Лекции по искусству. Книга 4

Порт Легат с ангелом-хранителем и рыбаками

Он всегда пишет этот порт. Просто на спор. Посмотрите его картины и вы увидите это место. Это его родина, это его пуповина. Это место, в которое он влюблен. Это место, где он дышит и живет. И вместе с тем в нем есть космичность. Еще несотворенное пространство Отцом-творцом. Какая-то первичность, изначальность.

И на этом месте я, прежде всего, хочу вернутся к существу «Вечере» и вспомнить с вами тот самый палец Фомы, поднятый вверх. Предатель один? И Сальвадор Дали отвечает: «Нет! Каждый». Вы посмотрите на апостолов. Каждый из сидящих предал. Они все зеркальны: шесть сидящих справа повторяют шесть сидящих слева. Они все парные и все в себе, в своей совести, в своем размышлении. Предательство и не предательство. Мне кажется эта картина очень интересна и имеет большое количество текстов, трактовок и мы начнем с того, что в раннем христианстве — в третьем веке — Христа изображали в виде рыбы. В Термах, в Национальном музее Рима вы можете увидить на камне изображение двух рыб и знак зодиака. Должна сказать, что несмотря на то, что сейчас наш мир перешел в знак Водолея, в то время, когда родился Христос, мир находился под знаком Рыбы. Его называли «Ихтис», что означает «рыба».

И в «Вечере» Дали, Христос изображен и как рыба, и как лодки. Лодки тоже связаны с темой апостолов, рыбаков, ловцов душ, хотя, мне кажется, что лодки здесь связаны не только с евангельскими текстами. Еще они создают такую пространственную мистическую дистанцию совсем другой стихии — такую гиперреалистическую, с усиленной оптикой. Он сидит за каменным столом, и он стоит в воде. Он очень близко и очень далеко. Он здесь и не здесь. Я хочу сказать о том, что все это пространство обозначено пятиугольным прозрачным кристаллом. Они все сидят в прозрачном кристалле. И каждая грань имеет пять углов, которые совершенно не случайны, потому что пятиугольник этот называется «пентакль» или «пентаграмма». Это такая кристаллическая конструкция. И сам пентакль состоит из пентаклей.

Пентакль очень важная вещь, потому что он изображает все стихии: землю, воду, огонь и воздух — четыре угла, и пятый вверх — эфир. И над ними висит это эфирное тело. Или квадрат плюс треугольник, где квадрат всегда символико-мистический, на основании которого делалась и архитектура средневековая, и устанавливались понятия. И воскрешение треугольника. Но этот пентакль имеет и другую старую расшифровку. Когда Христа называли Ихтис, то есть Иисус Христос — божий Сын. Спаситель. Слово Ихтис состоит из пяти букв и вписывается в пентакль. И не случайно Булгаков называет своего героя Йошуа. Это же раннее имя Христа и тоже вписывается в этот пентакль.

Дали очень увлекался всей этой нумерологией. Он все это связывал через символы. Формы, символы, число, имеющие образ этого кристала, который и есть Ихтис, и где находятся эти люди. А сейчас я скажу, что входит в изобразительную ткань этой картины. Она вся, как бы гиперреальна и, вместе с тем, она плывет и истаивает. Какими жесткими кажутся эти перекладины между конструкциями. Эти рамы. Но они истаивают.

Очень большое место в этой картине занимает бесподобно написанное небо, занимающее больше половины пространства. Дали в «Тайне жизни» — в своих мемуарах, пишет: «Знаю ли я, что такое небо? Я не знаю, что такое небо. Небо наверху и внизу. Небо справа и небо слева. Я его не чувствую, я не знаю, что такое небо. Небо в нас». Мы в себе содержим это небо, то есть каждый из элементов этого образа, потому что у Дали в этой картине, очень цельный образ имеет глубоко идущий смысл.

