Лекции по искусству. Книга 5

Термы Диоклетиана в

Риме

Благодаря водопроводу, сработанному рабами и дошедшему до наших дней, в Риме не было эпидемий. Там были такие фильтры, что они могли пить эту воду! Купались в фонтанах! А сколько было фонтанов в Риме? Называю цифру — 1760. Сколько сейчас типов фонтанов, созданных римскими бездельниками и пьяницами используется в мире? Мало. Масса тех, которые сейчас не употребляются. Это были настоящие инженеры.

Знаете, есть такой вопрос: «Отчего погибла Римская Империя?» На него никто не отвечает. Все говорят, что Рим погиб от варваров. Нет, он погиб сам от себя. Рим сам себя разрушил. Бродский в пьесе «Мрамор» замечательно показал этот процесс гибели. Они сами назначали командующих в армии — не римлян, и права давали не римлянам тоже. Личный финансист Императора Нерона, что дал последнему деньги на «Золотой дом» был сирийцем-вольноотпущенником.

Но вернусь к воде. Муратов писал: «Рим — это шум падающей воды». В шестиэтажных инсулах жили с водопроводом! Знаете, что такое инсула? Это бесплатные 2–3 комнатные квартиры со всеми удобствами, которые Муниципалитет давал людям, объявившими себя безработными. Я иду в Муниципалитет и говорю: «Я безработная». Они дают мне квартиру и двух бесплатных рабов. А зачем? Чтобы я мылась в банях, ходила на стадионы и создавала Римскую жизнь. Бесплатными рабами назывались вольноотпущенники и занимались они следующим: сидели на земле. Римляне были любителями садовых приусадебных участков. Многие служили в армии 25 лет, чтобы им затем дали дом с садиком. Почитайте Римскую историю — это шедевр! Они этот участок обцеловывали, сажали на нем любимую морковку, капусту. У них даже боги были для этого дела. И звали их Ветрум и Веста. Веста являлась покровительницей домашнего очага. А Ветрум — являлся богом яблоневых садов. Вольноотпущенники сидели на земле, кормили семью свою «безработную» и продавали излишки на базаре. Еще они ухаживали за детьми, деньги в рост пускали.

Когда в 325 году на Никейском соборе приняли Символ Веры, была объявлена война арианской ереси, хотя Константин и принял крещение только на смертном одре от арианского монаха, так как случайно перепутал. Ересь не потом появляется, а до. Потом пришел порядок.

Один из самых главных вопросов был о воде. Расхождение между дохристианским представлением о мире сводится к элементарному представлению о хлебе, что такое вода, и что такое вино.

Что такое вода? 865 общественных бань. Кроме этих бань у них было 11 терм, по одной в каждом округе. А это посерьезнее бань. Чтобы построить баню нужно было иметь деньги, прийти в Сенат, доложить им, как эти деньги были заработаны. Если честно, то построив баню, ты становился героем. На фронтоне бани писалось твое имя. Наши Сандуны — это жалкое подобие Римских бань. Женщины строили бани. К примеру, бани Сабины. Туда и женщины ходили. А термы строили только Императоры — это было только их занятие.

Так для чего существует в Риме вода? Для цивилизации. А также для всякого «предвиденного и непредвиденного», «воображаемого и не воображаемого» удовольствия и наслаждения. Хочешь пей, хочешь купайся, хочешь лей, хочешь под душем постой. Вы думаете что в ораторов бросали яйца? Нет, в них бросали морковкой. Они любили морковку и они ее грызли.

А христианство сказало: «Нет!» В Афоне, где находится первый христианский монастырь, монахам запрещено было купаться даже в одеждах. Вода — это самая сакральное, что есть. Это другая философия, другое отношение к воде. Когда-то Аверинцев на вопросы: «А куда подевались водопроводы? Что такое прогресс? А почему был такой? Почему сейчас нет таких водопроводов?», абсолютно гениально ответил: «Никакого прогресса нет и быть не может!» А что есть? А есть то, что культуре в данный момент требуется. Им нужна была вода и они ее получили. А другим вода не нужна. И все, что было — заросло. Исчезло. Почему? Потому что надо все поддерживать в надлежащем состоянии. Когда вспомнили о ней, оказалось, что поздно — цивилизация воды была утрачена. Водоснабжение, орошения своего любимого участка, заработанного службой в армии или купленного. Теперь можно брать только из колодца и столько, сколько нужно. Капля воды содержит всю информацию — всю сакральную информацию. Вот это принципиально. Точно так же принципиальное отношение к вину и хлебу. Это кровь и плоть, а ты лопаешь и запиваешь.

