Далеко от яблони. Родители и дети в поисках своего «я»

Когда Кики узнала, что матери нужно побрить голову перед химиотерапией, она предложила сделать это за нее. Когда они закончили, Кики объявила, что тоже побреет голову. Крисси пыталась остановить ее, но та была абсолютно непреклонна. «Моя мама была так погружена в мои операции, – сказала она. – Я надеюсь, что рак у нее возник не из-за этого. Поскольку я провела так много времени, чувствуя себя не такой, как все, я знаю, как это тяжело. Так что я хочу, чтобы у моей матери был кто-то такой же, как она, чтобы мама знала, что она – не одна».

Глава четвертая

Синдром Дауна

Любой, кто имеет какое-то отношение к теме инвалидности, знает притчу «Добро пожаловать в Голландию»[464], написанную Эмили Перл Кингсли в 1987 году. Каждый из таких людей сталкивался с ней неоднократно: несколько сотен человек рекомендовали ее мне с тех пор, как я начал писать эту книгу. Google выдает более пяти тысяч ссылок по этому названию в связи со всем, от лейкемии до патологии черепа. В колонке «Дорогая Эбби»[465] ее печатают каждый октябрь. Врачи обычно рекомендуют ее родителям детей-инвалидов. Она была положена на музыку как народная песня и как кантата. Она служит темой для конференций и была опубликована в одной из книг серии Chicken Soup for the Soul. Она повлияла даже на выбор имен для детей-инвалидов: Холланд Абигейл, например. Эта притча так же знакова для инвалидов, как How do I love thee? – для романтики. Многие говорили мне, что она дает им надежду и силу быть хорошими родителями. А некоторые говорили мне, что она звучит слишком радужно и создает ложные ожидания. И все же многие считали, что она не отражает той особой радости, которую испытывает родитель особого ребенка. Вот эта притча.

Меня часто спрашивают, каково это – воспитывать ребенка-инвалида. Чтобы помочь тем, кому не довелось испытать такое, понять этот уникальный опыт, я написала вот что.

Когда вы ждете ребенка, вы как будто планируете увлекательное путешествие – в Италию. Покупаете кучу путеводителей и строите замечательные планы. Колизей. «Давид» Микеланджело. Венецианские гондолы. Может быть, учите какие-то ходовые фразы на итальянском. Это очень волнует.

После нескольких месяцев волнующего ожидания наконец наступает этот день. Вы пакуете чемоданы и выезжаете. Несколько часов спустя самолет приземляется. Входит стюардесса и говорит: «Добро пожаловать в Голландию!»

«В Голландию?! – Вы поражены. – В какую Голландию?? Я летела в Италию! Я должна была прибыть в Италию. Я всю жизнь мечтала съездить в Италию».

Но рейс изменился. Самолет приземлился в Голландии, и вам придется остаться здесь.

Важно то, что вас не завезли в ужасное, отвратительное, грязное захолустье, умирающее от мора и голода. Это просто другая страна.

Придется выйти из самолета и купить новые путеводители. И выучить новый язык. И встретиться с людьми, которых вы никогда бы не встретили.

Это просто другая страна. Ритм жизни здесь медленнее, чем в Италии, более заурядный, чем в Италии. Но после того, как вы пожили здесь немного и перевели дух, вы оглянетесь – и начнете замечать, что в Голландии есть ветряные мельницы… и тюльпаны. В Голландии есть даже картины Рембрандта.

Но все ваши знакомые уезжают в Италию и возвращаются, все хвастаются, как чудесно они провели время в Италии. И всю оставшуюся жизнь вам остается только говорить: «Да, вот и я туда же собиралась».

Боль от этого никогда, никогда, никогда не пройдет окончательно… потому что потеря такой мечты – очень, очень важная потеря.

Однако – если вы проведете остаток жизни, оплакивая тот факт, что вы не попали в Италию, вы никогда не получите удовольствия от всего того особенного и прекрасного, что может предложить вам Голландия.

От семи до восьми миллионов американцев имеют расстройства интеллекта, в каждой десятой американской семье есть человек с умственной отсталостью[466]. Синдром Дауна, результат трипликации 21-й хромосомы, является наиболее распространенной формой умственной отсталости, встречающейся примерно у 1 из 800 новорожденных в Соединенных Штатах, где общее количество таких людей составляет более 400 тысяч человек[467]. Гораздо больше случаев синдрома Дауна диагностируется во время беременности, но более чем в 40 % случаев такая беременность заканчивается выкидышем или рождением мертвого плода[468]. Кроме умственной отсталости синдром Дауна может повлечь за собой пороки сердца (встречающиеся примерно в 40 % случаев), проблемы с суставами, патологию щитовидной железы, нарушения развития пищеварительного тракта, лейкемию, ранние симптомы болезни Альцгеймера (по крайней мере в четверти случаев, причем болезнь Альцгеймера у людей с синдромом после 60 лет встречается гораздо чаще, чем обычно), целиакию, одышку, ожирение, проблемы со слухом и зрением, бесплодие, иммунодефицит, эпилепсию, маленький рот и висящий язык[469]. Плохой мышечный тонус негативно влияет на развитие моторики, координации и – из-за низкого тонуса мышц рта – на речь. Ни одна из этих особенностей, за исключением замедленного психического развития, не встречается в абсолютно всех случаях синдрома Дауна. У людей с этим недугом необычно редко развивается большинство видов рака[470], они также не подвержены атеросклерозу. У них меньше объем большинства областей мозга и меньшее количество нейронов в коре[471]. У них отмечается и пониженная синаптическая плотность и задержка миелинизации (нервные волокна покрыты миелиновой оболочкой). Они подвержены повышенному риску депрессии, психозов, расстройств поведения, тревоги и аутизации[472]. Синдром Дауна, по-видимому, существовал во всех человеческих популяциях на протяжении всей человеческой истории, он обнаружен у шимпанзе и горилл[473].

Первой и наиболее надежной формой пренатального обследования[474] на синдром Дауна является амниоцентез. Врач использует иглу, чтобы извлечь приблизительно унцию амниотической жидкости, в которой дрейфуют фетальные клетки, эти клетки затем подвергаются анализу. Некоторые матери хотят избежать амниоцентеза, потому что он может привести к выкидышу. Тест CVS (биопсия ворсин хориона) может быть выполнен раньше, чем амниоцентез, но несет в себе бóльший риск выкидыша[475]. «Тройной тест»[476], выполняемый во втором триместре, заключается в исследовании крови матери на белки и гормоны, связанные с болезнью. Тест введен в практику в 1988 году и выявляет от 2/₃ до 3/₄ случаев патологии. «Четверной тест», который выявляет другой гормон, повышает этот показатель до 4/₅.

УЗИ используется для поиска врожденных дефектов с 1970-х годов, и по мере того как технологии визуализации и наша способность интерпретировать результаты сканирования становятся все более сложными, этот способ диагностики синдрома Дауна считается все более надежным[477]. В начале беременности, примерно в то же время, что и тест CVS, УЗИ воротникового пространства позволяет оценить объем жидкости в задней черепной ямке, увеличивающийся при синдроме и других аномалиях. На более поздних сроках беременности трехмерное УЗИ может дать более точную информацию. Новые неинвазивные анализы крови могут заменить эти методы, если они окажутся столь же точными: один обнаруживает РНК-мессенджер плаценты в кровотоке матери, а другой измеряет фрагменты кровотока хромосомы 21. Ни один метод не может установить степень тяжести предполагаемых нарушений, умственных или физических.

Когда Эмили Перл Кингсли и ее муж Чарльз ожидали ребенка, они решили отказаться от амниоцентеза, потому что риск для плода казался слишком большим[478]. «А если бы у меня была амниотическая болезнь, – сказала Эмили, – я бы прервала беременность и упустила то, что в итоге стало не только самым трудным, но и самым богатым опытом в моей жизни». Джейсон Кингсли родился в 1974 году в округе Уэстчестер, к северу от Нью-Йорка. Доктор сказал Чарльзу, что такой малыш должен находиться в лечебнице, и отговаривал чету Кингсли от ребенка. Он сказал, что «этот монголоид» никогда не научится говорить, думать, ходить. Эмили держали на транквилизаторах и давали таблетки, чтобы остановить лактацию, предполагая, что она откажется от сына. «Мне сказали, что он никогда не сможет отличать нас от других взрослых, – вспоминает Эмили. – Он никогда не будет творчески мыслить, у него никогда не будет воображения. У меня было коллекционное первое издание Льюиса Кэрролла, и я складывала в стопку пластинки с любимыми произведениями Гилберта и Салливана, готовясь к будущему. У меня были целые коробки вещей, которыми я собиралась заниматься с этим ребенком, все это было тяжелым потрясением. Я включаю телевизор. И вдруг нет никого, кто был бы похож на меня. Все такие идеальные! Я исчезла. Я плакала пять дней подряд без остановки».

Это было вскоре после разоблачения ужасных условий в Уиллоубруке, и Эмили с Чарльзом не могли смириться с мыслью о помещении ребенка в специализированное учреждение. Но в то время господствовала идея о доминирующей роли воспитания, люди стремились добиться ремиссии различных болезней своих детей через понимание и безграничную доброту к ним. Социальный работник в больнице, где родился Джейсон, упомянул, что новая экспериментальная программа под названием раннее вмешательство может помочь детям с синдромом освоить некоторые базовые навыки. «Мы должны были попробовать, – сказала Эмили. – Если бы эта попытка оказалась мучительной и неудачной, мы могли бы поместить его в учреждение, основываясь уже на собственном опыте, а не на слухах». Итак, Эмили и Чарльз привезли Джейсона домой, и, когда ему исполнилось 10 дней, они отправились в Институт умственной отсталости. «Я стояла на парковке с моим 10-дневным ребенком на руках и не могла заставить себя пройти в дверь, на которой было написано это название, – вспоминала Эмили. – Я была парализована. Чарльз подъехал на машине, увидел меня, взял за локоть и потащил в здание».

Доктор в институте сказал почти противоположное тому, что говорили им в роддоме: что они должны начать со стимуляций всех видов, особенно с вовлечения органов чувств Джейсона, потому что никто не знает, что может стать возможным для ребенка, получившего достаточное количество положительных воздействий. Чарльз и Эмили полностью переделали элегантную детскую комнату в пастельных тонах, раскрасив ее в ослепительно-красный цвет с нанесенными по трафарету зелеными и фиолетовыми формами. В местном супермаркете Эмили упросила подарить ей гигантские кружевные снежинки, которые использовались в качестве рождественских украшений, и те тоже отправились в детскую. Они подвешивали вещи к потолку на пружинах, чтобы те постоянно были в движении и подпрыгивали. «Вас могло начать подташнивать, стоило только туда зайти», – сказала Эмили. Они поставили радио и проигрыватель, так что музыка играла все время. Они разговаривали с Джейсоном днем и ночью. Они двигали его ручки и ножки с помощью специальных растяжек и упражнений, чтобы улучшить мышечный тонус. В течение шести месяцев Эмили не плакала, только когда спала. «Я чуть не утопила его в слезах, пролитых над ним, – вспоминала она. – Я отчаянно мечтала, что изобрету очень тонкий пинцет и вытащу им каждую лишнюю хромосому из каждой клетки в его теле».

