность создала главное — она создала театр. Не искусство и философию, а театр. Эсхил родил театр и он был создателем театральной системы. Куда нам без античности! Греческая античность создает духовное наследие.

Рим же сделал нечто другое — он построил государство. Его современную интерпретацию. Он не занимался театром, потому что римляне только смотрели театр, в жизни вели себя театрально, но прежде всего они были людьми стадиона. Гении нации эллинов — это создание эллиинского массива, которым мы дышим до сих пор. Мы часть его. Римляне создали государство, они создали правовую культуру, республику, как она есть и сейчас с Сенатом, создали Империю, как когда-то она и была. Они создали современные формы жизни, а искусство обслуживало все это. Но учтите, Рим оболгали. Они не были бездельниками, лентяями, пьяницами и обжорами. Как бы смогла нация бездельников выстроить такую культуру и такую Империю? Причем, в одном Риме! Только в этом городе перепись общественных зданий была начата еще при Августе Октавиане — отце Нерон и велась на протяжении двухсот лет. Она была завершена в первом веке новой эры. И что вы думаете? В Риме по этой переписи было 865 общественных бань. Вдумайтесь в цифры. Я называю статистику. Есть такая наука. А что они делали в этих банях? Мылись? Нет, они мылись дома, потому что у них вода была проведена в дома. Поезжайте в Помпеи, у вас клозетов и сортиров сейчас таких нет, какие были у них! Только мечтать можно. Но, мылись они дома, а баня — это был образ жизни. Какой идиот будет ходить в баню на один день? Неделька! Мы приходим: с поварами, с манускриптами, с разговорами. Всем рекомендую Анатоль Франса «На белом камне». Он описывает римские бани. О банях писал Лукомский — почитайте — обрыдаетесь. Так и называется «Римские бани». Я не могу вам читать, я могу только посоветовать.

Общественные бани

Общественные бани

Термы