А теперь я хочу сказать еще об одном смысле «Тайной вечере». Об этом самом познании, о котором я только что говорила. Не только о предательстве, о погружении в себя в этом самом познании. После второй мировой войны очень большое значение приобретает порядок размышлений о том, что такое виновность и не виновность, что такое выбор и то, в каком новом мире мы начинаем жить. Для Дали этот порядок размышления также важен. И когда он пишет «Тайную вечере», то делает очень любопытный вывод. Но для начала, я должна заметить, что, во-первых, Дали ненавидел войну. У него есть совершенно фантастическая картина «Лицо войны», в которой он выразил всю свою ненависть к войне. Это череп, у которого во рту и в глазницах другие черепа. Это разрушение. Но Дали ненавидит не только войну. Он написал удивительные слова: «Я ненавижу войну. Я ненавижу всякую коллективную, стадную идеологию, я ненавижу национал-социализм, коммунизм, радикализм. Они все агрессивны и выбрасывают общество в средние века». Ну, что там греха таить. Мы и сейчас немножко живем в средних веках. Бесконечно политическое дробление, огромное количество международных институтов, которые пытаются эти международные дробления как-то отрегулировать, так же, как и международные финансы. Эти хотят отделиться от тех, а те от этих. Идет дробление. А самое главное — это непереносимость национальная и конфессиональная. Разве это не средние века? А давайте, ведьм жечь!

«Лицо войны»

Но Дали говорил: «Мы пройдем через средние века. Ничего, я верю, что мы это обдумаем и переживем. И тогда, вслед за этим, вновь наступит Возрождение и это будет эпоха индивидуализации». И вот в «Тайная вечере» это все есть. Он очень волновался за тот мир, в котором мы живем и эта картина носит очень современное и оптимистически-пророческое звучание: «Мы осознаем себя и все свои предательства и выйдем к обществу высокой индивидуализации, к возможностям личностного проявления».

Джотто ди Бондоне

Джотто ди Бондоне

Я человек, я посередине мира, за мною — мириады инфузорий, Передо мною мириады звезд, я между ними лег во весь свой рост, Два берега связующие море, два космоса, соединивший мост.

Это стихи поэта Арсения Тарковского и мне кажется, что они являются идеальным эпиграфом к нашей сегодняшней теме. Сегодня мы будем говорить о художнике Джотто. А еще точнее: сосредоточимся на одной его картине, вернее фрески, которая называется «Поцелуй Иуды».

Прежде чем рассказывать об этой фреске, мне хотелось бы, все-таки, сказать несколько слов о том, кто был такой художник Джотто ди Бондоне и почему именно этот эпиграф является очень важными словами, которые характерны не только для него, но и для всей эпохи, в которую он жил.

Джотто жил на сломе двух столетий — 13 и 14 веков. Вот ровно середина его жизни пришлась на слом этих двух столетий. И во всей мировой культуре эту эпоху принято называть «эпохой Данте и Джотто», потому что и один, и второй являлись современниками.

Когда говорят эпоха Данте и Джотто, то имеют ввиду, что именно эти два гения, а они были подлинными гениями — определили собой вершину эпохи, как бы высшую точку развития ее напряжения и духовных идей. Того экстракта, который содержался в их творчестве, личности, и деятельности. Вообще, эту эпоху Данте и Джотто принято называть «проторенессанс». Это на таком ученом языке: или треченто, или проторенессанс, то есть, как бы эпоха, предшествующая Возрождению. Вы знаете, это очень и очень условно, потому что сама эпоха была не менее знаменательна, чем кватроченто или начало Возрождения. Это была великая эпоха. И, действительно, она соединила два космоса, потому что, с одной стороны, это было время необыкновенно бурных событий, происходящих в Европе. Пассионарный накал, бурление пассионарных страстей, этих личностей с переизбыточной энергией: борьба, свершения, завоевания, предательства, крестовые походы, политические битвы, взлеты литературного гения, какая-то немыслимая архитектура, поголовное увлечение античностью, расцвет городов — все это было просто невероятно. Дело в том, что мы так увлекаемся эпохой Возрождения, что очень часто опускаем треченто, то есть те самые 13–14 века или рубеж 13–14 веков. А это была эпоха совершенно бесподобная.