Однажды, когда ему было четыре месяца, Эмили в 800-й раз спрашивала: «Видишь цветок?» – и тут Джейсон протянул руку и указал на цветок. «Он потянулся к цветку, – сказала она. – Но для меня это было такое счастье, как если бы он сказал: „О'кей, мама, я понял“. Для меня это было сообщение от него: „Я не кучка картофельного пюре. Я – личность“». Эмили немедленно позвонила Чарльзу: «Он реагирует!» Она повеселела. Последовавший за этим событием этап вызывал практически восторг. Эмили и Чарльз почти ежедневно пытались придумать новые впечатления для Джейсона. Эмили сшила одеяло, в котором перемежались лоскуты разных тканей – махровая ткань, бархат, астротурф, – чтобы каждый раз, когда Джейсон полз по нему, он испытывал новое ощущение. Когда ему было 6 месяцев, они взяли гигантскую жаровню, вылили в нее 40 упаковок желе, и опустили его туда, чтобы он мог барахтаться и ощущать необычную текстуру, ну и съесть немного тоже. Они использовали щеточки для ступней, чтобы заставить его пальчики рефлекторно сворачиваться. Он развивался лучше, чем предполагали Эмили и Чарльз. Хотя его речь имела размытые интонации, типичные для людей с умственной отсталостью, он был в состоянии общаться. Эмили научила его азбуке. Он набирал цифры, учил слова по-испански, смотря «Улицу Сезам», одним из сценаристов которой Эмили была с 1970 года.

Джейсон начал читать в четыре года, опережая многих здоровых сверстников, и однажды собрал алфавитные блоки, чтобы написать словосочетание: «Сын Сэма». В шесть лет он читал, как четвероклашки, и освоил базовый уровень знаний по математике. Кингсли начали консультировать семьи, в которых недавно родились дети с синдромом Дауна. «Это стало нашей страстной целью, как крестовый поход: другим людям не следует говорить, что у их ребенка нет потенциала. Мы встречались с ними в первые 24 часа и говорили: „Вам придется работать усерднее. Но не позволяйте никому говорить вам, что это невозможно“». К семи годам Джейсон уже умел считать до 10 на 12 языках. Он выучил жестовый язык не хуже английского и вскоре мог отличить Баха от Моцарта и Стравинского. Эмили взяла Джейсона с собой в тур, они обращались к акушерам, медсестрам и психологам, а также родителям детей с синдромом Дауна. За тот год, когда Джейсону исполнялось семь лет, они прочитали 104 лекции. Эмили чувствовала, что она победила болезнь, она чувствовала себя триумфатором.

Эмили устроила так, чтобы Джейсон стал постоянным гостем на «Улице Сезам», и, участвуя в играх с другими детьми в этом проекте, он повышал толерантность нового поколения, способствуя признанию, но не стигматизации своего состояния. Она написала сценарий, основанный на их опыте, и настояла, чтобы продюсеры снимали детей с синдромом Дауна, хотя актеры с этой болезнью никогда раньше не бывали на телевидении. Джейсон озвучивал персонажа, смоделированного по его образу. Джейн Поли сделала специальный репортаж о Джейсоне и его друге, который также страдал синдромом Дауна и занимался по программе раннего вмешательства. В конце концов оба мальчика написали книгу, в которой Джейсон описал того акушера, что сказал его родителям, будто он никогда не научится узнавать их или говорить. «Дайте ребенку с инвалидностью шанс жить полноценной жизнью, иметь наполовину полный стакан вместо наполовину пустого, – писал он. – Думайте о своих способностях, а не о недостатках». Джейсон стал первой знаменитостью с синдромом Дауна; его известность ознаменовала новый статус синдрома Дауна – как части горизонтальной идентичности. Спустя 30 лет Эмили получила специальную награду от министерства здравоохранения и социальных служб США за свою работу, показывающую людей с ограниченными возможностями в популярных СМИ.

Эмили говорили, что ее ребенок – недочеловек. Когда это оказалось неправдой, было логично подвергнуть сомнению все распространенные представления о синдроме Дауна, и Джейсон побил рекорды и порушил привычные ожидания. И хотя он мог познавать больше, чем кто-либо другой с синдромом Дауна, у него были ограничения. Нюансы ускользали от него. Он читал лучше, чем понимал прочитанное. «Я знала, что не смогу удалить лишние хромосомы, – сказала Эмили. – Но я действительно думала, что, возможно, никто не знает, на что способны эти дети. Никто не мог сделать то, что сделал он. Потом, когда ему исполнилось восемь, весь остальной мир догнал его и пошел дальше, и я начала понимать все то, что он не может и никогда не сможет сделать. Все эти штучки с обученными тюленями были фантастическими, но в реальном мире интеллект, позволяющий считать на разных языках, не так важен, как социальный интеллект, которого у него не было. Я не смогла сделать так, чтобы синдром Дауна исчез».

Джейсон обнимал незнакомых людей, не понимая, что это не друзья. Он хотел поехать в лагерь, но после того, как он пробыл там неделю, Эмили позвонили и сказали, что другие дети не любят его и никому не нравится, что он лезет обниматься. Некоторые родители грозились, что, если Джейсон не уедет, они заберут своих детей. Когда он играл в футбол, то забывал или не понимал, в какой команде играет. Нормальные дети, с которыми он дружил, начали смеяться над ним. Он продолжал играть с игрушками для маленьких и смотрел мультфильмы для детей вдвое младше. Казалось, что чудо исчезает: он мог быть телезвездой и успешным автором, но он не мог функционировать в условиях обычного социума. «Это была невероятно ужасная перестройка для меня», – призналась Эмили. Джейсон тоже был в отчаянии. Однажды вечером, когда Эмили укладывала его в постель, он сказал: «Я ненавижу свое лицо. Ты можешь найти магазин, где мы сможем купить мне новое нормальное лицо?» В другой раз он сказал: «Я так устал от этого синдрома Дауна. Когда же это пройдет?» Эмили могла только поцеловать его в голову и сказать, чтобы он ложился спать.

Эмили начала переделывать свои лекции. Она все еще хотела призвать людей не помещать своих детей в специальные учреждения. Ей хотелось сказать, что она любит своего сына и что он любит ее. Но она не хотела приукрашивать свое положение. Именно в это время она написала «Добро пожаловать в Голландию». Воспитание Джейсона не было тем адом, который ей пророчили, когда он родился, но это была и не Италия. Джейсон прославился тем, что сломал стереотип, и было трудно решить, продолжать тащить его к бóльшим высотам или позволить остаться там, где ему было комфортно, – будет ли он счастливее с бóльшими достижениями или эти достижения были только тщеславным проектом родителей.

Когда Джейсон достиг подросткового возраста, его одноклассники начали устраивать тусовки, но его не приглашали, и он проводил субботние вечера в хандре дома напротив телевизора. Эмили звонила другим родителям подростков с синдромом Дауна, спрашивая: «Ваш ребенок так же одинок в субботу вечером, как и мой?» Итак, когда Джейсону исполнилось 14, Кингсли стали устраивать у себя дома ежемесячные вечеринки с едой, газировкой и танцами. «Они чувствовали себя такими нормальными, – рассказывала Эмили. – Им очень понравилось». Родители в это время сидели наверху и говорили о своих общих впечатлениях, так что в действительности проходило две вечеринки. Когда я познакомился с Эмили, ежемесячные вечеринки шли уже 15 лет. Она купила караоке-центр, и дети – хотя многие уже не были детьми – весело проводили время. «Я всегда говорю людям: „Инвестируйте в инклюзивность, но твердо стойте одной ногой в сообществе синдрома Дауна, – сказала Эмили. – Это то место, где ваш ребенок найдет настоящих друзей“».

Хотя Джейсон учился в коррекционном классе, он сдал экзамены, необходимые для получения аттестата о среднем образовании. Эмили нашла программу после окончания средней школы в Амениа, Нью-Йорк, где молодые люди с ограниченными возможностями в обучении, большинство из которых не имели других проблем, учились обращаться с деньгами и временем, готовить еду и вести домашнее хозяйство в дополнение к канцелярским и другим навыкам, связанным с работой. Характеристики для поступления и результаты тестов Джейсона были намного выше, чем у большинства других претендентов. «Родители других учеников взбесились, когда увидели, что Джейсон подал документы в эту школу, – рассказала Эмили. – Они думали, что она превратится в школу для умственно отсталых». И я отправилась к директору. «Каков критерий для поступления в эту школу? Определенная форма глаз? Или то, насколько ты миленький? Если так, пойдемте в холл, и я покажу нескольких детей, которых вы должны выгнать». Только после того как Эмили пригрозила судебным иском, Джейсон был наконец принят в школу, позже администрация сочла его «образцовым учащимся».

Тем не менее многие вещи остаются невозможными для него. Джейсон хотел водить машину. «Это весело для мальчиков, и девочки находят это привлекательным, – писал он в книге Count Us In[479] („Посчитайте и нас“). – Если ты водишь машину, то все девчонки твои». Он объявил, что, когда подрастет, ему понадобится красный кабриолет Saab turbo. Глубоко расстроенная Эмили сделала паузу, рассказывая об этом. «Так как же сообщить своему ребенку, что он никогда не сядет за руль? Я сказала: „У тебя время реакции больше, чем у других людей“. Я преподнесла это как некий физический фактор. Он не наркоман. Он не может водить, потому что у него нет разрешения, но как это сказать?» Джейсон по многим параметрам одинок. Он слишком умен для большинства других людей с синдромом Дауна, они не дотягивают до его вербальных способностей, его шуток, его игр. Но он недостаточно умен для людей без инвалидности. «Ему нет равных», – сказала Эмили со смесью огромной гордости и ужасного сожаления.

Джейсон описал свою жизнь, которая включала семью и собаку; у него есть своего рода подружка, у которой тоже синдром Дауна. Эмили отвезла его на вазэктомию. Хотя многие мужчины с синдромом бесплодны, некоторые – нет. «Требуется всего один сперматозоид, чтобы зачать, – говорит Эмили. – Мы не хотели перекладывать ответственность за контроль над рождаемостью на девушку, чьи способности были под вопросом. Если он захочет завести с кем-нибудь семью и жениться, я устрою ему свадьбу века. Но быть хорошим родителем… Я просто не представляю, как он справился бы с этим».

Чарльз мечтал, чтобы его сын был независимым, поэтому он поселил Джейсона в отдельной квартире. Джейсон нашел свою первую работу в Barnes & Noble, он срывал обложки с журналов, предназначенных для переработки. Он находил это мучительно скучным и продолжал придумывать способы развлечься. Когда его руководитель стал настаивать, что этого ему делать не нужно, он заявил: «Я независимый взрослый человек, и я принимаю свои собственные решения», – демонстрируя тот самый дух, воспитанный Чарльзом и Эмили, но примененный в совершенно неправильном контексте. Вскоре после этого инцидента его уволили. Его следующая работа была в Публичной библиотеке Уайт-Плейнс. Он разработал свой собственный уникальный способ хранения видеозаписей, и неудивительно, что сотрудники библиотеки хотели, чтобы все было сделано так, как они считают нужным. Джейсон спорил до тех пор, пока его не освободили от обязанностей.