В этом и есть цивилизационные принципы. Но христианский мир, принявший единый Символ Веры на Никейском соборе, повторил его уже полностью после смерти Константина, когда стало очень сильно развиваться христианская цивилизация. Хлеб, вода, вино. Это очень принципиальные вещи. Это отношение человека к миру вокруг себя и друг к другу. Я тебе даю корочку хлеба. Римляне не придавали им сакрального смысла — только бытовой, жизненный. Они специально берут символы старых ценностей, но заполняют эти сосуды новым содержанием. И это новое содержание держится до сих пор. С одной стороны, есть традиция и символы, а с другой, они имеют множественность смыслов. Христианский мир, центром которого стало естественно Византия или, как ехидно заметил Бродский: «Константин просто перевез банк к монетному двору». А он был человеком циничным. На самом деле, дело было в другом. Однако, с самого начала, христианский мир не был единым. Он имел латинскую или римскую, или папскую традицию, катакомбную из-за тиранства, епископата и папской иерархической идеи. Катакомбное служение проходило на латыни. А новое — на греческом языке. То есть изначально создались две интересные идеи — одна латинская и другая греческая. Греческая естественно, потому что Византия — это греческая колония. Если Италия имела единый язык — старую латынь, то классическая латынь изучается сегодня и аптекарями, и юристами, а также учеными людьми. Греческая идея она совсем другая. Шикарное определение Византии дал Гумилев. Он сказал: «Византия — это единство и общность». Италия это место общего языка и территории. Это латинская культура, содержащая в себе, как говорят современные генетики, очень сильный корень. Да, у них происходила генно-этническая передача от гунов и галлов. Те ходили туда-сюда, свое семя оставляли, бузили, но не до такой степени, чтобы совсем. Не надо преувеличивать. А что касается Византии, то она была очень многоязыкой и не имела одного языка. По-гречески писали, службу вели, но чтобы по-гречески люди на базаре говорили, такого я не знаю. И Гумилев сказал гениально: «Византия — это первый христианский этнос». То есть этнос не с историко-генетической традицией, а единая духовно-культурное пространство, которое их объединяет. Это не генетика и не история. Это культурно-духовная общность, которая и называется христианским этносом. Россия наследует эту традицию, а мы называем ее ортодоксия. Латинская традиция связана с развитием христианства не в Византийском ареале, где классическим центром являются две страны Италия и Франция. В Средние века, которые особенно нас с вами интересуют, для Западной Европы классической страной являются Италия и Франция, а для Восточной Европы классической страной является Россия. И дело вовсе не в том, что турки в 1425 году вошли в Константинополь и от него не осталось ничего. Культура может существовать, но она перестает развиваться. Если мы возьмем арабскую культуру, то увидим, что она развивается с 8 по 17 век, пока не завоевывают север Индии. Это последнее, а потом что? А потом самовоспроизведение, самоплагиат и ничего больше. Художники, звездочеты, врачи и т. д. — все осталось там, а мы продолжаем обманывать себя. Люди, строящие сейчас мечеть, даже не знают, что она из себя представляет.

Важный момент в европейской христианской культуре имеет несколько этапов, которые я сейчас вам назову, но они все неправильные. На сегодняшний день они не верны. Это момент, когда складывался четырехстопный Евангелие, как единая евангелическая система для всего христианского мира. Ко второй половине 6 века. Но главным, конечно, является момент от 6 до 9-го века, а не с 9-го века. То, в чем мы сейчас живем, начинается в 8-ом веке. Представьте себе, какая интересная вещь. Развитие фундаментальной идеи само по себе прекрасно, особенно, когда ты в это погружаешься. Правда, Средневековье имеет такое количество «озер и рек», настолько оно «разлито», что окончательно формирует себя к 6-му веку. Россия приняла христианство в 9-ом или 10-ом веке, но все начинается с рубежа 8-го и 9-го века, в том числе и традиции. Но это является предметом отдельного университетского курса. Почему это наше? Потому что мы живем в типичном Средневековье. Ничего другого предложить вам я не могу. Вы живете внутри христианской культуры, а арабы внутри слона.