И Данте, и Джотто — они оба были флорентинцами, правда, происходили из разных социальных сред, что имеет значение для любого времени. Джотто, как сообщают источники, был, то ли сыном крестьянина, то ли сыном кузнеца. А вот род Данте Алигьери был очень старинным, и он очень любил свою родословную и сочинения, связанные с тем, что его род восходит к некой римской династии, стоявшей у основания Флоренции — города цветов. Он был настоящим аристократом с римскими корнями. Его род строил город Флоренцию. Но дело, конечно, не в этом. Есть такое выражение: «бог бросил кости». И когда речь идет о гениальности, то она абсолютно не знает никаких социальных границ, и социальных градаций. Просто эти два человека проживали разную жизнь. Данте полную политических страстей и смерти в изгнании. А Джотто, наоборот, необыкновенно счастливую жизнь: жизнь в почете, славе, деньгах, с красивым концом, большой известностью и славой. Каждый из них, по-своему, очень полно выразили свое время. Говорят, гении опережают время. Может быть и опережают. До сих пор, обе эти фигуры имеют абсолютное значение. Другие герои того времени несколько пожухли и о них знают не все, а эти два имени сияют такими восхитительным светом!

Этих великих людей комментируют и сейчас, потому что они нужны, они важны и сейчас, а другие ушли в тень истории.

Чем же был замечателен художник Джотто? Что же он такого удивительного сделал, что мы награждаем его такими высокими эпитетами и говорим о нем, как о мосте, соединившем два космоса? Наш с вами современник и философ Мираб Мамардашвили когда-то сказал о Джотто: «Джотто вышел в трансцендентный ноль». Эта сложная фраза заставила его слушателей очень смеяться, но немножко подумавши, мы решили, что точнее сказать нельзя. То есть Джотто начал с нуля. Просто то, что он сделал в искусстве или то, что он предложил искусству, до него никто не делал. И в этом смысле каждый гениальный человек выходит в трансцендентный ноль. Микеланджело вышел в трансцендентный ноль, Поль Сезанн вышел в трансцендентный ноль, Казимир Малевич. Все они начинали с нуля.

Именно с Джотто начинается современная европейская живопись. До него в европейском мире была принята икона или Византийская живопись.

Джованни Чимабуэ

Художник и историк искусства Джорджо Вазари сообщает нам такую легенду, бытовавшую в то время (возможно, это и правда): Джотто был учеником художника Джованни Чимабуэ и в музее Уффици рядом висят две картины, две Мадонны — Чимабуэ и Джотто. Когда вы смотрите на них и сравниваете, даже если вы ничего не знаете об искусстве, вы видите абсолютную разницу. Эти художники по-разному видят мир, они по-разному видят форму, они по-разному понимают то, что они видят и у них разные задачи. Картины Джованни Чимабуэ необыкновенно изысканны, необыкновенно изящны. Можно сказать, что он художник не просто византийский, средневековый — он художник готический. Его «Мадонна» бесплотна. Складки ее одежды изумительно красивы и декоративно завиваются и развиваются. Длинные пальцы, руки не держат младенца, а делают лишь знак, что они его держат. Лицо ее, как принято в византийской живописи — восточное, узкое, такие печальные глаза, тоненький нос. То есть, это плоское, бесплотное, каноническое изображение. Условная живопись иконы. Лика. Не лица, не типа личности, а лика, который находится над личностью. Она — вне телесная. Она выражает суть, как бы духовного знака Марии с младенцем.

А рядом висит икона или скажем уже картина Джотто, написанная в стиле, который только тогда был принят, вернее, только входил в моду. На красивом троне, инкрустированном мрамором, сидит молодая, широкоплечая, мощная женщина, с румянцем во всю щеку и крепко держит руками упитанного младенца. Ее тело прекрасно подчеркивает белая рубашка. Она спокойно смотрит на нас, в ее лице нет страдания — оно полно высокого человеческого достоинства и покоя. Это уже не Мадонна. Это уже не икона Богородицы. Это Мадонна в позднем итальянском смысле и понимании того сюжета, где она собирает в себе и Марию, и Прекрасную даму. И вы знаете, есть такие сведения, что в 14 и даже в 13 веке, во Флоренции, а может быть, и в Европе было общество, которое называлось «Общество поклонения Богородице, как Прекрасной даме». «Прекрасная дама» Джотто уже выражала некий тип той красоты, который стал женским типом, а не условным выражением канона иконы.

