Золотая Орда. Между Ясой и Кораном. Начало конфликта

Мне кажется, что в диалогах между Чингис-ханом и Елюй Чу-цаем речь шла о человеческих усилиях, а небесные знамения послужили лишь поводом для вопросов и ответов. Задача Елюй Чу-цая заключалась в правильном истолковании недобрых знаков. Император и его астролог понимали, что ни снег посреди лета, ни зимний гром не имеют отношения к судьбе хорезмшаха. Судьба хорезмшаха зависела от усилий Чингис-хана и его полководцев. Ситуация с принятием решений выглядела так, как ее описывает южносунский посол Сюй Тин, прибывший с дипломатической миссией ко двору наследника Чингис-хана, Угедея: «Что касается таких важных дел, как походы, война и другие, то [они] решаются только самим татарским правителем. Однако он еще обдумывает их вместе со своей родней. Китайцы и другие люди не участвуют [в этих обсуждениях]. Правитель обычно называет татар "своей костью"» (Хэй-да ши-люе, с. 142).

Сведения Сюй Тина из области разведывательной информации. В обязанности же официальных историков входило создание мифов. Так, согласно «Юань ши», Чингис-хан в последние годы своей жизни подчинял свои устремления космическим ритмам: «В шестой луне Цзинь прислало Ваньянь Хэчжоу и Аотунь Аху просить мира. Император обратился ко всем сановникам и сказал так: "Мы с прошлой зимы, когда пять планет соединились, приказывали не убивать и не грабить, но находились пренебрегавшие отданными повелениями. Ныне немедленно объявить, здесь и всюду, что приказываем тем, кто будет так делать, чтобы узнали о нашей воле"»[227].

§ 4. Придворные звездочеты

Марко Поло терминологически не различает придворных предсказателей и уличных астрологов. По сведениям Марко Поло, великий хан Хубилай перед битвой с соперниками за трон обратился к звездочетам с вопросом: «Победит ли своих врагов и все ли для него кончится по добру» (Марко Поло, с. 100). Получив утвердительный ответ, великий хан выступил в поход. Марко Поло сообщает о многочисленных уличных астрологах в Ханбалыке в правление Хубилая: «между христианами, сарацинами и катайцами около 5000 астрологов и гадателей, которых великий хан ежегодно снабжает пищей и одеждой <…> и которые постоянно занимаются своим искусством в городе. У них есть астролябия, на которой написаны знаки, часы и критические пункты целого года. Ежегодно упомянутые христиане, сарацины и катайские астрологи, каждые отдельно, рассматривают по этой астролябии ход и характер каждого года, сообразно положению каждой луны, чтобы рассмотреть и определить, какая должна быть погода по естественному ходу вещей и по расположению планет и знаков, и какие особенности произведет каждая луна того года, например, что в такой-то луне будут грозы и бури, в такой-то землетрясения, в такой-то дожди, в такой-то болезни, [большая] смертность, война, раздоры и заговоры. Они объявляют обстоятельства каждой луны сообразно тому, что нашли, прибавляя, что Бог может сделать больше или меньше, по своей воле. Они пишут на особых небольших квадратных табличках все, что должно свершиться в том году; эти таблички они называют такуини{78} и продают их по [венецианскому] грошу за штуку всем, кто желает узнать будущее. Те, чьи предсказания более всего оправдываются, считаются наиболее совершенными знатоками своего искусства и достигают самого большого почета» (Марко Поло, с. 124). Правительство от имени Сына Неба ежегодно выпускало такие календари с расписанием добрых и дурных дней. Они выходили в огромном количестве: имеются сведения, что в 1328 г. было напечатано и пущено в продажу 3 123 185 экземпляров календаря; кроме того, 5267 экземпляров было издано специально для мусульманского населения империи[228]. Т. Оллсен гадателей относит к группе актеров, акробатов и танцоров[229].

Так выглядела ситуация на улицах столицы, в дворцовом «Управлении астрономии Западных краев» все выглядело иначе, хотя вопросы к астрологам были те же самые. При Хубилае, и его преемнике, Тимуре (1295–1307), управление возглавлял сановник Ай-сюэ. Ему приходилось решать деликатные проблемы.