И что вы хотите? А какая третья мировая религия? Буддизм. А он является Средневековой религией? Вернее не религией, а этической философией. Будда жил в 6-ом веке до н. э. Что это было за время? Кто тогда еще жил? Пифагор. Это же надо подумать! Конфуций жил. А еще кто? Лао Цзе. Они же все современники. Манихейство. Они все жили в одно время. Но мы это узнали вместе с китайцами намного позже. Знаете, есть такая вещь: внутриутробное развитие. Оформление идеи, становление, явление и, наконец, их предъявление. Но на все это нужно время. От того что буддизм был уже в 6 веке до н. э., то это совсем не значит, что буддизм был таким же, что и сейчас в Америке. Это же все понятно. Есть внутриутробное состояние, завязь. Самым гениальным среди них был Конфуций, потому что его Империя стоит до сих пор. Почему Пифагор не стоит? Почему от Пифагора остались легенды и штаны, а от Конфуция китайцы, которые шьют джинсы? Если вы возьмете ислам, то как только умер пророк Мухаммед, шииты и сунниты немедленно взялись за ножи и друг друга перерезали. Они режут не только неверных, но и друг друга. Таким образом, Средневековье цветет и пахнет. Религиозные войны. Коран читается один и тот же, но что самое интересное, если взять и рассмотреть мечети, то ни один арабист никогда не скажет, что эта мечеть построена суннитами, а та шиитами. Потому что нет разницы. А вот в христианстве никто ни с кем не воевал и кровь не лил. Католики никогда не поднимали на православных руку. Чтобы с ножом, да никогда! Боже упаси! Реформация и войны — это другое. А мы говорим о становлении. В России тоже была реформация. Староверы, к примеру. Дай бог им здоровья. Самые лучшие меценаты были. Были кальвинизм, никонианцы. Мы пошли по стопам Никона. Сенат и Синод. Это же Никон сказал. Есть внутренняя дискуссия, а снаружи можем сказать: католик хуже собаки.

Вспомните Александра Невского — он был парень очень хитрый. Что он сделал? Надрезал вену, налил в кумыс и выпил. Он заключил мир с татарами и назвал их братьями. Я ошибаюсь? Нет. И на кого пошел? Это интересно. Что такое наше отношение с крестоносцами. Это тонкое дело и эпизодическое. А я говорю о генеральной линии. Когда сарацины пошли на Испанию, вместе с ними были и византийцы, со знаками креста, как утверждает Гумилев. Но это ничего не значит. Сунниты и шииты. Они до сих пор друг друга режут, а культура единая. Православные и католики. Две совершенно различные культуры. Политика это другие эпизоды.

Между традицией западной и восточной две очень большие разницы и обе традиции выросли одна из греческого корня, а вторая из латино-римского и создали две абсолютно различные культуры, которые существуют и по сей день. Когда произошел развод? Раскол был в 16-ом и 17-ом веках. Мы православные развелись с Папой. Мы сделали гражданский развод. Что это такое, кто-нибудь знает? Если нет, я расскажу. Он должен быть юридически оформлен? Да. И мы юридически с Папой оформили это, потому что в мире мы никогда не жили. А когда разводятся, то что делают? Делят имущество. И мы тоже поделили. И я настаиваю на этой архисерьезной дате — 1054 год или 8-ой Вселенский собор. У нас было три предмета или три вопроса, которые мы решали.