«Он хочет открыть магазин, где будет рассказывать людям скрытые смыслы и послания диснеевских фильмов, – объяснила Эмили. – Вы стоите в очереди, он говорит: „Следующий!“, а ты подойди и скажи: „Пожалуйста, Джейсон, не мог бы ты объяснить мне скрытый смысл фильма 'Горбун из Нотр-Дама'?“ А он ответит: „Смысл в том, что важно то, какой человек внутри, хороший ли он человек, и это важнее, чем то, красив ли он. С вас 50 долларов, пожалуйста. Следующий!“ Ты не можешь объяснить ему, что люди уже знают об этом, что они не пойдут за этим в магазин. В некоторых очень, очень простых вопросах он невежественен». Эмили всплеснула руками. Она печально сказала мне: «Основная задача большинства родителей – заставить своих детей думать, что они могут делать все, что угодно. А у нас все сводится к фразе: „Ты недостаточно умен, чтобы делать то, что хочешь“. Ты знаешь, как я ненавижу это говорить?»

Когда Джейсону исполнилось 20 лет, у его отца обнаружили рак, и через три года он умер. Джейсон впал в глубокую депрессию. И Эмили тоже. Она нашла Джейсону психотерапевта, а затем обратилась в Westchester Arc (название организации изначально было аббревиатурой от Association for Retarded Citizens – Ассоциация умственно отсталых граждан), где Чарльз работал президентом правления. Она хотела получить право на участие в программе ResHab, или реабилитации по месту жительства[480], когда обученный персонал приходит в дом, чтобы обучать больного жить самостоятельно. Она столкнулась с бюрократией, пока наконец не разрыдалась перед комитетом и не сказала: «Мой ребенок разрушает себя. Я не могу делать все это сама». Джейсону наконец-то выделили соцработника, который бывал у них по 20 часов в неделю. «Это стало большой подмогой, – сказала Эмили, – но я начала понимать, что этого недостаточно. Мне пришлось прикусить язык и признать, что как бы он ни был умен, он нуждается в большей структурированности жизни и контроле. Он просто не может есть здоровую пищу в определенное время каждый день или вовремя вставать и приниматься за работу».

Эмили решила, что Джейсону лучше быть в специализированном учреждении. «Это было ощущение провала, – сказала она. – Мы так много работали, чтобы сделать его парнем с синдромом Дауна, который не страдает от этого. Но я должна была думать о том, что будет лучше для него, а не о каком-то идеале, который мы себе придумали». Когда Эмили включила Джейсона в очередь в местное специализированное учреждение, она узнала, что ждать нужно было невозможных восемь лет! «Растить такого ребенка, как Джейсон, – сказала она, – это наименьшая из проблем. Джейсон был рядом, чтобы обнять меня, когда бюрократия меня почти убила». Такие услуги редко доступны для тех, кто не имеет средств. Чтобы получить их, часто требуются образование, время и деньги – и это жестокая ирония, учитывая, что эти услуги предназначены для людей, которые испытывают нехватку всего этого.

Однажды Эмили заметила дом, выставленный на продажу в Хартсдейле, штат Нью-Йорк, и поняла, что это будет идеальный дом, чтобы организовать там такое учреждение. В нем было три спальни, как раз для Джейсона и двух его приятелей, он находился недалеко от главной автобусной остановки и через дорогу от супермаркета, банка и аптеки. Эмили купила дом, а потом попросила Ассоциацию курировать его. Управление штата Нью-Йорк по вопросам умственной отсталости и инвалидности в области развития теперь арендует дом у Эмили на сумму ее ипотечного платежа. Джейсон переехал туда с двумя своими лучшими друзьями со времен тех вечеринок, которые устраивала Эмили. Эти трое получают социальную страховку по инвалидности, деньги идут прямо в Ассоциацию и тратятся на содержание дома и персонал.

«Они любят друг друга, – сказала Эмили. – Называют себя тремя мушкетерами». Джейсон работает на местной радиостанции, где ему очень нравится. «Я потихоньку отступаю, – сказала она. – Конечная задача состоит в том, чтобы ценить его за то, какой он есть – а он действительно потрясающий. Все, чего он достиг, он получил, потому что действительно стремился к этому. Ничто не дается ему легко. – Она сделала паузу. – Он сохранил достоинство перед лицом всех этих трудностей. Я очень, очень им восхищаюсь. Мне также горько за него, потому что он достаточно умен, чтобы понимать, что почти все делают то, чего он не может, достаточно умен, чтобы понять, что его жизнь – не такая, как у них».

Даже если ребенок никогда не приобретет навыки, необходимые для самостоятельной жизни, он усваивает опыт и историю. «Если он говорил мне, что хочет именно это кино, – сказала Эмили, – я часто отвечала: „Ты достаточно умен, чтобы смотреть что-то получше этого“. Раньше я думала, что если буду продолжать настаивать, то он сможет жить лучшей жизнью. Но теперь я считаю так: „Ну, если ему это нравится, то кто я такая, чтобы вмешиваться?“ Поэтому я не стану покупать ему что-то вроде фильма The Brave Little Toaster, но я не ставлю его в неловкое положение, если он хочет купить это для себя. У тебя из ушей могут лезть тюльпаны и ветряные мельницы, но ты никогда не доберешься до „Уффици“, и все тут». Через пару лет Джейсон снова впал в депрессию, и Эмили с беспокойством размышляла о своей изначальной цели сделать Джейсона самым работоспособным ребенком с синдромом Дауна в истории. Она задумывается: «Оглядываясь назад, сделала ли бы я что-то иначе? Его разум так обогатил наши отношения, и я никогда не хотела бы отказаться от этого, но я признаю, что дети с низким уровнем функционирования более счастливы, менее одержимы пониманием того, насколько несправедливо их положение. Им легче во многих отношениях, но разве это лучше? Он получает такое удовольствие от общения, от использования своего интеллекта». Я был на чтениях в Barnes & Noble, которые проводили Джейсон с другом, когда вышло переиздание их книги. Джейсон отвечал на вопросы слушателей уверенно и спокойно. Эмили сияла, как и Джейсон, их восторженное удовольствие от его интеллекта было взаимным. Глаза родителей детей с синдромом, которые пришли послушать его, тоже светились надеждой. Во время автограф-сессии люди подходили к Джейсону с благоговением. Они с Эмили были героями, а Джейсону нравилось быть героем, я понимал его одиночество, но не мог не заметить и его гордости.

Однажды, когда я был дома у Эмили, она позвонила Джейсону и предложила отвезти его и его друзей на оперу «Пираты Пензанса». После паузы я услышал, как она задумчиво произнесла: «Ну ладно, тогда пойду одна». Особенность состоит в том, что люди с синдромом Дауна невероятно добродушны, но их мышление очень конкретное и ригидное, и Джейсон не смог заметить нотки разочарования в голосе Эмили, как мог бы заметить нормальный ребенок 6–7 лет. «Он не очень склонен к самоанализу, – сказала она. – Он не понимает причин даже своих собственных чувств. Так что для него практически невозможно быть проницательным и угадать, что происходит у меня в душе». Несколько лет спустя она сказала: «На самом деле в некотором смысле он первый ребенок с синдромом Дауна, который действительно способен к самоанализу. Это далеко не подарок – иметь синдром Дауна и копаться в себе, потому что то, что вы видите, когда смотрите на себя со стороны, – это неадекватность. Вот как глубоко он может заглянуть в себя. Джейсон говорил на днях о том, что он мог бы сделать, если бы у него не было синдрома Дауна. Я никогда не позволяла себе таких мыслей. Для меня это слишком опасно и больно».

Синдром Дауна почти никогда никто не сравнивал с отпуском в Голландии среди тюльпанов и мельниц. Идея о том, что «идиоты» поддаются исправлению, возникла в начале XIX века в связи с попыткой Жана Марка Гаспара Итара воспитать дикого мальчика из Аверона[481]. Его наработки продолжил развивать его ученик Эдуард Сеген, директор парижского хосписа для неизлечимых, который разработал систему оценки умственно отсталых и первым признал преимущества раннего вмешательства. «Если идиоту ничего не дадут первые уроки во младенчестве, – писал он, – то каким же таинственным образом годы смогут открыть ему золотые врата разума?»[482] Сеген эмигрировал в Соединенные Штаты в середине XIX века и создал учреждения для ухода и образования инвалидов, которым он помогал социализироваться посредством ручного труда.

Несмотря на трансформационный эффект подхода Сегена, многие утверждали, что ментальные инвалиды были не просто глупыми, но и злыми и плохими людьми. Обвинения по своей прямолинейности напоминают аргумент так называемых «имажинистов»[483] о том, что карлики рождаются у распутных женщин: уродство и инвалидность интерпретировались как свидетельства провала. Сэмюэл Г. Хоу в своем докладе, представленном законодателям штата Массачусетс, сформулировал такое проевгеническое, дегуманизирующее видение: «Этот класс людей всегда является бременем для общественности. Люди этого класса праздны, часто зловредны и висят мертвым грузом на материальном благополучии государства. Они даже более, чем бесполезны. Каждый такой человек подобен ядовитому дереву упас, которое отравляет всю нравственную атмосферу вокруг него»[484].

Первым человеком, описавшим синдром Дауна в 1866 году, был Джон Лэнгдон Даун[485]. Он называл объекты своего исследования монголоидами или монголоидными идиотами на том основании, что их лица со слегка раскосыми глазами напоминали лица жителей Монголии. Даун предположил, что человеческая эволюция шла от черных людей через азиатов к белым людям и что белые люди, рожденные с «монголизмом»[486], являлись фактически возвращением к своим примитивным азиатским предшественникам – позиция, которая тогда считалась довольно прогрессивной[487], поскольку она основывалась на представлениях об эволюции.

К 1900 году рабочие места, которые занимали подготовленные Сегеном люди с умственной отсталостью, стали отбирать нахлынувшие иммигранты[488], которые делали эту работу более эффективно, и учреждения, первоначально предназначенные для обучения интеллектуально неполноценных, стали использоваться для исключения их из ориентированного на эффективность индустриального общества. В медицинских текстах определяли степень умственной отсталости: «идиот», «имбецил» или «дебил»; евгенисты вбросили ложное подтверждение связи между умственной отсталостью и преступностью, и были приняты законы, поощряющие стерилизацию умственно отсталых.

Еще в 1924 году британский ученый опубликовал материал, в котором утверждалось, что такие дети на самом деле биологически принадлежат к монголоидной расе. Эта точка зрения была окончательно оспорена в 1930-х годах Лайонелом Пенроузом, британским врачом, который использовал анализы крови, чтобы доказать, что белые люди с синдромом Дауна были генетически связаны с другими белыми людьми, а не с азиатами. Пенроуз также установил, что самым большим фактором риска синдрома является возраст матери, определив 35-летний возраст как рубеж, после которого риск возрастает. Оливер Уэнделл Холмс писал в решении Верховного суда в 1927 году: «Для всего мира будет лучше, если вместо того, чтобы ждать казни отпрысков-дегенератов за преступление или заставить их голодать за их слабоумие, общество лишит явно непригодных способности к продолжению рода. Трех поколений имбецилов вполне достаточно»[489]. Закон о принудительной стерилизации, применяемый к людям с различными недостатками, но особенно ориентированный на лиц с умственной отсталостью, действовал в течение почти 50 лет. В 1958 году французский генетик Жером Лежен представил Международному конгрессу генетиков свои доказательства того, что это состояние было результатом трипликации 21-й хромосомы, которых должно быть всего две; научное название синдрома Дауна – трисомия 21[490].