«[В год] гуй-мао [эры правления] Да-дэ{79} император был неспокоен, выходя [из дворца] по государственным делам, [он был вынужден] пользоваться второстепенными боковыми воротами и боковыми дверями, [опасаясь мятежников]. В восьмом месяце, осенью{80}, в столичном округе было землетрясение. Императрица (букв.: Средний Дворец), пригласила гуна и сказала: "Вы знаете небесные знамения, это [землетрясение] не вызвано ли [недовольством] подданных?". Гун ответил: "Боги неба и земли предостерегают [правителей]. При чем [здесь] народ? [Впрочем,] я бы хотел хорошо обдумать эту [проблему]". [Императрица] сказала: "Почему Вы не сказали этого раньше?". Гун сказал: "Когда [я], раб, служил Ши-цзу{81}, [то когда бы] я [ни] пришел к императору, даже если [он] был в постели или ел, [все равно] никогда не отказывал [мне] в аудиенции. А теперь я [напрасно] провожу дни и месяцы без малейшей возможности прийти [во дворец], чтобы служить [Его Величеству]. Как же [мои] слова могли бы достичь [Вас]?" В течение нескольких следующих лет изо дня в день было все больше бедствий, [но] силы гуна [таяли] от старости, слабость изменила его, а справедливые слова, слишком прямо порицающие [действия правителей], не были приняты [к сведению]. [В год] дин-вэй{82} император покинул своих сановников и подданных. В это время гун в секретных архивах изучал гороскопы, [причем] только предназначенные [исключительно] для высочайшего пользования. В середине [изысканий гуну] было велено поднести [результаты работы] императрице, [причем] было приказано поторопиться и захватить [их] с собой. Гун с гневом отказался сделать это» (Чэн Цзю-фу, с. 85). Считается, что Ай-сюэ проявил характер, не позволив обращаться с собой столь бесцеремонно.

Сила и живучесть гаданий определяется давностью традиций и стремлением человека избежать возможных несчастий. В известные эпохи гадание становилось государственным ритуалом, в другие времена оно низводилось до уровня частных, семейных обрядов, но при этом неизменным оставался смысл гадания: заглянуть в неизвестное будущее. В магическом плане эпоха Монгольской империи отличалась от иных веков, когда при дворе ценилась рациональность. Китайскому философу III в. до н. э. Сюнь-цзы приписывают такие суждения: «Спрашивают: когда возносят молитвы о дожде и он приходит — что это значит? Отвечаю: ничего не значит. Это значит то же самое, когда идет дождь, о приходе которого не просили [в молитвах]. То, что при затмениях солнца и луны люди стремятся спастись от них, при засухе молят о дожде и решения по важным делам принимают только после гадания, — все это совсем не говорит о том, что, вознося [молитвы /# гадая], действительно можно добиться [цели]. Это всего лишь внешние украшения [дел правителя]. Поэтому совершенный человек считает это украшением, а для простых людей в этом заключено "божественное"»[230].

Возникает вопрос, насколько христианские авторы различали тюркских шаманов, придворных астрологов и буддийских «предсказателей». Последние занимались предсказаниями, в том числе по внутренностям животных и по полету птиц, готовили зелья, творили заклинания, объясняли последствия природных катаклизмов и предсказывали счастливые и несчастливые дни. Что же касается общения с «демонами», то это, скорее всего, связано с шаманскими практиками.

Вот портрет одного из знаменитых хорезмийских астрологов Сирадж-ад-дина Йа'куба ас-Саккаки: он «был одним из достойнейших мужей Хорезма, обладавшим разнообразными искусствами, и знатоком высоких наук — они [хорезмийцы] были убеждены в том, что упомянутый заколдовывал некоторые звезды, отклоняя их с орбит, и преграждал путь водным потокам одним своим дуновением: таково было их мнение о его совершенстве. Он был автором сочинений по всем областям знания, считавшихся знамениями искусства и чудесами творения, и занимал почетное место при великом султане и его матери благодаря знанию астрологии» (ан-Насави. 66).