Первый вопрос: что можно, а что нельзя изображать в искусстве? Это был главный вопрос. Основной. Вопрос религии, этики и вообще всего. Это сейчас изображай, что хочешь, только нечего изображать. Мы знаем эпохи, когда что-то можно было, а что-то нет. Говорю латинскую формулировку: «Изображению подлежит все то, о чем рассказано или упомянуто в обоих Евангелиях». В Новом и Старом Заветах. Встреча с Рахелью — пожалуйста! Сколько хотите. Жертвоприношение Авраама — ради Бога! Пишите. Дерево упомянуто — вот вам и дерево! Получите. А у нас формулировка была другая. Изображению не подлежит ничего, что не является узаконенными церковными праздниками или избранными святыми. Таким образом, получается что? Для изображения отбирается праздничный ряд, который в дальнейшем становится основой Иконостаса. Только то, что входит в праздник, а что не входит изображению подлежать не может, даже во фресках. И отдельной строкой семантика Деисусного чина со Страшным Судом. Таким образом, формируется Средневековое художественное сознание. Формируется через семантику храма и Иконостаса. Решение 8-го Вселенского собора до сих пор никто не пересматривал. Если Петр I в 18-ом веке объяснил, что кроме сакрально-религиозного искусства существует искусство светское, то оно идет параллельным курсом. Потому что религиозное искусство остается изографическим и не может отступить от канона. Тем более, что эта за Богородица, если у нее не такой нос, глаза и младенец сидит не там. Пожалуйста, для домашнего пользования, как у Васнецова. Это очень серьезная вещь. Что касается Западного искусства, то оно предлагает то, что исключено у русского. Оно предлагает внутриконфликтное изображение. Драматургию, например, в России, до середины 19-го века за исключением только одного единственного Дионисия никто и никогда не изображал. «Тайная вечере», «Поцелуй Иуды». Что это за праздники такие? Поздравляю вас с таким праздником. А на Западе поцелуй в тему — любим обсудить и любили обсудить всегда. Почему? А вот почему: бдительны к Дьяволу должны быть все и каждую секунду. Напряжены. Собраны. Сопротивление человека к козлу должно быть привито. Бдительность по отношению к соседу. Серьезнейшая вещь. Право на изображение имеет все, потому что пространство обоих Евангелией сакрально. Оно зачем-то дано: и про царя Давида, и про праотцов и про сотворение мира. А самое главное любовные истории, кто кого поцеловал, предал, сына подкинул. То есть это должна быть тяжелая, конфликтная, серьезная ситуация, в которой принимают участи все. Я не хочу давать оценки результата от этой серьезной дележки имущества. А вы знаете, где делиться это имущество? В голове, сознании. Это формируется два абсолютно разных стереотипа сознания. И формируются они не тогда, когда был принят общий Символ Веры и проходила война с ересью, и когда кто-то делил пространство, а после того, как Андрея Боголюбского убили. Это была серьезная политика, но самое главное это то, что стереотипы сознания сегодняшнего дня, национального сознания или то, что мы называем ментальностью, формировались именно тогда, когда было поделено имущество.

Князь Андрей Боголюбский

Второй вопрос: естественно, ищите женщину! Кто такая Богородица? В современной теологии есть наука, которая занимается этим вопросом. И называется она «Мариология». А кто такая Богородица? Мы говорим Приснодева Богородица. Я даю вам слово, что это определение состоит из двух слов. Почему? Приснодева — это абсолютно очистительное начало. Когда начинались чумные эпидемии, то тот дом, где начиналась чума, сносили и ставили на этом месте или собор, или знак Богородицы. Мироочищение. Она с Архангелом Михаилом — не Гавриилом, а Михаилом, ходила по Аду. Это очень известный большой эпос, поэма девятого века, которую в Европе хорошо знали, и которая называлась «Хождение Богородицы по Аду». Богородица с Михаилом ходила по Аду босая и видела страдания людей, видела греховность человека, поэтому и стала заступницей. Она взяла в свое сердце всю горечь человеческой трагедии. Она впитала ее в себя и несет в себе. Она есть Дева и одновременно есть жертвенная Матерь. Ну и Богородица — это женщина, рождающая детей. Ее дело жалеть, врачевать раны, поощрять, язвы залечивать. Куда шли все Великие княжны во время войн? В лазарет. Это традиция понимания, что есть женщина. А кто был главным специалистом по женщинам в русской литературе? Пушкин. По этому образу величайший греховодник всех времен и народов создал свою Татьяну. Это же архетип Богородицы. Он создал такой литературный пример. И в ней всегда живет ангел. Ни одного русского художника, который бы не показал в женщине ангела не существует. И в литературе тоже. Что у Гончарова, что у других. Толстой, наш премьер в литературе, что он сделал с бедной Элен Безуховой? Она померла у него. Как неприятно. Но считай, самым трагическим это образ Анны Карениной. Страшное дело! Эта не женщина, это мерзость какая-то! Писательница, наркоманка. Погубила русскую нацию в лице двух его величайших представителей: армии и государства. Ее любовник был любимцем армии, красавцем, род хороший имел, был честен, прямодушен… А Каренин, чем плох? Это же замечательный был человек. Он простил ее, плакал. А она? Я даже не говорю о «Живом трупе». Знаете, если вы мысленно пролистаете содержание романов и статей Толстого, то вы поймете что его занимал только женский вопрос, и почему героиней его романов была только женщина и никто больше. Он был пророком и предчувствовал приход Блока с его фокусами, когда начнет рушиться оплот ментальности. Он знал, что наши проститутки станут лучшими в мире. Вы простите меня за вольность, но я говорю так, чтобы не было тяжело и тоскливо. А вспомните, какая метаморфоза произошла с Наташей. Как она преобразилась. И какая она была приятная, когда стала толстой, растрепанной, с детскими какашками. И вот — 20-ый век. Блок со своей Любовью Дмитриевной стал все это разрушать. Каким образом? Что было плохого в его женщине? Ничего. Она была даже очень замечательной женщиной. Она написала лучшую книгу по истории балета. Написала просто шикарно. Она была умницей и образованным человеком своего времени.