В 1944 году психоаналитик Эрик Эриксон (автор термина «кризис идентичности») по настоянию своей подруги Маргарет Мид отправил своего новорожденного сына Нила в психиатрическую лечебницу спустя несколько дней после его рождения[491] и держал его существование в секрете даже от других своих детей, опасаясь, что, если кто-нибудь узнает, что он произвел на свет «идиота», пострадает его репутация. Ему сказали, что его сын проживет не более двух лет; в действительности же Нил прожил 20. Мнение о том, что ребенок с инвалидностью является абсолютной трагедией, утвердилось вместе с утверждением термина Саймона Ольшанского «хроническая печаль»[492], часто употребляемом родителями. Его голос был не единственным. В 1961 году психоаналитики Альберт Солнит и Мэри Старк лоббировали следующие возможности для новоиспеченных матерей детей с синдромом Дауна: «Физический отдых; возможность переосмыслить свои взгляды и чувства о желанном ребенке; реалистическую оценку и принятие напуганного, нежеланного ребенка врачами и медсестрами; а также активную роль в планировании и уходе за новорожденным ребенком по мере сил матери. Это меры, с помощью которых мать может свести к минимуму или преодолеть травму рождения умственно отсталого ребенка»[493].

В 1966 году драматург Артур Миллер и его жена, фотограф Инге Морат, отправили в спецучреждение своего ребенка с синдромом и почти никому не рассказывали о его существовании[494]. В 1968 году специалист по этике Джозеф Флетчер написал в Atlantic Monthly, что нет «никаких причин чувствовать себя виноватым за желание избавиться от ребенка с синдромом Дауна, будь то „избавление“ в смысле помещения в учреждение или в сопряженном с бóльшей ответственностью смысле умерщвления. Это печально, да. Ужасно. Но здесь нет никакой вины. Истинная вина возникает только в преступлении против человека, а даун – это не личность»[495]. История в Уиллоубруке, этом адском доме 1960-х – начала 1970-х годов, случилась не просто так. Родители, которых убедили, что их умственно отсталые дети не были людьми, оставили их в кошмарных условиях.

Тем не менее, несмотря на то, что предубеждение против лиц с умственными недостатками усиливается, растет и новое движение помощи инвалидам. Аргумент о том, что инвалиды заслуживают благожелательного отношения, совпал с большим сдвигом в нашей концепции раннего образования. Исторически это пошло от самих матерей, и представление о том, что специалисты тоже могут сыграть здесь роль, возникло только с момента основания первых детских садов в Германии начала XIX века[496]. В конце XIX века Мария Монтессори стала применять знания, которые получила в работе с детьми с умственной недостаточностью в Риме, для развития обычных детей[497]. Вскоре в Европе стали появляться такие детские сады. В Соединенных Штатах их стало особенно много[498], когда «Новый курс» Рузвельта субсидировал преподавательскую работу, и после, когда женщины уходили на фронт во время Второй мировой войны. В то же время предпринимались попытки сокращения уровня детской смертности, особенно среди бедных слоев населения. Новая наука, бихевиоризм, занимает оппозицию по отношению к евгенике, постулируя, что первична среда, а не генетика, а значит, человека можно развить и сформировать как угодно. Развивающийся в то же время психоанализ изучал, как ранняя травма может помешать здоровому развитию, и некоторые из его сторонников начали задаваться вопросом, могут ли недостатки бедных и инвалидов быть результатом ранней депривации, а не органической неполноценности.

Закон о социальном обеспечении 1935 года[499] включал положение о том, что федеральное правительство будет выделять государственные средства на лечение инвалидов. Исследователи вскоре начали изучать, как стимулирующая и обогащающая среда позволяет бедным детям преодолевать многие лишения. Джон Боулби, отец теории привязанности, продемонстрировал, что качественная материнская забота имеет решающее значение для развития здорового ребенка[500]. Это настолько очевидное сегодня положение, что трудно представить, насколько новаторским оно было всего 60 лет назад.

Евгеника была окончательно дискредитирована, когда начался холокост. Между тем увеличение количества инвалидов-ветеранов в конце Второй мировой войны смягчило социальные предрассудки в отношении инвалидов в целом. В 1946 году Управление образования США создало секцию для исключительных детей, что привело к улучшению образовательных программ для людей с особыми потребностями, но эти дети оставались изолированными от остального общества. В 1949 году Энн Гринберг, мать ребенка с синдромом Дауна, разместила в New York Post объявление, с помощью которого искала других родителей, разделявших ее опасения. Год спустя они основали Ассоциацию для умственно отсталых граждан, до сих пор одну из самых известных организаций в этой области. Большинство родителей рассматривали синдром Дауна исключительно с точки зрения природы: у ребенка есть генетическая аномалия, и с этим ничего не поделаешь. Гринберг была из группы родительских активистов, стоящих на позиции воспитания: у ребенка есть генетическая аномалия, и есть работа, которую нужно проделать.

Когда Джон Ф. Кеннеди стал президентом, он учредил комиссию по изучению умственной отсталости и ее возможной профилактике[501]. Реинтеграция инвалидов в общество была частично инициирована его сестрой Юнис Кеннеди Шрайвер. В ее статье 1962 года в Saturday Evening Post[502] об их сестре Розмари подчеркивалось, что даже в семьях с выдающимся положением и интеллектом могут родиться умственно отсталые дети. Она с грустью отмечала плохие условия жизни, в которых оказалось большинство людей с умственной отсталостью. Ее видение изменений обрело законченную форму в результате переосмысления социального неравенства Движением за гражданские права. Чернокожие люди так долго описывались как конституционально неполноценные, что, когда они восстали против этого, они открыли возможность другим маргинальным группам сделать то же самое. Программа Head Start[503], основанная в 1965 году, была вдохновлена идеей о том, что люди живут в нищете не потому, что врожденный дефицит не дает им достичь ничего лучшего, а потому, что они не получили соответствующего и конструктивного раннего стимула. Head Start объединила здравоохранение, образование и социальные услуги; она также подключила к процессу родителей в качестве активных партнеров в лечении их детей.

К концу 1960-х годов идеи Head Start применялись к людям с умственными недостатками и, в частности, к детям с синдромом Дауна. Стало ясно, что людям с синдромом доступен широкий диапазон социальных функций и что было бы абсурдно предсказывать способности новорожденного исходя лишь из диагноза. Из этого, по-видимому, следует, что стигматизировать таких людей с самого рождения несправедливо и что их способности нужно максимально стимулировать, как для того, чтобы дать им возможность лучшей жизни, так и для того, чтобы избежать последующих издержек. Раннее вмешательство представлялось лучшим соотношением цены и качества, чем исправительное лечение. В 1973 году, несмотря на вето президента Никсона, Конгресс принял закон о реабилитации, который, в частности, провозглашал: «Ни один получивший диагноз „инвалид“ в Соединенных Штатах не может быть исключен из участия в программе реабилитации, лишен льгот или подвергнут дискриминации в рамках любой программы или деятельности, получающей федеральную финансовую помощь»[504]. Даже с сокращением бюджета в годы правления Рейгана программы для детей-инвалидов оставались в силе, эта тенденция закрепилась и вызвала широкий общественный резонанс. Дело достигло триумфального апогея с принятием в 1990 году закона об американцах с ограниченными возможностями, который расширил защиту прав за пределы программ, финансируемых из федерального бюджета. Родители, при поддержке самих инвалидов, извлекли выгоду из изменения представлений о человечестве. Их жизнь долгое время считалась никчемной. Если расовые меньшинства и малоимущие заслуживают поддержки и уважения, то и люди с синдромом Дауна и связанными с ним заболеваниями – тоже. Если помощь этим другим группам лучше всего оказывать на раннем этапе, то и помощь людям с умственной отсталостью – тоже.

Раннее вмешательство[505] в настоящее время является федеральной программой для детей с любым нарушением из широкого спектра – низким весом при рождении, церебральным параличом, синдромом Дауна, аутизмом, – и она значительно повысила уровень функционирования во всех этих группах. Услуги по этой программе, предоставляемые до достижения ребенком трехлетнего возраста, могут включать в себя физиотерапию, трудотерапию, консультирование по вопросам питания, вспомогательные средства для слуха и зрения, уход за больными, языковую терапию и обучение вспомогательным технологиям, а также поддержку и обучение родителей, испытывающих трудности в преодолении проблем. Сильный акцент делается на сенсорную стимуляцию всех видов. Больницы обязаны сообщать родителям об этих услугах. Программа доступна людям на всех социально-экономических уровнях на дому, а иногда и в специальных центрах. Эти услуги являются и формой обучения родителей и могут помочь семьям с оптимизмом относиться к перспективе оставления детей дома. Качество услуг для детей с ограниченными возможностями сильно варьируется от штата к штату; например, в Нью-Йорке есть особенно хорошие программы раннего вмешательства для детей с синдромом Дауна, и даже ходят шутки о людях, переезжающих в какой-то штат специально для доступа к ним.

Программа раннего вмешательства выражает собой аргумент «воспитание важнее природы» – окончательный триумф психоанализа, гражданских прав и сострадания над евгеникой, стерилизацией и сегрегацией[506]. Он вырос из странной связи федеральной политики, родительского активизма и психологии; он был результатом изменения понимания природы недееспособных детей и новых теорий общего раннего образования. Он продолжает развиваться и сегодня, поскольку многие формы взаимодействия соединены в рамках этой теперь уже повсеместной идеи.

Однако изменения в лечении и принятии людей с синдромом Дауна по-прежнему во многом зависят от родителей. Требуя, чтобы врачи относились к детям с их физическими недугами с таким же уважением, как и к недоношенным детям, оно стало добились поразительного увеличения продолжительности жизни людей с таким диагнозом. Хоть раннее вмешательство в конечном счете является расплывчатым и постоянно меняющимся общим термином для широкого круга случаев, оно стало осью для радикального переосмысления жизни инвалидов. Там, где наука и биологическое лечение зашли в тупик, социальная модель инвалидности достигла невероятного триумфа. Многие конкретные методы обучения неоценимы для развития способности удовлетворения конкретных потребностей, но в конечном счете их эффект заключается в том, что дети-инвалиды, как и обычные дети, раскрываются благодаря вниманию, вовлеченности, стимуляции и надежде.