«Мадонна» Джотто

«Мадонна», Чимабуэ

Одним словом, когда вы смотрите на работу Джотто, даже если вы первый раз столкнулись с этим именем, для вас становится совершенно ясно, что вы видите совершенно другое искусство, совершенно другое видение мира: дерзость, смелость и абсолютную готовность к какому-то новому дыханию. То время было заряжено таким могучим интересом к жизни, к политике и к будущему, что, будучи готовым, ждало перемен. Джотто всегда был интересен, никогда не был осуждаем или гоним. Мы еще поговорим о том, насколько он был ценим, любим и прославлен своими современниками.

Недалеко от Джотто висит еще одна картина очень известного в те времена художника Дуччо. Так вот, будучи современником Джотто, Дуччо тоже писал в принятой тогда византийской манере, очень хорошо отстоявшейся и очень широко используемой художественными школами. Представить себе, что Чимабуэ, Дуччи и Джотто являются людьми одного времени, очень сложно — так сильно Джотто отличается от них. Мне хотелось бы сказать несколько слов об одной очень тонкой вещи, к которой Джотто имеет прямое отношение и во многом определяет его поведение в жизни, отношение с людьми и видение мира, потому что, как всякий большой художник, он показывает нам не какую-то тему или предмет, а приносит в наши дома целый мир. Он очень широко освещает пространство, внутри которого живет. Джотто был именно таков. С ним входил мир. Если мы с вами вернемся к его «Мадонне», о которой я только что говорила, к этой царственной особе с принцем-наследником на руках, то что мы увидим? Коленопреклоненных перед ней пажей, ангелов. Они восторженно смотрят на нее и держат в руках букеты. А какие букеты! Цветок к цветку, лепесток к лепестку — настоящий художественный гербарий. Какое любовное отношение к изображению природы. Такая пронзительная любовь к цветам. И вот здесь, я подхожу к тому, что лично мне очень дорого в фигуре Джотто. Это, конечно, его связь с популярным тогда и очень интересным движением францисканцев.

Даже, если бы я не знала из литературы, которая не очень-то глубоко освещает вопрос джоттовского францисканства, кто такой Франциск Ассизский, то все равно поняла бы, что Джотто — францисканец. Но Франциск Ассизский был одним из интереснейших и популярнейших идеологов 13 века. Правда, то время, когда он выходит на сцену истории со своим единственным учением, было временем расцвета научной, интеллектуальной, художественно-поэтической и интеллектуальной жизни Европы. Это было время, когда жили великие. Я бы даже сказала величайшие и гениальнейшие схоласты. Это было время не византийской теологии в чистом виде, а время высокой европейской схоластики.

Тогда носители идей полемизировали между собой и были крупными учеными. Они жили внутри очень интегрированного в интеллектуальном и духовном отношении пространства. Мне кажется, что в этом и была их великая сила. Это было время, когда жил Альберт Великий — первый, так сказать, узаконенный европейский доктор Фауст. Он был не только великим знатоком и комментатором Аристотеля, Платона, античности, но еще и алхимиком — человеком, который занимался лекарствами, точно также, как Фома Аквинский. Он был таким же, как испанец Доминик Гусман, что создал очень серьезное движение доминиканцев. Они были современниками и просто экстраординарными личностями.

Франциск Ассизский

Альберт Великий

Фома Аквинский

Доминик де Гусман

Для того времени в Европе существовало четыре самых крупных города с населением, приближающимся к 100 тысячам человек. Это были очень большие города — Кордово, Палермо, Париж и Флоренция. Четыре мировые столицы, где была сосредоточена вся духовная элита Европы. И конечно же — Болонья. А уж Болонья — голова всему. В Болонском университете учились все. В Болонье, кстати, умер Доминик де Гусман. В Болонском университете учился Данте. Подумайте сами — 10 тысяч студентов в Болонье, в конце 13 века! Я уже не говорю, что немногим меньше училось во Флоренции — 6 тысяч студентов. Откуда я взяла эти сведения? Из книги замечательного знатока того времени, академика Тарле «История средневековой Европы» и благодаря, видимо, лучшей книге о Данте, написанной Ильей Голенищевым-Кутузовым, которая так и называется «Данте». Они прекрасно описывают жизнь той эпохи. Это очень важные сведения, потому что все эти люди родились не в пустоте — они были производными от времени, гениями и выразили это время с наибольшей полнотой. В этом все дело.