Согласно Низами Арузи, «наука предсказания — ответвление науки о природе, и суть ее — предугадывание. И цель ее — на основании путей светил в сравнении одних с другими и соотношений градусов и знаков Зодиака предсказать возникновение тех событий, которые возникают в соответствии с их движением в круговращении мира, царств, стран, городов, животного, растительного и минерального царства, в перемещениях, взаимовлияниях, определениях благоприятного часа и прочее. <…> Подобает затем, чтобы астролог был человеком благочестивого духа и благочестивого нрава, и можно добавить, пожалуй, что одержимость и ясновидение — одно из условий этого дела и непременных требований этого искусства»[231].

Рашид-ад-дин пишет о мусульманине-звездочете, занимавшем высокое положение при ильхане: когда Хулагу планировал осаду Багдада, он «призвал звездочета Хусам-ад-дина, который сопутствовал ему по указу каана, чтобы избирать [час] выступления в путь и привала, и приказал ему: "Расскажи без лести все то, что видно в звездах"» (Рашид-ад-дин. Т. III. С. 39). Интересно, что именно хан Мунке рекомендовал своему брату Хулагу звездочета Хусам-ад-дина. Возникает вопрос, к мнению каких предсказателей и жрецов прислушивался сам Менгу, на которых он ссылался в разговоре с Вильгельмом де Рубруком?

§ 5. Гадание на бараньей лопатке

Гадание по трещинам от огня на бараньей лопатке было весьма распространено у средневековых монголов и сохранилось до наших дней[232]. Монгольские ханы лично гадали об исходе своих предприятий, хотя при них всегда находились шаманы и китайские астрологи. О гадании Чингис-хана сообщается в надписи стелы на могиле Елюй Чу-цая: «[Чингис-хан] каждый раз перед выступлением в карательный поход непременно приказывал его превосходительству [своему советнику Елюй Чу-цаю] заранее погадать о счастье и бедствии. Император также сжигал баранью бедренную кость, чтобы сличить с ним [результаты]» (Сун Цзы-чжэнь, с. 187).

Южносунский дипломат Чжао Хун (1221 г.) отмечает: «При гадании о счастье и несчастье, наступлении и отступлении, резне и походе каждый раз берут баранью лопатку, разламывают ее в огне железным молотком и смотрят трещины на ней, чтобы решить важное дело. [Это] похоже на [китайское] гадание на черепашьих панцирях{83}» (Мэн-да бэй-лу, с. 79).

Южносунский посол Пэн Да-я, побывавший при дворе хана Угедея в 1233 г., сообщает в своем отчете: «Что касается их гадания, то [татары] обжигают баранью лопатку и определяют счастье или несчастье, смотря по тому, проходят ли трещины на ней [по направлению] туда или обратно. Этим [гаданием] решается все — откажет Небо [в желаемом] или даст [его]. [Татары] сильно верят в это [гадание]. Оно называется "обжиганием пи-па"{84}. Не существует никаких грубых или тонких дел, о которых не производилось бы гадание. Гадание [по какому-либо случаю] непременно повторяется неоднократно. Когда [я, Сюй] Тин вместе со своей партией прибыл в степи с миссией, то татарский правитель несколько раз обжигал пи-па, чтобы погадать, отправлять [ему] обратно или задержать [нашу] миссию. Надо полагать, что [показания] пи-па говорили о том, что следует возвратить [нас] домой, и поэтому [он] должен был отправить [нас] на родину. "Обжигание im-na" — не что иное, как "сверление черепаховых щитков" [у китайцев]» (Хэй-да ши-люе, с. 142–143). Сюй Тин, дополнивший своими наблюдениями отчет Пэн Да-я, говорит о гадании Угедей-хана в 1236 г. О том, что Чингис-хан гадал на бараньей лопатке, пишет Сун Цзы-чжэнь. О гадании, которое совершал хан Мунке, сообщает Вильгельм де Рубрук. В ответственный момент гадал и иль-хан Хулагу. Согласно Рашид-ад-дину, Хулагу и царевичи, готовясь к окружению и штурму Багдада, поступили следующим образом: «по своему обычаю они погадали на бараньих лопатках, повернули и двинулись к западной [стороне] Багдада» (Рашид-ад-дин. Т. III. С. 40). Отметим, что монгольские ханы самостоятельно гадали с помощью бараньей лопатки; Чингис-хан для сличения результатов приказывал также гадать придворному астрологу, буддисту Елюй Чу-цаю. Другими словами, монгольские ханы сами выступали в роли дивинаторов. С учетом практики ханских гаданий возникает вопрос: Берке и его окружение перед началом важных дел гадали на бараньей лопатке или они всецело полагались на Коран? Если же гадания и молитвы каким-то образом сочетались, что не исключено, то мусульманские наблюдатели, скорее всего, отредактировали историю Берке{85}. Ни один Чингизид не в силах был отменить практику гаданий, завещанную предками. В противном случае, придется признать Берке культурным героем, изменившим структуры повседневности кочевой орды.