А какое определение дали наши «враги»? Они сказали Богородица Царица Небесная. Дамы, вам потому не дарят букеты, потому что вы не Царицы Небесные. А тем дарят. Как только они стали писать иконы, их Богородица сидит на них со своим младенцем, спокойная, в ус не дует, держит своего очень квадратного и толстого ребеночка на коленях и эти рядом с букетами стоят. Но самое главное то, что они создали ради этого тезиса иконографический канон, которого в России никогда не было. Называется «Коронация Божьей Матери». И она на нем такая беленькая, чистая, молоденькая, а Он держит корону у нее над головой. Изначально культура формирует ментальность типа Прекрасной дамы. Не эпоха Возрождения, а начиная с 9-го века, хотя развод состоялся в 11-ом веке. Культ Прекрасной дамы — вот главная духовная революция в Европе. Свобода изображения к тексту и культ Прекрасной дамы. Что это за культ? Рыцари. То есть в ней есть момент женского начала — это не ее подтягивают к архетипу абсолютного целительства, а она воплощается в женской образ. А любимый образ какой? Грехопадение. Это совершенно другое сознание.

«Коронация Богородицы», Диего Веласкис

«Коронация Богородицы», Джулио Чезари Прокаччини

«Коронация Богородицы», Гвидо Рени

Скажите, может быть в русской литературе или искусстве Дон Жуан? Вряд ли. Его не культивируют, потому что нет женщин. Кого ему соблазнять? И Дон Кихота не может быть. Пусть у него был 42-ой размер обуви и огромные руки, но в воображении у него была Дульсинея. Почему Франциско Ассизского называли не его именем Джаванни? Потому что он француз. Он был поклонником провансальской поэзии. Пронзительный, гениальный сюжет. Начнем с того, что он похитил девушку Клару из своего города. Позже он помог ей основать «Орден Кларисс». Представляете? Он, будучи монахом, сначала похитил Клару, а потом ее сестру. Одну за другой, в течение недели. Но никто не зубоскалил. Все знали, что это любовь к Прекрасной даме. И вот шли они однажды втроем, одетые в рясы и пошел снег. Им было холодно и нечего было есть. Они встали под сосной, и он начал петь им Провансальские песни трубадура. Только благодаря этому культу был создан культ лирической поэзии в мире. Песня о любви. Во Франции и Италии эта песня называется «Песня утренней зари». Этот культ создает определенно литературную ментальность.

Франциско Ассизский и Клара

Я как-то сравнила, и у меня опубликовано два мифа о «Петре и Мефодии» и о «Тристане и Изольде». Они очень похожи. Тристан и Изольда это самые настоящие Бони и Клайд. А если быть точнее, то американская парочка отдыхает, потому что их предшественники были такими жуликами! Им что-то не нравилось и они могли за секунду голову оторвать. Французский писатель 15-го века, современник Рублева и Феофана Грека, живший при дворе Маргариты Наваррской, которого звали Мэллори, написал книгу «Смерть Артура» и в первом томе поместил о нем все легенды. И о королеве Женевьеве. Бездетная, мужу изменяла, Ланселоту голову морочила… И там же целый цикл про «Бони и Клайда», то есть о Тристане и Изольде. Это потом их романтизировали. Но в 15-ом веке это выглядело иначе.

Посмотрите какая интересная вещь — вот поделили имущество и наша великая советская литература ничего нового не придумала, она просто все упростила и все сделала очень элементарным. Ничего нового не сочинила, особенно, что касается женщин. И что нельзя изображать. Я не могу передать до какой степени это все интересно. Андрея Болконского Толстой делает настоящим русским святым Георгием, потому что вы его никогда не видите женатым. Он или был женат, или еще не стал. Он чист. А как он умирает! Толстой описывает его переход через не духовное великомученичество, а через высокое духовное очищение. Я не убеждена, что он это делал не специально, потому что для меня, как человека знающего, Толстой был слишком сильно связан с традициями и видел, как все разрушается. И он писал об этих болезненных точках, о том, из-за чего страдал сам. Какой у него Пьер, какие у него женщины, как он природу описывал! В отличии от поэзии западной, где она признается в любви к природе, как форма организованная, русская поэзия ландшафтна. Все русские поэты ландшафтники. Они пишут не про людей, а про ландщафт, а он всегда одушевлен. И есть любопытная вещь — это необыкновенно глубокие формы связи с поэтикой дохристианского природного мира, который на Западе не существует.