Флоренция того времени была совершенно невероятным городом. Она была похожа на средневековый город небоскребов. Из тех зданий, что сейчас находятся во Флоренции, мы могли бы узнать, наверное, только баптистерий. Если посмотреть на городские, урбанистические пейзажи или задники картин художников 12–13 веков, то мы увидим то, что отчасти сохранилось в небольшом количестве городов.

Флоренция вся состояла из очень высоких башен, плотно и тесно стоящие рядом друг с другом. Абсолютно непонятно, как в них жили люди. Им приходилось подниматься по этим лестницам вверх, где они обитали, так как внизу были лавки. Для чего строились такие высокие башни? Из-за того, что земля была очень дорогой. Сооружение строилось на небольшом количестве земли и тянулось очень высоко вверх. Вероятно, что они имели еще и оборонительное значение. Улицы были очень узкими и город представляется нам сейчас невероятно фантастическим.

В одном из таких домов жил Данте, а в другом, вероятнее всего, и Джотто.

Города были насыщены знаниями, культурой и необыкновенно бурной политической жизнью. Поэтому наши герои были не только гениями, но и людьми своего бурного, странного и фантастического времени.

Так вот, герой наш был францисканцем. Франциск Ассизский, конечно, отличался от всех вышеназванных людей, потому что он принципиально не был ученым человеком. После его смерти главой францисканского ордена стал святой Бонавентура. Он был настоящим францисканцем, аскетом и умер от голода. Между тем, именно Бонавентура создал пищевые добавки. Он был первым создателем пищевых добавок. Бонавентура, как алхимик, занимался лекарствами, лечил своих сограждан, очень много занимался диетологией, питанием, но по своим

убеждениям был аскетом. Нищенствующий францисканский орден.

Святой Бонавентура

Идея Франциска Ассизского может быть выражена одним единственным словом — любовь. Если весь мир воевал, если это было время расцвета крестовых походов и, если это было время борьбы императорской и папской власти, если они убивали друг друга просто на любом диспуте, за каждое слово, если они делили эту власть в Европе, разрывали ее на части, то в маленькой Флоренции, хотя, не такой уж и маленькой, именно в тот момент был разгар битвы гвельфов и гибеллинов — сторонников императорского и папского протекторатов. За всем этим стояла политика, деньги, торговля. Ровно, то же самое, что и сейчас.

Франциск Ассизский очень отличался от всех, повторяя: «Нестяжание и любовь». В его устах слово «любовь» означало очень многое: и понимание — давайте, поймем друг друга; и любовь — давайте, любить друг друга. Не колотить, а понять. Известно, как Франциск Ассизский этой любовью и этим пониманием, как бы обнимал весь мир. Для него все были братьями. Он первый говорил: «Пробежал брат мой заяц, брат мой волк, брат мой медведь». Сейчас в сувенирных лавках продаются маленькие скульптурки с изображением Франциска Ассизского в окружении его братьев: лисы, волка, медведя. И обязательно с букетом цветов в руках.

Единственное литературное произведение, которое приписывается Франциску Ассизскому было или написано им самим, или записано за ним, и прекрасно исследовано английским писателем Гилбертом Честертоном. Он очень много писал о поэтической прозе Франциска Ассизского «Цветочки», как о таком дыхании божьем, глазах божьих на земле. Франциск Ассизский проповедовал любовь. Но я хочу добавить еще одну, очень любопытную деталь. Для Франциска Ассизского понятия: любви, нестяжательства, неимение ничего личного и прочее, привели к очень интересному культурному явлению — к появлению очень большой переводческой литературы. Самая большая гильдия переводчиков была создана именно тогда, потому что перевод с языка на язык был жизненно необходим. Европа была не только многоязыка. Арабская литература и арабская культура находились тогда в расцвете и были диффузны по отношению к Европе. У Императора Рудольфа Второго был один из самых просвещенных дворов в Палермо. И именно Бонавентура, перевел бестселлер того времени «Хождение пророка Мухаммеда во ад».