Таким он и предстает в описании Джузджани, собиравшем слухи о монголах, пребывая в Индии. Рассказ о Берке отрицает ту имперскую и магическую реальность, с которой соприкасались европейские, китайские и армянские наблюдатели. Этот рассказ не подлежит ни проверке, ни критике. Он существует вне времени и пространства.

«Выросши, Берка-хан, чтобы посетить оставшихся в живых и умерших мусульманских святых и ученых, поехал из земли Кипчакской в город Бухару, посетил их, вернулся восвояси и отправил доверенных лиц к халифу. Некоторые заслуживающие доверия люди рассказывают, что он дважды или более облачался в почетные одежды, [присланные ему от] халифа{86} еще при жизни брата его Бату-хана. Все войско его состояло из 30 000 мусульман, и в войске его была установлена пятничная молитва. Люди, заслуживающие доверия, говорят, что во всем войске его такой порядок: каждый всадник должен иметь при себе молитвенный коврик с тем, чтобы при наступлении времени намаза заняться совершением его [намаза]. Во всем войске его никто не пьет вина, и при нем [Берка] постоянно находятся великие ученые из [числа] толкователей [Корана], изъяснителей хадисов, законоведов и догматиков. У него много богословских книг, и большая часть его собраний и собеседований происходит с учеными. Во дворце его постоянно происходят диспуты относительно науки шариата. В делах мусульманства он чрезвычайно тверд и усерден» (Сборник материалов. Т. I. С. 44–45).

Истинная цель хранителей таких сведений заключается в отрицании истории. Отмена или обесценивание истории ведет к созданию утопий. Это защитная реакция на исторические события, полагает Мирча Элиаде. «Для нас важен лишь один вопрос: как можно вынести "ужас истории", стоя на точке зрения историцизма? Оправдывая историческое событие тем простым фактом, что оно так произошло, нелегко будет освободить человечество от ужаса, который это событие внушает. Уточним, что речь идет не о проблеме зла, которая — под каким углом зрения ее ни рассматривай — остается проблемой философской и религиозной, речь идет о проблеме истории как таковой, о "зле", связанном не с природой человека, а с его деятельностью. Хотелось бы, например, знать, как можно выносить и оправдывать мучения и исчезновение стольких народов, страдающих и исчезающих по одной простой причине — что они оказались на пути истории, что они являются соседями империй, переживающих процесс постоянной экспансии и т. д.»[233].

Глава 8.

Чингизид как ученик шейха

С именем суфийского шейха Сайф-ад-дина Бахарзи (1190–1261) в мусульманских источниках связано обращение Берке. По словам придворного чагатайского историка Джамала Карши, «Берке-хан ибн Тубини-хан — мусульманин, опора мира и религии. Он прибыл в Бухару для совершения паломничества и получения благодати, служа шейху шейхов, полюсу полюсов, тайне Аллаха на земле Сайф ал-Хакк ва-д-дин Са'ид ибн ал-Мутаххар ал-Бахарзи, да освятит Аллах его дух и гробницу» (Джамал ал-Карши, с. 120).

Этой короткой справкой исчерпываются сведения о Берке в главе «Упоминание о монгольских хаканах и изложение их истории». На деле же речь идет о месте Берке не в монгольской, а в мусульманской истории. Берке удостоен высшей похвалы, поскольку стал учеником шейха.