Когда в 1970 году, за несколько лет до Джейсона Кингсли, у Элейн Греголи родилась дочь Линн, акушер объявил отцу ребенка: «Ваша дочь – монголоидная идиотка»[507]. У Элейн, которой было всего 23 года, уже был сын Джо двух с половиной лет, и она думала больше не заводить детей. Она никогда не слышала о раннем вмешательстве. «Линн была ребенком очень долго, – сказала Элейн. – Она не могла сидеть до 12 месяцев, не ходила почти до двух лет». Элейн пошла в Институт YAI (Young Adult Institution – Институт молодых взрослых), где врач показал ей несколько небольших упражнений для Линн. Когда Элейн вернулась к ним два года спустя, агентство спросило ее, не хочет ли она работать там неполный рабочий день, потому что у них была тяжелая девочка-инвалид с припадками и они хотели, чтобы рядом была медсестра. «Так Линн попала в первую дошкольную программу, которая существовала в Бруклине, она посещала двухчасовые занятия дважды в неделю, и я тоже была там, записывая и запоминая все, что можно», – рассказывала Элейн. Она все больше интересовалась совершенно новой областью раннего вмешательства, и в школе, где училась Линн, ее попросили открыть свою программу.

Как и Джейсону Кингсли, Линн существенно помогло зарождающееся движение раннего вмешательства. Она участвовала в специальных Олимпийских играх – Паралимпиаде – как гимнастка и конькобежка. Ее двигательные навыки всегда были лучше, чем когнитивные, поэтому Элейн включала ее больше в развлекательные программы, а не в образовательные. Она была в обычном отряде скаутов и участвовала в программе плавания с нормотипичными детьми. «Но она всегда была в младшей группе, – сказала Элейн. – Ей было 10 лет, и она занималась с 6-летними детьми. Вы направляете такого ребенка туда, где он в состоянии преуспеть».

Иногда Элейн нужно было вспоминать, что ее сын нуждается в такой же похвале за свои достижения. Линн пошла, когда ей исполнилось почти два года, но она была такой маленькой, что выглядела намного младше. «Люди, приходившие к нам домой, восклицали: „Она ходит!“ – вспоминала Элейн. – Однажды мой сын подошел ко мне и сказал: „Мама, смотри! – Он ходил взад и вперед передо мной. – Я тоже умею ходить!“ После этого я попросила знакомых: „Когда вы приходите к нам в гости, хвалите обоих моих детей“».

Несмотря на внимание, которого требовало состояние Линн, отношения Джо с сестрой были в целом хорошими. Элейн вспоминает историю о школьном товарище, который сказал Джо, что его сестра умственно отсталая. Это прозвучало как оскорбление, но Джо этого не заметил; он просто сказал: «Да, это так», – и стал объяснять, что это означает. «Я хотела, чтобы Джо знал это слово, чтобы оно не было для него шоком, – сказала Элейн. – Он понял это, вот что действительно было открытием. Это было все равно что сказать, что у нее каштановые волосы и карие глаза». Много лет спустя, когда уже взрослый Джо и его жена ждали каждого из следующих своих сыновей, акушер предлагал им пройти генетический тест. Джо соглашался, но каждый раз говорил, что хочет оставить ребенка, даже если у него будет синдром Дауна. «Меня это удивило, – сказала Элейн. – Именно тогда я поняла, что Джо действительно не считает ее второсортным человеком».

Повзрослев, Линн начала работать в кафетерии за минимальную зарплату и жить в общежитии. Когда я познакомился с семьей Греголи, она жила так уже 10 лет. Линн читает на уровне первоклассницы, способна к базовым математическим операциям с калькулятором. Элейн сказала, что часто думает, насколько лучше Линн могла бы функционировать, если бы в ее время уже была доступна программа раннего вмешательства. Когда я познакомился с Элейн, они с Линн только вернулись из поездки в «Диснейленд» с Джо, его женой и двумя маленькими детьми. «Линн была тетей, – сказала Элейн. – Она брала их с собой на каждую прогулку, покупала им рубашки; она отлично справилась. Племянники просто обожают ее. Они играют с ней; и она действительно наслаждается общением с ними. Мне бы очень хотелось, чтобы Линн стала учительницей или врачом. А она работает в кафетерии. Но для нее это идеально. Она довольна зарплатой и ходит в банк, обналичивает деньги и кладет на свой текущий счет. Сама выписывает чеки. Для нее это очень важно. Так что я тоже научилась это любить».

До своей отставки в 2008 году Элейн Греголи занимала должность помощника директора YAI – того учреждения, куда она обратилась, когда Линн было два года. В YAI одной из задач Элейн было рассказывать другим родителям о раннем вмешательстве. «Все родители хотят помочь своим детям, – сказала она, – даже если им мешает бедность или наркозависимость. Поскольку раннее вмешательство бесплатно, они идут на это и в основном повторяют со своими детьми упражнения после ухода социального работника». Организация предлагает психологическое консультирование и временный уход за семьями людей с ограниченными возможностями; они обслуживают 20 тысяч человек в день. Элейн также консультировала родителей, у которых был пренатальный диагноз «синдром Дауна». «Они на четвертом месяце беременности и должны принять решение в течение недели или двух обо том, делать ли аборт, – сказала она. – Я рассказывала им обо всех положительных аспектах и о некоторых трудностях. Родители могут никогда не принять то, что случилось с ними, и все же принять своего ребенка. Это две разные вещи: родительская утрата и реальный человек, которого они почти всегда будут любить».

Двумя ключевыми направлениями в обучении детей-инвалидов после окончания программы раннего вмешательства являются интеграция и инклюзивное образование[508]. В отличие от первого этапа, последующие два подхода затрагивают детей без инвалидности. В 1970-х и 1980-х годах родители выступали за интеграцию, с тем чтобы учащиеся-инвалиды могли обучаться в основном в специальных классах обычных государственных школ. 1990-е годы привели к развитию инклюзивного образования, в рамках которого дети-инвалиды обучаются в классах вместе со своими здоровыми сверстниками, часто – со специальным помощником. Самым последним крупным законодательным актом в этой области является закон об образовании инвалидов 1990 года (IDEA)[509], который требует, чтобы все дети-инвалиды получали бесплатное соответствующее государственное образование в наименее ограничивающих условиях. Эта интеграция детей-инвалидов в обычные школы изменила внешний вид американского класса. Дети с умственными недостатками обычно обучаются частично в специальных и частично в обычных классах, если их инвалидность не является слишком выраженной, лишающей жизнеспособности. Они могут переходить в специальные школы только после того, как будут предприняты все попытки создать наименее ограничивающие условия.

В дебатах об этих подходах есть два существенных вопроса: что лучше для ребенка с диагнозом? что лучше для обычных детей (тех, у кого такого диагноза нет)? Некоторые родители жалуются, что дети-инвалиды в классе отвлекают внимание и тормозят обучение остальных. И наоборот, Майкл Берубе, один из руководителей программы изучения инвалидности в штате Пенн, воспитывающий сына с синдромом Дауна, утверждает, что преимущества инклюзии «действительно всесторонние» – потому что пребывание в классе с людьми с ограниченными возможностями снижает широко распространенное недоверие и неприятие нездоровых людей и делает людей гуманнее[510]. Дети с синдромом Дауна, которые включены в здоровое сообщество, имеют хорошие модели для развития языка, изучают поведенческие нормы и, как правило, реализуют больше своего потенциала, чем в среде, основанной на их ограничениях. Инклюзивное образование готовит людей с синдромом Дауна к контролируемой занятости, освобождая их от специальных мастерских для инвалидов прошлых времен, оно помогает большему числу инвалидов жить относительно независимо. От государственных школ часто требуют быть инклюзивными, в частных школах по-прежнему возникают проблемы с проведением этой политики.

Ловушка заключается в том, что люди с синдромом Дауна, которые участвуют в инклюзивных программах, часто отрезаны от своих сверстников, а люди без синдрома готовы лишь на небольшие шаги навстречу людям с особенностями. «Если школьный руководитель, директор и учителя идут на это и получают опыт и знания в этой области, то, как мне кажется, инклюзия работает прекрасно, – заявил Арден Моултон, один из основателей Национального общества синдрома Дауна (National Down Syndrome Society; NDSS). – Но это зависит и от ребенка. Некоторые дети не должны быть в программах инклюзии, так же как некоторые дети не должны быть в Йеле». Бетси Гудвин, соучредитель NDSS, сказала: «Пуристы в итоге получают одиноких детей. Подростковые годы достаточно трудны. Не стоит ожидать, что что у нормального подростка лучший друг будет инвалидом. Просто это так не работает».

Бетси Гудвин из Нью-Йорка была молодой и спортивной, но вопреки ожиданиям в 1978 году ее дочь Карсон родилась с синдромом Дауна[511]. В то время пациентам частных клиник, как правило, советовали поместить ребенка в спецучреждение, а пациентам государственных больниц предписывалось забирать ребенка домой. По мнению Бетси, это происходит потому, что врачи, имевшие личные отношения со своими пациентами, стыдились случившегося, считая это отчасти своим провалом. Акушер сказал ей: «Почему бы тебе не родить снова уже здорового ребенка, и мы просто забудем об этом?» Бартон Гудвин рассматривал возможность отказаться от Карсон – он боялся, что потеряет Бетси в этом мире инвалидности. Бетси тоже была напугана, но еще больше ее пугала альтернатива. Она позвонила своему другу детства Ардену Моултону, социальному работнику, и сказала, что врачи хотят, чтобы она поместила своего ребенка в учреждение. Арден сказал, что это последнее, что она должна сделать. Тем не менее вскоре они столкнулись с дефицитом ресурсов для детей с синдромом Дауна и их семей. Через несколько месяцев Бетси, до тех пор занимавшаяся дизайном интерьеров, решила создать организацию для родителей, попавших в такую же ситуацию, и попросила Ардена помочь ей. «Я был специалистом, – вспоминал Арден, – а у нее была перспектива такого особенного родительства». Именно так в 1979 году было создано Национальное общество синдрома Дауна.

Первым проектом NDSS была организация конференции для ученых, работающих над любым аспектом трисомии 21, поскольку раньше такого мероприятия никогда не было и работа велась диффузно. В то время в США общий объем затрат на исследования синдрома Дауна составлял около 2 миллионов долларов в год. В настоящее время он приближается к 12 миллионам долларов, что все еще недостаточно для оказания помощи, тогда как синдром затрагивает очень многих людей. Бетси поехала в Вашингтон, чтобы встретиться с главой Национальных институтов здравоохранения, который сказал ей, что благодаря амниоцентезу скоро не будет никого, кто родился бы с синдромом Дауна. «Не знаю, встречался ли он с кем-нибудь из католиков», – сухо произнесла она 25 лет спустя.

Когда Карсон было два года, Бетси снова забеременела и решила сделать амниоцентез. Она не была уверена, что сделала бы аборт, если бы знала, что Карсон родится с синдромом Дауна. «Я не совсем понимала, зачем делаю это, – сказала она. – Чтобы, если что, прервать? Честно говоря, не могу сказать. Я хотела по крайней мере знать. Но по какой-то причине плод все время попадал под иглу, поэтому мы никак не могли взять анализ. Амниоцентез делается на 22-й неделе, а ребенок может выжить в 24 недели, так что мне все это становилось очень неприятно. В конце концов я сказал Бартону: „Ты можешь развестись со мной завтра, но я не собираюсь продолжать этот процесс. Пусть будет, что будет“». У Бетси родился сын, и несколько лет спустя – еще один сын. «Мои трое детей прекрасно ладят, – сказала Бетси. – А акушер предупреждал меня: это разрушит ваш брак, и любые дети, которые у вас будут впоследствии, пострадают. Я действительно думаю, что почти всегда братья и сестры детей с синдромом Дауна растут более чувствительными и вдумчивыми, – возможно, даже более самодостаточными, чем остальные люди».