Лекция 6

Один мой хороший друг, как-то сказал: На ментальном уровне мы все советские люди. Думаю, что на ментальном уровне мы все погружены в свои традиции гораздо более глубоко, чем думаем, потому что наши атомы сознания складывались слишком долго. Когда я преподавала во ВГИКе там работал замечательный профессор Шпинель. Он давно умер. Но он был классикой русской живописи, присутствовал, как художник на всех фильмах Эйзенштейна. Кто бы мог подумать, что у Эйзенштейна мог быть художник. Но он был. А в те времена евреи только-только начали потихонечку выезжать. Все были взволнованы. Мы же кинематографисты, у нас это все вызывало волнение, и заведующий нашей кафедры, как то сказал Шпинелю, который был похож на такую черепаху с палочкой: «Не собираетесь ли Вы на историческую родину?» И тот, так спокойно ему отвечает: «Ах, Юрий Иванович, я бы, конечно, поехал на солнышке погреться. Только понимаете, такое количество поколений привыкло здесь обедать и чай пить, что я подозреваю мне будет сложно. Я уже по другому читаю и пью». Это было очень правильно. Он все делал по другому.

Те дискуссии, что велись на 8-ом Вселенском соборе, о котором я говорила, были очень важны для всех нас. Те самые дискуссии о том, что можно и чего нельзя изображать в искусстве и о том, что есть женщина. Эти дискуссии сидят в нас очень глубоко, на уровне сознательного и на уровне магмы — бессознательного. И мы не отдаем себе отчет. Мы не понимаем, что первая картина «Тайная вечеря», в России, была написана Николаем Николаевичем Ге в середине 19-го века. Почему? Не полагается говорить про плохое, должны быть только положительные герои, должна быть победа добра над злом — абсолютная, решительная. Не «хэппи энд», а некое ощущение восстанавливающейся справедливости. Всегда.

«Тайная вечеря», Ги

Я буду говорить вам об Иконостасе и о том, как интересно святые христианской церкви заняли свои места в католическом и в православном Иконостасах. Вот скажем, два современника, два героя: Святой Георгий и Святой Себастьян. Оба молодые люди, оба Римские аристократы, принадлежащие к лучшим семьям, оба дослужившиеся до чина — говоря нашим языком, до полковника или подполковника. И это в свои 23–24 года. Красавцы! Но об этом я даже не говорю. И что же? При Императоре Диоклетиане, которого я считаю одним из лучших Римских Императоров, был создан весь пантеон наших великомученников. Он взял и сделал. А знаете, как? Что делать Императору, если у него крестьяне в самой семье? Под носом, в любимой семье. И он придумал и подал пример всем. Он создал прецедент индивидуальных политических процессов. Именные процессы. Безымянные были раньше, когда всем колхозом отправляли в клетку с тиграми. Вспомните наш 1937 год, когда у нас начались именные процессы. И что? Так вот, этим двум аристократам говорят: «Отрекитесь!», а те: «Не отречемся!» У Высоцкого есть рассказ, просто замечательная история о том, как во МХАТе ставили «Анну Каренину». И вот в этой истории шел рассказ от имени одного маргинального типа, как тот смотрел этот спектакль. Он рассказывает:

Император Диоклетиан

Святой Георгий

Святой Себастьян

— Выходит Анька. Баба — во! все у нее — во! Ты помнишь у нас на привозе в Одессе Маруся рыбой торговала? Точная копия! А потом выходит Вронский. Парень — во! все у него — во! вообщем — герой Советского Союза. И он ей говорит: «Анька, дай!» Она отвечает: «Нет!» Он снова: «Анька, дай!». «Нет!» — «Да!»; «Нет!» — «Да!» И под поезд! Просто незабываемо, конечно.

Примерно так же мы любим политические процессы. И эти процессы записывались. И вот, когда перед судом предстали два молодых, прекрасных парня, надежда армии, любимцы Императора, одного спрашивают:

— Ты христианин?

— Нет!

— Ты христианин?

— Нет!

Его под колесо.