В «Книге назидательных примеров» арабского историка Ибн Халдуна (ум. в 1406 г.) есть небольшой эпизод, героем которого является Берке. Эпизод поражает отсутствием какой бы то ни было логики, бытовой или исторической.

«Ал-Му'аййад сообщает, как он [Берке] принял ислам от Шамс ад-дина ал-Бахарзи, ученика из [числа] последователей Наджм ад-дина Кубра, что ал-Бахарзи жил в Бухаре и послал к Берке предложение принять ислам. Он [Берке] сделался мусульманином и отправил к нему грамоту с предоставлением ему полной свободы делать в прочих его владениях все, что пожелает. Но он [ал-Бахарзи] отказался от этого. Берке отправился в путь для свидания с ним, но он [ал-Бахарзи] не позволил ему войти к нему до тех пор, пока его не попросили об этом его приближенные. Они выхлопотали Берке позволение [войти]; он вошел, снова повторил обет ислама, и шейх обязал его открыто проповедовать его [ислам]. Он [Берке] распространил его между всем народом своим, стал строить мечети и училища (мадраса) во всех своих владениях, приблизил к себе ученых и законоведов и сдружился с ними» (Сборник материалов. Т. I. С. 269–270). Вот такой назидательный пример уничижительного поведения правителя перед лицом святости приводит Ибн Халдун. То же самое произошло в Египте с Байбарсом. Рассказывают, султан отправился в Александрию, чтобы повидать шейха ал-Кыбари. Султану не разрешали войти в дом шейха, и он подчинился. В конце концов шейх согласился благословить Байбарса[234].

Весь эпизод выполнен в жанре благочестивой новеллы. Однако этот литературный фантом рассматривают как реальный факт. Такое насилие над текстом возможно при отказе от исторической критики источника. Как правило, вместо исследований корпуса мусульманских известий о статусе ислама в Золотой Орде мы обычно видим ту или иную интерпретацию цитат из сочинений средневековых авторов. Жанр толкований не позволит выйти из тупика. В первую очередь, это относится к марксистским интерпретациям, которые являются зеркальным отражением теологического дискурса. Грезы ислама переводятся на язык политической необходимости. Одна маска сменяет другую. В этих упражнениях интересны не смыслы, а методы.

Обратимся к публикации А. Ю. Якубовского 1950 года. Имеют ли размышления востоковеда над рассказом Ибн Халдуна хоть какое-либо отношение к историческим реалиям Золотой Орды? Вопрос неуместен, поскольку у автора особая задача, мало связанная с событиями XIII века. А. Ю. Якубовский вершит суд над расчетливым политиком Берке на фоне поразительных декораций. Согласно новой директиве, всю недвижимость в Золотой Орде захватили мусульмане, а кочевая орда исчезла за ненадобностью.

«Несколько подробностей в рассказах мусульманских авторов об обращении Берке-хана в ислам характеризуют его как расчетливого политика. Мусульманское духовенство, держа в своих руках не только религиозный авторитет, но и огромные богатства, состоящие в доходах как 9 поместий, так и с недвижимого имущества в городах, стремилось захватить в свои руки побольше власти, для чего старалось всеми способами подчеркнуть свое превосходство в некоторых случаях над светской властью. Особенно это проявлялось в отношении к новообращенным. Арабские историки, как Ибн Халдун, ал-Айни и другие, рассказывают, что известный бухарский шейх ал-Бархази, который обратил Берке-хана в мусульманство, заставил его, приехавшего специально для свидания с шейхом, простоять у ворот своей ханаки три дня, прежде чем принял его. Могущественный правитель (тогда еще, правда, влиятельный царевич), каким был Берке-хан, сумел подавить в себе чувство униженного ханского достоинства и этим подчеркнуть перед всем мусульманским миром свой пиетет и преклонение перед авторитетом ислама. Если этот рассказ верен, — а у нас нет оснований ему не доверять, — то он подчеркивает, что Берке-хан был настолько умен и дальновиден, что был способен подавить в себе из политического расчета личное и ханское самолюбие, а ведь не надо забывать, что в это время Золотая Орда была фактически распорядителем всей политической жизни в областях между Амударьей и Сырдарьей, да и дальше. Судя по русским летописям, Берке-хан был суровым правителем, требовавшим беспрекословного себе повиновения»[235].