Гудвины любили Нью-Йорк, но, когда Карсон исполнилось 11 лет, Бетси подумала, что Нью-Йорк – не то место, где можно воспитывать независимость в человеке, который не может сформировать взрослые суждения. «И вот я приехала в Гринвич, штат Коннектикут, где на каждом углу стоят полицейские. Мне показалось, что это очень безопасный город для такой юной девочки, как она». Карсон – теплый и приятный в социальном плане человек. Когда ее братья учились в средней школе, она любила танцевать. «Я часто видела, как ее рука высовывалась из спальни и она хватала одного из друзей своих братьев и заставляла их танцевать с ней, – рассказывала Бетси. – Некоторые из них, уже взрослые, и по сей день говорят: „Я никогда не научился бы так танцевать, если бы не Карсон“».

Когда я познакомился с Карсон, она недавно потеряла работу в Whole Foods, потому что постоянно клала помидоры на дно пакетов. «Она никогда не любила помидоры, – говорит Бетси. – Можете быть уверены, что пончики она всегда положит сверху». Карсон с трудом может понять, что другие люди думают или чувствуют иначе – например, мама предпочитает Джона Колтрейна Бритни Спирс, и это ставит ее в тупик. Она знает, что ее синдром Дауна делает ее не такой, как другие, хотя точно не понимает, в чем именно. Вот почему, объяснила Бетси, танцы доставляют ей столько радости: «Она любит все, что делает ее такой же, как остальные».

За последние три десятилетия NDSS выросла вместе с ребенком, который вдохновил ее создание. С тех пор, как родилась Карсон, организация получила миллионы долларов в виде научных грантов, а также поддержала ученых-социологов, ориентированных на улучшение образовательных стратегий для людей с умственными недостатками. Раз в год NDSS организует конференцию, на которой ученые представляют свои наработки родителям. Общество организовало ежегодную «Прогулку приятелей», которая проходит в двухстах городах по всем Соединенным Штатам. Люди с синдромом Дауна гуляют вместе, чтобы собрать деньги и привлечь внимание к проблеме. Мероприятия «Прогулки приятелей» теперь приносят организации около полумиллиона долларов в год. Это также формирует сообщество для людей с синдромом Дауна и их семей.

Национальному обществу синдрома Дауна пришлось прокладывать себе путь через огонь, воду и медные трубы. Некоторые родители обеспокоены тем, что организация, которая исследует способы лечения или сглаживания симптомов синдрома, не поддерживает идею о том, что люди с синдромом нуждаются в помощи. Активисты по борьбе с абортами уже давно утверждают, что выборочное прерывание беременности обесценивает жизнь инвалидов, некоторые пытались убедить руководство NDSS занять твердую позицию против абортов. NDSS хотело бы видеть больше людей, которые воспитывают детей с синдромом Дауна, но не потому, что их к этому принудил закон.

Пока в 1984 году Рональд Рейган не подписал поправку к закону Малыша Доу[512], которая классифицировала пренебрежение или отказ в лечении детей-инвалидов как жестокое обращение, родители и врачи, если бы захотели, могли, по большому счету, позволить таким детям умереть. Питер Сингер, специалист в области этики из Принстона, отстаивал право женщин на выбор аборта в течение всей беременности и совершение убийства новорожденных, если они этого захотят[513]. Он защищал эту позицию утилитарным аргументом, что большинство женщин, которые устраняют нежеланного ребенка, со временем произведут желанного и что утрата шанса на счастье убитого ребенка (чья жизнь была бы неполноценной) перевешивается счастьем здорового ребенка, который потом родится. Хотя позиция Сингера довольно экстремальна, она отражает тотальное обесценивание людей с синдромом Дауна и предположение, что их жизнь неприятна и другим, и им самим. Одна из матерей рассказала, как однажды психиатр спросил ее, как она ладит со своим сыном с синдромом Дауна. Она ответила: «Великолепно!» Он парировал – мол, не стоит оправдываться[514]. Марка Бристо, глава Национального совета по вопросам инвалидности, отмечает: «Основная идея Сингера сводится, по сути, к отстаиванию геноцида»[515].

К 2000 году оформилось явное сопротивление пренатальному скринингу со стороны лагеря по защите прав инвалидов. Ученые-инвалиды Адриенн Аш и Эрик Паренс в своем плодотворном обсуждении этой проблемы писали: «Пренатальная диагностика подкрепляет медицинскую модель, согласно которой сама инвалидность, а не социальная дискриминация в отношении людей с ограниченными возможностями является проблемой, которую необходимо решить. Пренатальное генетическое тестирование с последующей возможностью выбора аборта является морально проблематичным и обусловлено дезинформацией»[516]. Спустя несколько лет Аш писал: «Ученые, врачи и политики, которые некритично поддерживают тестирование с последующим абортом, исходят из неверной информации об инвалидности и выражают мнения, которые ухудшают ситуацию для всех нынешних и будущих людей с инвалидностью». Леон Касс, председатель президентского Совета по биоэтике при Джордже Буше, утверждал, что мы «лечим» пренатально диагностированные болезни путем «убийства», а не помощи тем, у кого они развиваются[517].

Предотвращение рождения любой подгруппы людей ведет к обесцениванию ее членов. Общество, в котором беременность человеком с синдромом Дауна регулярно прерывается, явно считает, что синдром – это большое горе. Это не означает, что кто-то ненавидит или хочет убивать людей с этой болезнью. Действительно, многие люди, которые решили бы прервать беременность, будут стараться относиться по-доброму к живому человеку с синдромом. Но я знаю по личному опыту, как доброе сочувствие может быть вредоносным предрассудком. Я не хочу проводить время с людьми, которые жалеют меня за то, что я гей, даже если их сочувствие чистосердечно и преподносится с вопиющей вежливостью. Аш утверждает, что женщины делают аборты при беременности плодом с патологией из-за перспективы несчастной жизни, которая последует за родами, а несчастная жизнь – продукт шовинизма, но этот шовинизм можно преодолеть. Дженис Маклафлин из Университета Ньюкасла пишет: «Демонстрировать скорбь в связи с выбором, который вынуждена сделать женщина, – это не то же самое, что говорить, что она неправа или активно участвует в дискриминации. Скорбь указывает на то, что она тоже является жертвой»[518]. Но поступки этих женщин не просто отражают сознание общества, они его создают. Чем больше таких беременностей прерывается сейчас, тем больше абортов будет совершаться в дальнейшем. Понимание этой общественной проблемы зависит от объема популяции, только повсеместное распространение инвалидности поддерживает разговор о правах инвалидов в принципе. Сокращение популяции означает ухудшение отношения общества к этой теме и судьбам людей.

Из 5500 детей с синдромом Дауна, рождающихся в Соединенных Штатах каждый год, около 625 рождаются у женщин, которые запрашивали пренатальный диагноз, но решили не прерывать беременность[519]. Один врач заверил Тирни Темпл Фэрчайлд, знавшую о диагнозе ее ребенка до рождения: «Произойдет почти все, чего вы хотите. Просто это произойдет по другому расписанию»[520]. Это неправда. У людей с синдромом Дауна очень многое не происходит по расписанию. Тем не менее это замечание было полезно семье, чтобы решить сохранить своего ребенка, и они не стали делать амниоцентез при последовавших беременностях. «У меня был выбор, и я выбрала жизнь, – написала Фэйрчайлд. – Это значит, что я за выбор или за жизнь? Наши политические партии говорят нам, что мы не можем иметь и то, и другое. Я выбрала жизнь, но я благодарна, что у меня был выбор»[521].

Подобно глухоте и карликовости, синдром Дауна может быть важным элементом личности или бедой, или и тем и другим: он может быть чем-то, что нужно лелеять или искоренять, или он может быть обогащающим и полезным как для тех, кого он затрагивает непосредственно, так и для тех, кого затрагивает косвенно. Он может быть бесполезным и изнуряющим предприятием. Он может быть смесью всего этого. «Я никогда не видела семью, которая выбрала бы ребенка, а потом по-настоящему сожалела бы об этом», – сказала Элейн Греголи. Существует активное движение за то, чтобы знакомить будущих матерей с пренатальным диагнозом «синдром Дауна» с семьями, уже воспитывающими таких детей. Многие родители написали мемуары[522], в которых выражали благодарность за воспитание таких детей, утверждая, что в синдроме Дауна меньше плохого, чем во многих принятых в мире устоях. Конечно, люди, которые страдают из-за детей с синдромом Дауна, вряд ли будут писать мемуары, как и люди с низким социально-экономическим статусом, для которых препятствия на пути к хорошему лечению могут быть устрашающими.

Мое собственное наблюдение таково: некоторые родители создают положительный образ инвалидности своего ребенка, чтобы скрыть свое отчаяние, в то время как другие имеют глубокий и подлинный опыт радости от ухода за детьми-инвалидами, и иногда первая категория порождает вторую. Я встречался с активистами-инвалидами, которые настаивали на том, что радость каждого была подлинной, и я встречался с психологами, считавшими, что ни один положительный опыт не был подлинно искренним. Правда в том, что некоторые люди попадают на строго противоположные сегменты этого спектра, но большинство разбросаны в его широком диапазоне.

Дейрдра Фезерстоун не хотела иметь детей, поэтому с радостью узнала, что она бесплодна[523]. Однако в 1998 году она забеременела и решила оставить все как есть. Ей было 38 лет, но она не стала делать амниоцентез. «Мне кажется, некоторые вещи не в нашей власти, – сказала она. – Если этот ребенок должен быть внутри один в течение девяти месяцев, то нужно оставить его в покое. Не нужно внедряться в его среду». Ее муж, Уилсон Мэдден, предпочитал сделать амнио. «Я хотела сделать это только для него, потому что он любит все планировать, – вспоминала она. – Но накануне вечером сказала: „А что, если мы что-нибудь выясним?“ „Не думаю, что это имеет какое-то значение“, – ответил он. „Ну, если я узнаю, что что-то не так, ребенка не будет, потому что, как ты прекрасно знаешь, я не хочу рожать. У меня даже не хватает смелости быть матерью обычного ребенка. Я абсолютно готова сделать аборт, если что-то не так. Так что тебе лучше перестать настаивать на амнио“».

Они не стали делать тест. «Слава Богу, потому что это было бы самой большой ошибкой в моей жизни, – сказала Дейрдра. – Ты не можешь оценивать то, чего не знаешь». За день до того, как родилась ее дочь Кэтрин, Дейрдра, ювелир и стилист по профессии, должна была заниматься аксессуарами на модном показе. В тот день она просматривала наряды, а потом пошла домой и заказала тайскую еду. Когда ночью ее начало тошнить, Уилсон понял, что начались схватки; она настаивала, что это было просто из-за еды на вынос. Акушерка доставила Кэтрин домой в 10 утра следующего дня и велела немедленно обратиться к педиатру. Педиатр после осмотра подтвердил, что у Кэтрин синдром Дауна. «А я уже знала, что Кэтрин – самый чудесный человек, которого я когда-либо встречала, – сказала Дейрдра. – Тяжелее это было для Уилсона. Наверное, отцам всегда тяжелее, потому что у них на протяжении девяти месяцев не было физического контакта с ребенком». Педиатр отправил их на генетический скрининг на следующий день, чтобы подтвердить диагноз. «У меня по лицу текли слезы, а она протянула ручку, – сказала Дейрдра. – У нее была одна слезинка на глазу, и она провела мне ручкой по лицу. Младенец 23 часов от роду!»