— Ты христианин?

— Да!

И под поезд. Но самое интересное, что когда они вели эти самые персональные политические процессы, они вели их, как на сцене театра — при зрителях, публично и записывали все показания: и женские, и мужские. И эти показания, записанные на судебном процессе, превращались в первые «Жития Святых». Этот документ? Документ. Подлинник? Подлинник. Великомученика? Да. Переписали в «Житие». Вот каким был умницей Император. Он не только создал в христианстве имена великомученников, но еще и предложил через римскую ученость, латинизм и привычку все записывать, новый вид или жанр историко-биографической литературы. При нем возник новый жанр. И это «Жизнь замечательных людей». ЖЗЛ. И вот встает вопрос: «Почему один из молодых людей является любимцем восточной церкви, а другой западной?». Георгий — любимец восточной церкви. Грузины его любят? Обожают! А армяне? Души не чают! Что касается нас, то он просто на нашем гербе. А где вы видели Себастьяна в православии? Нигде. И в Иконостасе его нету. Георгий, правда, в западной культуре встречается тоже. Его ирландцы любят. Почему он попадает в ирландскую мифологию? Он — Змееборец, а ирландские любимые темы — это борьба с драконами. Драконы живут, где? В Ирландии. Куда едет рыцарь, чтобы стать героем? Туда, где существуют и живут драконы. Лучше, если многоголовые. Поэтому змееборчество Георгия сращивается с романтикой готического фольклора. А дальше начинается самое главное. Почему Себастьян не признается православием? Это какое несчастье, какая беда, но его поставили перед фалангами. Он командовал шестью полками. Его поставили перед его же офицерами и каждый пустил в него по стреле. И почему бы его не пригреть? Нет не нужен. И я объясню, почему. Потому что у Георгия есть посмертная чудотворная жизнь. Потому что воскреснув, он свершает некие высокие подвиги освобождения людей. Он появляется то там, то тут. Помните, как он от дракона освободил город? У него есть имя: Змееборец и Освободитель, и есть посмертный высокий ранг подвига. А у Себастьяна нет. И что же вы думаете произошло с Себастьяном? В него стреляли, стреляли, да недостреляли. Один из его полковых товарищей утащил Себастьяна в катакомбы, а там были те, кто мог врачевать. И он выжил, и стал епископом. У него было свое послушание. Он был реальным великим христианским деятелем. Но нам в православии такие истории не нужны. Они не популярны. Понимаете, какая тонкость? Нет подвига! Нет подвига очищенного. А есть епископ. И мы за него рады. И такая расширенность рамок католической идеи очень большая. Право на изображение имеет все. У колодца встретился кто-то, с кем-то и это становится хорошим сюжетом. А разве для России может быть сюжетом парень, встречающийся у колодца с девицей. Для Иконостаса не годится библейский сюжет, где цветет куст, в колодце вода, а рядом любовь. Изначально запомните: художественное мышление выстроено на конфликтной драматургии. Оно конфликтно-драматургическое. Западная культура имеет главную особенность — она имеет во всем театр. Главное искусство на Западе — театральный мир. Искусство театра. Театра во всем.

Что такое искусство, как театр и не театр, а как что-то другое? Это удивительно интересно, когда в основе лежит драматургическое сознание. И тогда поцелуй Иуды и «Тайная вечеря» должны существовать. В драматургии обязательно должно быть наличие зла. Другой полюс тьмы. Западная культура обязательно имеет в качестве одного из героев Тень. Поэтому у них такое количество рассказов про Тень и очень определено понятие зла.

Сами судьбы церквей совершенно противоположны. Хотя Западная церковь и складывается, как церковь с Папой во главе, но она многоордерная, имеющая огромное количество орденов. Она многоукладная. Попробуйте насчитать орденские начала: францисканцы есть, бенедиктинцы есть, доминиканцы есть, иллюминаты есть. А храмовники? Рыцари-храмовники? Есть. А иониты? И это только при первом приближении. И на все есть разрешение Папы. Имеется огромное количество монашеских орденов. И у каждого ордена есть свой Устав. И есть единая церковь под шапкой-тиарой, но эта церковь имеет многогранность уклада.

Православная церковь укладности не имеет. Она имеет черную церковь, то есть монашеский постриг и имеет церковь светскую. Другими словами, она имеет церковь и монастырь. Только эти два момента. Конечно же культура таким образом с самого начала съезжается на своих ногах и разъезжается далеко друг от друга и совсем не имеет между собой никакого соединения.