А. Ю. Якубовскому удалось разоблачить суть благочестивой новеллы и вывести на суд истории расчетливого политика Берке. Что мог поделать монгольский царевич перед лицом могущественного духовенства, — разве что продемонстрировать свою суровость русским князьям.

По мнению же Г. Г. Галиахметовой в рассказе о том, как Берке принял ислам от Шамс ад-дина ал-Бахарзи, заключены глубокие смыслы, причем настолько глубокие, что озаботиться критикой источника не представляется возможным. Средневековый фантом породил достойное продолжение. По очевидной причине я не берусь комментировать аналитику, приведенную ниже.

«Совершенный Берке ханом религиозно-политический акт, по-видимому, может быть объяснен как психологическими факторами, так и практическими соображениями. Один из психологических факторов может быть сведен к относительной близости совершения ритуальной процессии у шаманов и у суфиев-практиков (членов братств) с применением различных средств для достижения трансперсонального состояния. Практические же соображения заключались, видимо, в том, что Берке хан, демонстрируя позицию "центриста", пытался соединить и приумножить идеологическое единство империи, унаследованной от Чингис-хана, с традициями ислама. Полагаем, что принятие ханами Золотой Орды ислама у его мюрида стало возможным не столько из-за известного авторитета эпонима и внутреннего озарения Берке хана (хотя этот момент нельзя исключать, поскольку источники боготворят его праведность), сколько из-за проводимого Берке ханом курса внутренней и внешней политики Улуса Джучи. Поход Берке хана к ученику Наджм ад-дина Кубра Сайфетдину Бахарзи для получения благословения от него на правление Золотой Ордой был безотлагательным в силу значимости его для той реальности, которая существовала в этом огромном регионе еще задолго до прихода монголов, и тем более для ее дальнейшего укрепления и развития, создавая тем самым временной коридор баланса между этими реальностями за счет встречи близких друг другу традиций»[236]. После того как укреплена реальность, можно перейти к более простым вещам.

В большинстве нынешних исследований вопрос о ментальных характеристиках мусульманских историков обычно не задается. Сообщаемые ими сведения принимаются за исторические факты, которые подлежат лишь толкованию в реалистичном ключе. В качестве примера приведу отрывок из статьи А. Н. Иванова «К вопросу о причинах принятия ислама золотоордынским ханом Берке». Обратим внимание на то, какие «события» автор обозначает словом «факт». И вновь звучит мотив унижения Берке. Независимо от того, имела ли место в действительности встреча Берке с шейхом или это благочестивый вымысел, уничижительного умысла в поступке шейха нет. Трехдневное ожидание ученика перед обителью учителя было испытанием веры, инициацией перед следующей ступенью на духовном пути к Абсолюту{87}. Вопрос в другом: был ли Берке таким учеником?

«Все противоречия в известиях мусульманских авторов носят частный характер, — полагает А. Н. Иванов, — В целом же сообщение Ибн Халдуна, с некоторой корректировкой, может быть признано достоверным. Однако Ибн Халдун (как и другие упоминавшиеся нами средневековые историки) так и не дает ответа на вопрос о мотивах принятия ислама Берке: хотя проповедь ал-Бахарзи и оказала серьезное влияние на Берке как мусульманина, побудительным мотивом его обращения в ислам она не была. О том, что царевич был предрасположен к, исламу еще до контактов с ал-Бахарзи, говорит целый ряд фактов. Во-первых, сам факт обращения шейха именно к Берке говорит об изначальной предрасположенности к исламу золотоордынского царевича. Об, этом же свидетельствует та быстрота, с которой Берке согласился на предложение шейха. Весьма показательно в этом отношении поведение Берке во время посещения ал-Бахарзи. Готовность хана пойти на достаточно унизительную процедуру ожидания приглашения войти в ханаку совершенно нетипична для представителя правящего рода Монгольской империи и красноречиво свидетельствует об искренности и зрелости его религиозных убеждений. В связи с этим определенный интерес представляет сообщение Джузджани, ранее практически не использовавшееся. В его сочинении "Табакат-и Насири" ("Насировы разряды"), работа над которым была завершена еще при жизни Берке, в 658 г. хиджры (1260 г.), по интересующему нас вопросу говорится следующее: "Люди заслуживающие доверия, рассказывали, что этот Берка родился во время завоевания земель мусульманских. Когда мать родила Берка, то Туши, отец его, сказал: "Сына этого отдайте мусульманской кормилице, пусть мусульманин обрежет пуповину его, пусть он сосет молоко мусульманское, чтобы сделаться мусульманином, ибо я сына своего сделал мусульманином". Отсутствие интереса к данному известию, по-видимому, объясняется несовпадением указанной даты рождения Берке с общепринятой версией, согласно которой он, будучи третьим сыном Джучи, не мог быть много младше второго сына — Бату»[237].