Кэтрин родилась в совершенно ином мире, чем тот, в котором жили Линн Греголи и Карсон Гудвин, и Уилсон чувствовал, что они должны изучить все доступные способы лечения. «Одной из причин, затруднявших ранний период, было то, что она три раза в неделю проходила курс лингвотерапии, затем трудотерапию, затем физиотерапию, а также краниосакральную терапию. Ее расписание было настолько насыщенным, что мне было трудно выйти из дома. Это было, пожалуй, единственной трудностью, помимо приспособления к тому, что еще чья-то жизнь теперь зависит от тебя. Я сказала Уилсону: „Если это больше, чем ты можешь выдержать, ты можешь уйти. Я не буду держать на тебя зла и не буду думать, что ты плохой человек. Но ты не можешь вечно страдать“. Уилсон объяснил: „Мне и в голову не приходило уйти. Но я медленнее, чем Дейрдра, привыкал ко всему этому“».

Дейрдра удивилась даже самой себе. «Я была так уверена, что не смогу иметь дело с необычным ребенком, который был в любом случае другим, не таким, как все, – рассказывает она. – Я просто испытала облегчение оттого, что люблю ее. Она была такой милой. У всех моих друзей были дети, которых они считали идеальными, а потом им пришлось смиряться с ограничениями и проблемами своих детей. У меня был этот ребенок, которого все считали кошмаром, и мое путешествие в счастье состояло в том, чтобы найти все удивительное в ней. Я начала с того, что знала, что она была испорчена природой, и с тех пор все новые достижения стали значимыми. Она одна из самых милых, добрых, заботливых, чувствительных людей, которых я когда-либо встречала. Она смешная. Она всегда замечает положительное, я не знаю, насколько это характер или проявление ее синдрома. Ее упрямство – когда она решает, что не будет этого делать – характерно для ее болезни».

Мать ребенка с особыми потребностями неизбежно становится прорицательницей. «Одна знакомая позвонила мне в слезах: „Я только что узнала, что у моего ребенка синдром Дауна. Что мне делать?“ Я спросила: „А что ты хочешь делать?“ Она ответила: „Это мой ребенок, и я хочу, чтобы он был!“ „Вот, что я тебе скажу, – ответила я, – это самое лучшее, что со мной когда-либо случалось. И если бы тогда я знала обо всем, я бы совершила большую, большую ошибку, отказавшись от нее. Ты же видела моего ребенка, мы отлично проводим время“». Рассказывая мне об этом, Дейрдра добавила: «Синдром Дауна – это легко, или, по крайней мере, с Кэтрин легко. Аутизм – это, вероятно, другой опыт. Смогу ли я облегчить ее жизнь? В любом случае могу. Могу ли по щелчку сделать ее нормальной? Нет. Может, к тому времени как она вырастет, Кэтрин захочет сделать операцию на лице или какую-то другую нормализующую процедуру, что бы там ни было. Поддержала бы я ее, если бы она выбрала именно это? Если это произойдет, я поддержу, но надеюсь, что я воспитала в ней самодостаточность и высокую самооценку, чтобы она была счастлива такой, какая есть».

Дейрдре никогда не приходилось пробиваться сквозь стену предрассудков, которые поначалу так влияли на переживания Эмили Перл Кингсли. «Люди все еще отказываются от своих детей. Люди все еще делают аборты, когда узнают об этом, – сказала Дейрдра. – Я здесь не для того, чтобы судить. Ты ненавидишь лимскую фасоль, а я люблю лимскую фасоль. Есть много того, что считается политкорректным, а я нахожу смешным. Но я за все, что продвигает неприемлемость высмеивания ребенка из-за того, что он какой-то другой. Я думаю, что мы менее терпимы к предрассудкам, чем где и когда бы то ни было». Она рассказала, как однажды в государственной школе в Трайбеке, где училась Кэтрин, пятилетняя девочка сказала: «Я слышала, что, когда Кэтрин была внутри тебя, ты сломала яйцеклетку, и поэтому она вышла такой смешной». Дейрдра ответила: «Если сломать яйцеклетку, то вообще не будет ребенка». Маленькая девочка спросила: «Ты хочешь сказать, что она не испорчена?» Дейрдра ответила: «Нет, она не испорчена. Она немного другая. – И, оглядев игровую площадку, добавила: – Видишь вон ту маленькую девочку? У нее рыжие вьющиеся волосы, а у тебя светлые. Этот маленький мальчик – черный, а его мама и папа белые, и они итальянцы, и его сестра – все равно его сестра, хоть они не связаны биологически». Одна из мам поблизости сказала: «Я кореянка, а мой муж белый». Другая тоже включилась в разговор: «Я не вышла замуж за мужчину и живу с девушкой, поэтому мой ребенок тоже отличается». В этом мире бесконечного разнообразия Кэтрин была просто еще одной вариацией идеи о том, что единственная норма – это отсутствие нормы. «Иногда я вижу кого-то с ребенком с синдромом Дауна, и я могу сказать: „Моя дочь в такой же ситуации, ей восемь лет“, – сказала Дейрдра. – В девяти случаях из десяти люди скажут: „Поздравляю! Добро пожаловать в наш клуб“. Я думаю, многие из нас чувствуют себя счастливчиками».

Как мать Дейрдра удивительно терпелива. Я не раз видел, как она гасила сопротивление Кэтрин, умело избегая прямой конфронтации. Кэтрин, как правило, хочет носить неподходящую одежду; она иногда настаивает на сарафане, когда на улице холодно. «Я спрашиваю: „Почему ты не хочешь надеть штаны под платье или поверх платья?“ Иногда она выглядит так, словно только что вышла из приюта для бездомных. Но ей нормально. Так что же мне делать? Я должна укреплять ее самоуважение, а не рушить его». Однако было сложнее относиться с юмором к неизбежным битвам с системой. Уилсон говорил: «Очень важно, чтобы она не была самым медлительным ребенком в комнате. Может быть, постоянное пребывание в системе инклюзии – не лучший вариант. Мы рассматриваем вариант лагеря для детей с особыми потребностями». У Дейрдры просыпается инстинкт тигрицы, когда речь заходит об образовании ее дочери: «Ее первый детский сад вообще не подходил. Я попросила перевести нас на второй день. Ее образование настолько важно, оно как воздух. Я несколько раз безрезультатно ходила в управление образования, и в конце концов наняла няню для Кэтрин на неделю, упаковала в сумку компьютер, батарею, провода, свой мобильник, зарядку, одежду на несколько дней, книги. Пришла в совет управления и сказала: „Мне нужно встретиться с координатором этого совета по детям с особыми потребностями“. Мне ответили: „Извините, ее сейчас нет, приходите в другой раз“. „Нет, – сказала я. – Я просто останусь здесь. Это вообще не проблема. У меня достаточно вещей на неделю, и я буду сидеть здесь, пока у нее не появится время, но в любом случае я не хочу торопить ее“. И я села там, принялась вынимать из чемодана разные вещи, убеждаясь, что все видят в сумке нижнее белье, под ним зарядное устройство и как я сейчас достану его, а потом положу нижнее белье обратно. Через четыре с половиной часа какой-то человек вышел и спросил: „Чем мы можем вам помочь?“ К концу февраля Кэтрин поступила в новую школу. Я никогда не бываю неприветливой, но ясно даю понять, что мне нужно решить определенную проблему».

Пять лет спустя я спросил Дейрдру, как продвигается обучение Кэтрин. «Я спрашивала ее, хватает ли ей словарного запаса для школы, и она ответила, что ее новые слова были случайными и недостаточными. Я спросила, что значит „недостаточными“. Она подумала немного и наконец ответила: „Ты, мам“. – Дейрдра расхохоталась. – У меня нет страха, что все узнают, что я не представляю, как быть правильной матерью, потому что я уже признала это. Вопрос в том, как вы воспитываете себя. Иногда мне кажется, что я отличная мать. Иногда – что я отстой. Я ни разу за миллион лет не сказала, что знаю, что делаю, будучи чьей-то матерью. Я едва понимаю, что делаю, будучи чьей-то женой».

Люди, рожденные с синдромом Дауна, развиваются медленно и не достигают средней интеллектуальной зрелости, но их развитие обычно идет устойчивым курсом. Любой, кто видит различные стадии развития обычного ребенка, может также видеть их и у ребенка с синдромом. Эти дети медленнее устанавливают зрительный контакт, слабее поддерживают его и медленнее развивают подражательное поведение. Они не начинают говорить, пока им не исполнится два или три года, а фразы из двух-трех слов осваивают только в три или четыре года. Дети с синдромом часто не понимают базовых правил грамматики. Однажды я спросил женщину, которая работала с такими людьми, почему некоторые из них намного умнее других, на что она улыбнулась: «А почему некоторые люди без синдрома намного умнее других?» Хотя параллель сохраняется, у некоторых больных ситуация хуже, чем у других. Дэвид Паттерсон, генетик, работающий над проблемой трисомии 21, недавно написал: «Почти что очевидно, что гены 21-й хромосомы не работают по одиночке, чтобы вызвать признаки, которые мы идентифицируем как синдром Дауна. Они должны работать совместно с генами других хромосом. Это, вероятно, является одной из причин широкого разнообразия проявлений, наблюдаемых у пациентов»[524].

Люди с синдромом Дауна часто приветливые и общительные, стремятся угодить и не страдают цинизмом[525]. Более крупные исследования показывают, что многие люди с синдромом Дауна в то же время упрямы, своенравны, агрессивны и иногда навязчивы. В дополнение к физическим проблемам, с которыми сталкиваются некоторые, у многих есть поведенческие проблемы, включая СДВГ и оппозиционно-вызывающее расстройство, в более мягких случаях они могут быть склонны к депрессии и выраженной тревожности[526]. Образ, сложившийся в обществе, не столько беспочвенный, сколько неполный. Опыт жизни с синдромом не так легок. Согласно недавнему крупному исследованию, эти дети обычно имеют «менее идеализированный образ себя» и испытывают «повторяющийся опыт неудач, который способствует чувству неопределенности и формированию выученной беспомощности, что, в свою очередь, связано с депрессией и другими проблемами».

Люди с синдромом Дауна относительно пассивны и последовательны в своем поведении, что означает, что они менее требовательны к опекунам, чем люди с расстройствами, при которых на первый план выступают хаотичность и эмоциональные вспышки (такими, как биполярное расстройство и аутизм)[527]. Как дети, так и взрослые с синдромом подвергаются повышенному риску физического и сексуального насилия[528]. Тех, у кого есть поведенческие проблемы, семьи чаще всего помещают в специализированные учреждения, они плохо вписываются в условия таких учреждений и изматывают персонал, их труднее вывести на публику[529]. Все это, конечно, усугубляет симптомы, лежащие в основе их поведения.