Этим детективом, этой приключенческой прозой зачитывалась вся Европа. В Италии путешествия Мухаммеда с архангелом Гавриилом (Джабраилом) вышло в год рождения Данте. Так что, судите сами, какими тонкими путями культура проникает и диффузирует одна в другую не только в наше время, но и в те времена. Это были воистину великие процессы, и это было время очень самостоятельное. Не просто подготовительное. Какое же оно подготовительное, если дает такие великие результаты: и войны, и любовь, и борьбу, и легенды, и поэзию, и искусство. Все это смешано и перемешано с увлечением античностью. Мы живем в кругу слишком жестких и установившихся суждений о прошлом, но это неважно.

Во всяком случае, Джотто был настоящим францисканцем. И это совершенно понятно, когда вы смотрите на его картины. Ему принадлежит огромное количество картин, посвященных Франциску Ассизскому. Он оставил житие Франциска Ассизского в церкви Франциска, в Ассизе. Я видела эти удивительные фрески, но хотелось бы рассказать об одном интересном образе Франциска. Это картина — не икона, рассказывающая о получении Франциском Ассизским стигматов от Господа. Сейчас эта картина висит в Лувре. И всякий раз, когда мне удается там побывать, я всегда останавливаюсь перед этой картиной и долго на нее смотрю.

«Св. Франциск получает стигматы»

В жизни Франциска Ассизского произошло одно очень интересное событие. Некто дворянин и богатый человек, по имени Орландо де Квиз, очень любивший Франциска, предложил ему в подарок гору, с такой большой вершиной, которая находилась на Апеннинах и называлась Ольворно. Францисканцы были принципиально неимущими и нищими людьми, денег они брать не могли, но про гору в их уставе и законодательстве ордена ничего сказано не было, и Франциск принял от Орландо этот подарок и часто ходил на нее молиться. Он очень любил своих учеников. Он вообще любил людей, был очень контактным, словоохотливым, но на гору всходил один. Я думаю, что по мере нашего общения, мы довольно часто будем возвращаться к понятию «гора». Но, когда мы говорим слово «гора» в контексте искусства или литературы — это понятие ландшафтное, потому что гора есть ось земли — ее вершина. Это тема очень интересная. Гора — это место преображения. Именно с горой Фавор связан сюжет из жития Христа. Тема преображения. Можно бесконечно рассказывать о том, что такое гора в традиции мировой культуры и мировой истории.

Но вместе с тем, то преображение, которое произошло со святым Франциском на его горе и то, что с ним там случилось, вполне вписывается в мировой контекст того, что есть волшебная гора, потому что именно на ней он получил свои стигматы от Спасителя. И вот картина Джотто, как раз изображает их получение. Очень интересно изображен Спаситель, совсем необычно. Так Его не изображал никто. Ни до и ни после. Он изображен в виде шестикрылого серафима и его шестикрылье выглядит так, словно он одет в шубу. На самом деле это шесть лохматых и очень симпатичных крыльев.

У Пушкина есть такой замечательный текст о шестикрылом серафиме, так как знак серафикус — знак действия. Знак ангелис — знак чудотворной молитвы. И то самое действие, что шестикрылый серафим производит над Франциском Ассизским, давая ему стигматы через мощное энергетическое воздействие, Пушкин описывает так:

И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул… И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословный, и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста, замершие мои Вложил десницею кровавой.

То есть, шестикрылый серафим действует, как преображающее начало. И на этой картине, мы видим, как он пронзает святого лучами и оставляет ему эти самые стигматы. Мы видим, как красные копья входят в его тело, и он преображается. Франциск приобщается к высокому таинству через получение стигматов, то есть он становится преподобным, святым, приобщенным к таинству.

Как бы мне хотелось сейчас подойти ближе к основной теме нашего разговора и рассказать побольше об одной картине (вернее фреска), которая называется «Поцелуй Иуды».

Джотто родился в 1267 (1266) году, а умер в 1337. В 1303 году он получил от мецената Энрико Скровеньи, жившего в городе Падуе, замечательное предложение расписать маленькую церковь, которая была построена в этом городе на Римской арене.