Вопреки утверждению А. Н. Иванова, интерес к этому эпизоду проявили И. Вашари и Д. ДеВииз, а, во-вторых, остался без разъяснения вопрос: имели ли слухи о желании Джучи видеть своего сына мусульманином место в действительности? Как показано в исследовании И. Вашари эпизод с мусульманской кормилицей является фольклорным сюжетом. Поскольку статья И. Вашари игнорируется в отечественной историографии, предлагаю восполнить этот досадный пробел и привожу полный перевод этой статьи.

«История и легенда» в обращении в ислам хана Берке (И. Вашари){88}

История как устное и письменное предание всегда была подвержена толкованию современниками, так и последующими поколениями. В результате лишь незначительное число фактов (если вообще таковые имеются) можно понять без представлений о той эпохе, когда они были записаны. Если поместить историческую традицию в соответствующий культурный контекст, каждый ее уровень может получить должное смысловое значение. Легендарное отображение событий свойственно как христианской, так и мусульманской средневековой историографии, но это не означает, что попытки извлечь из этих источников важные исторические сведения, обречены на провал. Эпоха позитивизма обычно недооценивала и преуменьшала значимость легендарных представлений, поскольку основывалась на вере в существование голых фактов, не зависимых от времени и места. Выдающийся ученый В. В. Бартольд писал: «До понимания различия между историей и легендой из всех тюркских народов дошли только османы; уйгуры, по-видимому, не имели исторических сочинений в настоящем смысле слова. Естественно, что сведения об истории монголов, заимствованные историками из монгольских и уйгурских источников, имеют чисто легендарный характер»[238]. Легенды — также часть истории, и я бы воздержался от столь суровой оценки их исторической значимости; их следует принимать как факты, увиденные через призму своей эпохи, а не как ложь, противопоставленную правде, что часто случалось в трудах позитивистского направления «Geschichte und Sage», т. е. «история и вымысел»[239], где это был излюбленный девиз, словно бы легенда не является частью исторической правды; на деле это «правда», но другого уровня.

В этой статье я попытаюсь проследить фактологическое и легендарное отображение одного исторического события, а именно — обращение в ислам Берке, четвертого хана Золотой Орды. Обращение Берке часто упоминается в трудах по общей истории[240], но подробно рассматривается лишь в двух исследованиях. Жан Ришар представил обзор источников и оценку этого события[241]; важные материалы по этому предмету добавил Девин ДеВииз[242]. Как уже сказано, свою главную задачу я вижу в различении уровней исторической традиции.