Существует много методов для подавления симптомов синдрома Дауна, но ни один не решает биологическую проблему этого состояния. Лишнюю хромосому нельзя удалить, хотя существуют исследования и попытки генной терапии[530]. С 1940-х годов для лечения людей с синдромом Дауна использовались комбинации витаминов, антигистаминные препараты и диуретики, но ничто из этого не показало никакого результата – разве что некоторые побочные эффекты[531]. Также существует пластическая хирургия, которая позволяет нормализовать внешний вид людей с этим недугом[532]. Такие процедуры включают в себя укорочение уздечки языка, которое, как говорят, уменьшает слюнотечение, улучшает речь и помогает людям с синдромом лучше дышать, а также широкий спектр косметических вмешательств, таких как коррекция носа, удаление лишнего жира с шеи и изменение формы глаз для смягчения их «монголоидных» черт. Национальное общество синдрома Дауна и другие группы выступают против этих мер как излишне болезненных и даже жестоких, напоминающих удлинение конечностей при карликовости, их также задевает предубеждение против людей, которые выглядят так, как будто у них есть синдром Дауна[533]. Они занимаются просветительской общественной работой, чтобы изменить реакцию на человека с синдромом Дауна, а не изменить его внешний вид.

Мишель Смит, финансовый консультант Wachovia Bank, – перфекционистка, а перфекционистам нелегко иметь детей с ограниченными возможностями[534]. Так что она направила свой перфекционизм в русло материнства; если существует идеальный способ справиться с ребенком с инвалидностью, то Мишель Смит нашла его. Уже сам отказ от совершенства является прекрасным результатом. Примерно на 15-й неделе беременности Мишель сделала анализ крови на альфа-протеин. Акушер-гинеколог сказал, что ее результаты свидетельствуют о повышенном риске синдрома Дауна, и предложил ей амнио. «Я даже не сказала своему мужу, что такое можно было сделать, – вспоминала она. – Я безоговорочно отказалась. Женщина, которой я всегда являлась, должна была быть суперконкурентоспособной нью-йоркской мамочкой: идеальная одежда, идеальный стилист, идеальная работа. Увидев инвалидов, я бы так перепугалась, что просто не стала бы смотреть туда. Но во время моей беременности происходили странные вещи. Как-то раз я включила телевизор и случайно увидела эпизод из сериала Touched by an Angel с парнем с синдромом Дауна. Потом я была в Home Depot на 8-м месяце беременности, и одна маленькая девочка с синдромом Дауна подошла прямо ко мне, без мамы или папы рядом, и положила руку мне на живот. Я подумала, что, очевидно, кто-то вверяет мне эту беременность».

Когда родился Дилан, сын Мишель, акушерка сказала, что у него немного толстовата шея. Она посмотрела анализ крови Мишель. Через час она сказала, что у ее сына синдром Дауна. «Они положили его мне на живот, и он посмотрел на меня таким жутким взглядом, что ощущалось будто он – мудрый взрослый, а я младенец, – сказала Мишель. – Я была напугана им в таком действительно прекрасном смысле».

Мишель была полна решимости не смотреть на вещи пессимистично, но поначалу это было трудно: ребенок всколыхнул все ее собственные страхи и неуверенность. Когда она привезла Дилана домой из больницы, то вошла в дом через черный ход, потому что боялась, что вдруг что-то скажет консьерж. Когда они с Диланом поднимались в лифте, она все же проговорилась соседям о его диагнозе. «Мне казалось, что все таращатся, – сказала она. – Но все дело было в моих собственных мыслях об этом».

Как рассказывала Мишель, ее муж Джефф не мог справиться с мыслью, что у его ребенка синдром Дауна. «Прежде чем жениться, надо поговорить о детях, – рассуждала она. – Иногда о деньгах, иногда о религии. Люди редко обсуждают, что бы делали в случае беременности ребенком с особыми потребностями». Джефф сказал, что ничего не случилось бы, если бы Мишель сделала тот тест. «Да, так и есть, – подтвердила Мишель. – Дилан все равно был бы здесь». Джефф восемь месяцев был в депрессии, и к тому времени, когда он начал из нее выходить, она решила, что хочет развестись.

Сразу после родов Мишель начала изучать вопрос о лечении детей с синдромом Дауна. Она прочла «Добро пожаловать в Голландию», и ей это помогло. «За первые две недели я прочла 11 книг, – сказала она. – Потом я познакомилась с другими мамами, которые стали моей спасительной благодатью. У нас есть группа из четырех человек, и мы называем себя „мамы Даунов“, и все они – женщины, с которыми я дружила бы в любом случае». Они научили ее, как сориентироваться в программе раннего вмешательства, и всему, что за этим следовало.

Мишель нашла офис программы раннего вмешательства, расположенный во Всемирном торговом центре. Через три месяца после рождения Дилана случилась трагедия 11 сентября. Центр был разрушен. Пытаясь сообразить, что делать дальше, Мишель почувствовала, как внутри нее поднимается боец. «Координатор службы вашего агентства ходит по лезвию ножа между тем, чтобы дать вам помощь, на которую вы имеете право юридически, и сэкономить государственные деньги. Одна из матерей сказала после моей первой неудачной встречи: „О, бедная малышка-неофит. Так, возьми себя в руки“. Поэтому я наняла адвоката, чтобы он пошел со мной на вторую встречу. Я не знаю, что вам делать, если вы бедный или необразованный родитель ребенка с синдромом Дауна, ведь вы даже не знаете, чего именно вы не знаете».

Вскоре у Дилана появились проблемы, в которых раннее вмешательство не могло помочь. Рецидивирующие кишечные кризы неоднократно доводили его до больницы – 41 визит в отделение неотложной помощи за первые 11 месяцев. «У меня была карточка постоянного клиента в „скорой“, – рассказывала Мишель. – Мне достаточно было просто позвонить и представиться». Дилану потребовались три крупные операции. Врачи Колумбийского университета давали ему 2 % шансов на выживание. Джефф и Мишель лежали с ним в отделении интенсивной терапии девять недель подряд. «Он был подключен к 14 аппаратам, – вспоминала Мишель. – Они привезли 15-й, аппарат для диализа. Я сидела, смотрела на него и думала: „Просто терпи. Все нормально. Я тоже не могу ничего поделать“. Я чувствовала себя такой виноватой, говоря, что не могу смотреть, как умирает мой ребенок. Священник приходил четыре раза, чтобы совершить последние ритуалы. На втором этаже этой больницы были женщины, которые так переживали за моего сына, что приходили каждый день и молились над ним с четками». Когда Дилан боролся за свою жизнь, синдром Дауна отошел на второй план. К этому моменту Джеффу удалось преодолеть свое первоначальное негативное отношение к ребенку. И хоть возвращаться к браку было уже поздно, но еще было не поздно вернуться к сыну. «Только когда мы почти потеряли его, Джефф понял, как сильно он его любит, – сказала Мишель. – Теперь они неразлучны. Джефф обожает этого мальчика».

Дилан, лишенный 22 дюймов толстой кишки и с залатанным сердцем, выкарабкался к году, и с тех пор его физическое здоровье было превосходным. «У него небольшая проблема с кишечными газами, но кого это волнует?» – улыбается Мишель. Дилан хорошо отреагировал на раннее вмешательство. «Я была одной из тех, кто был бы раздражен присутствием в детском саду моего сына детей с особыми потребностями, которые могли бы тормозить остальных, – призналась Мишель. – Так что я веду себя совершенно чудесно по отношению к другим матерям. Женщина, которая руководит его детским садом, верит в инклюзию как образ жизни. Она позвонила мне на второй неделе занятий и сказала: „У него серьезные проблемы с газами. Не заблуждайтесь на этот счет: он уже отличается. Если теперь он вонючий маленький ребенок с синдромом Дауна, дети не захотят играть с ним“. Это было жестоко, но честно. Мы нашли Beano, фермент, контролирующий газообразование». Мишель тем не менее ожидает, что Дилана вытянет его обаяние. «У моей бабушки был маленький щеночек, и Дилан пытался привлечь его. В руке у него был фрагмент его любимого паззла, и он отдал его собаке. Он легко может отдать свои любимые вещи. У него чистое сердце».

Мишель обладает огромным рвением: «Это было похоже на то, как я пыталась поймать FM-частоты на AM-волне в моей прежней жизни. Каким-то странным образом все это произошло, чтобы я смогла увидеть, на что способна. Благодаря ему мне пришлось развиваться во всем, где я недотягивала. Я жила поверхностно и была привязана к своему эго, своим вещам и своему имиджу. Я была очень склонна осуждать, критиковать. Но как я могу судить что-либо сейчас? Мы должны делиться нашими талантами и дарами, но сначала мы должны узнать о них. Теперь я должна помогать людям, а не просто использовать свои таланты, чтобы зарабатывать деньги».

Мишель консультирует молодых родителей, поощряя их воспитывать детей с синдромом Дауна. Был случай, когда одна пара все-таки отдала ребенка на усыновление, и Мишель была опустошена. Я спросил ее о людях, которые не разделяли ее динамизм, одухотворенность и целеустремленность. «Это не так, – сказала она. – Есть что-то животное в родителях детей с особыми потребностями. Это бушует в тебе. Я чувствую такую силу и мужество в этих женщинах. Я все время говорю им: „Я знаю, что вы не чувствуете понимания. Что делать? Поверьте мне. Вы идеальная мать для этого ребенка“. – Она на секунду замолчала и улыбнулась: – Знаете, в такие мгновения они, наверное, хотят меня ударить».

Примерно в 95 % случаев синдром Дауна – результат спонтанной мутации[535], а не трансмиссии гена, и люди, у которых есть синдром, редко оставляют потомство. Поскольку он был одной из первых крупных генетических аномалий, для которых существовало пренатальное тестирование, и поскольку это самая распространенная генетическая аномалия, которая может быть обнаружена внутриутробно, он был основной темой дебатов об абортах. Статистика колеблется, но в настоящее время около 70 % будущих мам, которым ставят пренатальный диагноз «синдром Дауна», выбирают аборт[536]. По иронии судьбы, возможности прогресса в развитии для людей с синдромом за последние 40 лет увеличились больше, чем для почти любой другой аномалии. Люди, которые томились бы в больницах и умирали в 10 лет, теперь читают, пишут и работают. При наличии надлежащего образования и медицинского обслуживания многие из них живут более 60 лет: национальный показатель продолжительности жизни людей с синдромом в Соединенных Штатах составляет около 50 лет, что вдвое превышает показатель 1983 года[537]. Люди с синдромом Дауна также активно взаимодействуют с миром, который теперь имеет гораздо больше возможностей для людей с особыми потребностями. Поддержка занятости означает, что многие высокоэффективные люди с синдромом могут найти работу. Рост толерантности в обществе означает, что человек с синдромом Дауна, пришедший в ресторан или магазин со своей семьей, скорее всего, будет принят благосклонно. В недавнем исследовании, проведенном в Канаде, родителей детей с этой патологией спросили, будут ли они продолжать лечение, если оно будет доступно. Более четверти ответили, что не будут, а еще треть ответили, что не уверены[538].