Где ставили церкви в России? Где хочешь, там и строишь? Или, все-таки, существовали специальные места? Конечно, в специальных местах. Но в России церкви ставили совсем не так, как на Западе. В России церкви ставили там, где они были нужны в тот или иной момент времени. Когда происходили те или иные события. На месте эпидемии. Например, разразилась холера — ставят церковь. Происходит в каком-то месте чудесное явление или находятся чудотворные мощи — ставят церковь. Одним словом, в России никогда не ставили церковь в случайном месте. Было четыре или пять определений, где можно их ставить.

Но вернемся к тому месту, где была поставлена церковь, разрисованная Джотто. Это было очень важное место — Римская арена, потому что до Рождества Христова на ней губили христиан. Их туда всех привозили и за их веру всячески над ними издевались. Их преследовали, и поэтому Римская арена всегда была местом такой невинно пролитой христианской крови.

Для того, чтобы очистить такие места, чтобы показать торжество и свет истины, ставили церкви на аренах. Есть разные сведения. Одни говорят о том, что церковь была построена в самом конце 13 века, другие, что к 1300 году. Но есть и такие сведения, указывающие на самого мецената — Энрико Скровеньи, якобы, что это он построил церковь.

Внутри этой церкви, на западной части портала, есть очень большая фреска «Страшного суда», написанная Джотто, где показаны добрые и злые деяния. И в том месте, где написаны добрые дела, мы видим портрет Энрико Скровеньи. То есть, находясь внутри церкви, мы на фреске видим изображение мецената с церковью на руках.

Итальянское церковное строительство очень отличается и от французского, и от английского. Отличается своей склонностью к романским формам — небольшим зданиям со сводами и толстыми расписанным стенам. И вот такую небольшую, и очень красивую церковь меценат и предложил расписать Джотто. Один из биографов Джотто — Джорджио Вазари, оставляет нам очень интересные сведения. Он говорит о том, что Джотто приехал расписывать Падуанскую церковь раньше своих товарищей. И точно также, как в средние века Андрей Рублев писал с сотоварищами, точно также и на Западе, художник, имеющий большое имя, расписывал церкви со своей художественной бригадой.

«Страшный суд», фрагмент

Сохранилось очень много сведений о школе Джотто. Новеллы Джованни Боккаччо, и целый цикл новелл Фиоцетти, маленькие рассказы, которые рассказывают о Джотто, о его веселом нраве, о том, какой он был балагур и острослов, как он был не столько хорош собой, сколь обаятелен и общителен. И какое это всегда было веселое дело, когда эти художники приходили в город расписывать церковь. И вот, он приехал раньше своих товарищей и начал один расписывать эту церковь в Падуе. То есть, есть фрески, которые он писал сам, кроме станковых картин.

И фреску «Поцелуй Иуды» он, конечно, писал сам. Вот о ней я и хочу рассказать не только потому, что это одна из немногих его абсолютно авторских работ, как «Троица» у Рублева, но еще и потому, что она очень полно раскрывает и личность этого художника и то, как он писал, и какой это был отважный, смелый человек и, по всей вероятности, как и Франциск Ассизский, не подозревавший, до какой степени он — авангардист. А он был настоящим авангардистом и футуристом для рубежа 13 и 14 веков. Знаете, я возьму на себя смелость сказать очень рискованную вещь. Я хочу сказать, что то, что сделал Джотто в живописи, продержалось в Европейской живописи до импрессионизма и вот почему. Если Чимабуэ был византийским иконописцем и Дуччи был византийским иконописцем и византийская школа превалировала в Италии, а это безусловно, потому что Италия очень долгое время была частью Византийской Империи (особенно северная часть Тосканы), то именно Джотто создал то, что на современном европейском языке называется композиция. А что такое композиция? Это то, как художник видит сюжет. То есть художник сам является сценаристом, режиссером и актером в своих картинах. Это некий театр, в котором действуют актеры, где режиссирует этими актерами он — художник и говорит: «Вот я там был, вот слово вам даю, что присутствовал при этом». И начинает рассказывать, как это было. Но мыслимо ли для средневекового сознания говорить: «Я это видел, и было это так.»? Должно быть так, как сказано в Писании, а не то, как ты это видел. То есть он является личностью, имя которого отвечает за то, что он пишет и отвечает за то, что было так.