Когда была попытка найти, что называется политический консенсус, он всегда очень плачевно заканчивался.

И вот я хочу сказать, что это тема очень волнующая — латинская церковь имеет два направления. Она имеет два рукава. Один непосредственно латинско-итальянский, а второй западно-европейский. Или, если сказать совсем грубо: она имеет рукав итальянский и рукав французский. И то, и другое церковь католическая, но они очень разные и ведут себя по-разному. У них совершенно разные художественные традиции. Италия не имеет те формы, что имеет вся западно-европейская идея и те места, куда пришли католические монахи, т. е. в Латинскую Америку, но не на итальянский манер. Она католическая на французско-испанский манер. Итальянской мы займемся немного позже и она замечательна тем, что представляет собой сарай. Это называется базилика. Отдельно к базилике приставлены кампанеллы, а так же и отдельно выстроены крещальны и баптистерии. Но базилика нужна итальянцам для того, чтобы покрасить стены. Для них главное, чтобы была стенка, где они могут писать свои картинки. Как только они видят стену, сразу кидаются за кистями. А зачем мы ездим в Италию? Смотреть итальянские фрески. Если вы решите поделить все это на романское искусство и на готику, это будет категорически неправильно. Не приходит готика на романский стиль. Романский стиль как был, так и остался. Никуда не делся, никуда не исчез, никуда не выродился, ничего не случилось. Это итальянская культура христианская при том Средних веков, итальянская. Романское искусство — это искусство стены, это искусство крепости, которая состоит из стен и церкви, состоящей из стен. На всю Италию есть один собор, в Милане. Абсолютно ложная готика. И мы ездим в Италию смотреть эти стены.

Я сейчас остановлюсь на очень интересном явлении. Посмотрите сюда.

(показывает чертежи католических соборов. Планы всех готических соборов)

Вы видите планы всех готических соборов. Не готических, а латинских и я хочу вам сказать, что все они построены по одному и тому же принципу. Видите некую базилику, в центре крест? Хотя они все разные, но в то же время они все абсолютно одинаковые. Их архитектура сравнима только с египетскими пирамидами и ее больше нет в мире. Как архитектура итальянская, она проста — там главное то, чем она насыщена внутри. А это фрески великих мастеров.

Фасады бывают разными. А что касается западной архитектуры, то это все уникальная архитектура, природа которой таинственна и невероятна. Это архитектура имеет одну и ту же идею, один и тот же план в центре. План называется «вытянутый латинский крест» и всегда имеет внутри себя троичность. Эта часть называется корабль. Очень важное место, где сидят люди.

Интересно сравнение с кораблем. Эта знаменитая стихия англичан: корабль в ночи — великие заблудившиеся корабли, корабли-призраки. Тема блуждающего корабля, проросшего, ставшего на якорь. Как называли Сталина? Наш кормчий и рулевой. А почему его так называли? Потому что он управляет нами. Мы все на корабле. Мы все пассажиры. Поэты-романтики все время писали про корабль. Почему? Потому что корабль имеет очень глубокую поэтическую аналогию. Когда Себастьян Брант впервые написал свою поэму «Корабль дураков» он писал корабль на мели — вставший корабль, проросший до мачты. И он все там же, просто мы оглохли и ослепли, и вместо него мы видим другого героя: господина Пфеннинга.

Трансепт

Трансепт

Трансепт

Но я хочу остановиться на этой части собора. Она очень важная и называется трансепт, то есть трансцендентная часть — это место метафизической встречи человека и Бога. И середина трансепта есть пуповина. Когда вы смотрите на собор снаружи, то видите над собором шпиль или купол. Его всегда возводят над пуповиной трансепта. Таким образом, трансепт — это место не человека. Трансепт — это душа.

Когда только начали строиться православные храмы у них был свой трансепт — подкупольное пространство. Для России трансепт имеет большое значение в любом храме. Вот это трансепт или поперечная черта стала не пространством, а плоскостью. Трансепт сплющился и места, где стоят молящиеся, превращается в вертикально ставший трансепт. И в России это называется Иконостас. Место метафизической встречи мира божественного и человека. Это принципиально и очень важно. Иконостас — это трансепт. Очень важная часть. Там всегда происходит встреча и поэтому мы никогда не смотрим на Иконостас — он внутри нас. Мы стоим перед ним и он всегда смотрит на нас.

Нотр-Дам де Пари (Собор Парижской Богоматери)

Реймский собор