Берке, младший брат Бату-хана, стал четвертым ханом Золотой Орды в 1257 г., после недолгих правлений Сартака и Улагчи. Давно установленный факт, что Берке был первым из всех монгольских правителей, кто принял ислам и начал насаждать мусульманство в Золотой Орде. И хотя ислам занял прочные позиции в Золотой Орде только при Узбеке (1312–1342), обращение Берке имело важнейшее историческое значение и расценивалось как таковое его современниками[243]. Неслучайно, крайний энтузиазм в связи с обращением Берке выражен в источниках мамлюкского Египта, поскольку этот шаг позволял Египту создать политический союз с Золотой Ордой против персидских ильханов. Об обращении Берке сообщает большинство арабских египетских историков, и это драгоценные свидетельства современников. Персидские историки, с другой стороны, не имевшие оснований восторгаться Берке, не приводят сколь-нибудь существенных данных относительно его обращения (Рашид-ад-дин, Вассаф, Хамдаллах Казвини, «Та'рих-и Шайх Увайса»[244], Му'ин ад-дин Натанзи и другие). Два важных исключения из этого ряда составляют Джузджани и анонимный труд «Шаджарат ал-атрак» («Родословие тюрков»). Джузджани жил в Индии, где и завершил свою знаменитую всемирную историю, «Табакат-и Насири», в 658 г.х. (1259–1260 гг.). Он был единственным персидским писателем, не состоявшим на монгольской службе и, соответственно, отличавшимся резким анти-монгольским настроем. Современник Берке и ревностный мусульманин, он записал крайне ценные сведения о вере Берке, которых нет ни в одном другом источнике[245].

Анонимное произведение «Шаджарат ал-атрак» представляет собой позднее сокращение утраченного труда «Та'рих-и арба улус», долгое время приписывавшегося самому Улугбеку, но, вероятно, написанному просто при его дворе. «Шаджарат ал-атрак», скорее всего, был создан в начале XVI в., в эпоху узбеков, поскольку в нем мы видим откровенно тенденциозное отношение к Джучидам. В любом случае, здесь содержится интересная информация, почерпнутая из местных тюркских хроник, написанных уйгурским письмом в эпоху Тимуридов[246].

Наконец, следует упомянуть еще два тюркских источника. «Чингис-наме» Утемиш-хаджи было написано в 1558 г. в Хорезме. Автор опирался на устную традицию Джучидов и сохранил интересные подробности, отсутствующие в других источниках[247]. Многое из хроники Утемиш-хаджи было включено в крымскую хронику XVIII в. «Умдат ат-таварих», которую написал Абд ал-Гаффар Кирими[248]. Эти четыре источника (два персидских, один чагатайский и один османский) особенно богаты материалом, относящимся к мусульманской традиции, повествующей об обращении Берке.

Все мусульманские источники (арабские, персидские и тюркские) единодушно сходятся в том, что Берке был настоящим мусульманином. Но как только речь заходит о дате его обращения, начинается неопределенность. Разброс мнений значителен, по одним данным, это произошло еще в детстве, а по другим — после его воцарения в 1257 г. Последнее мнение, высказанное Абу-л-Гази, можно сразу же отвергнуть; он единственный и, к тому же, поздний автор (XVII в.), который относит обращение Берке к 1257 г.[249] Этой дате противоречат все остальные источники. Убедительное свидетельство содержится в книге Вильгельма де Рубрука, который 12 апреля 1252 г. отправился из Константинополя в путь к Сартаку, Бату и великому хану Мунке и вернулся на Кипр 16 июня 1255 г. При дворе Бату брат Вильгельм был в 1253 г. Он пишет, что Берке, брат Бату, имеет кочевья у Железных Ворот на Кавказе, через которые мусульмане из Турции и Персии направляются к Бату. Берке выдает себя за мусульманина и не позволяет при своем дворе есть свинину. На обратном пути брат Вильгельм узнал, что Бату приказал Берке передвинуться на восток за Волгу (Etilia), так как хан не. хотел, чтобы мусульманские послы проходили по землям Берке. Очевидно, к тому времени Берке чересчур далеко зашел в своем общении с мусульманами и стал забирать себе лучшую часть даров, предназначавшихся Бату{89}. В любом случае, Берке, судя по всему, уже был мусульманином к 1253 г., и эту дату нужно считать terminus ante quem его обращения.

Что касается дальнейших подробностей, то ал-Умари утверждает, что Берке принял ислам после воцарения Мунке, то есть после 1251 г. Известно какую важную роль сыграл Берке при восшествии на трон его племянника Мунке. По сведениям ал-Умари, на обратном пути из Монголии, после интронизации Мунке, Берке оказался в Бухаре, где и стал мусульманином[250]. Ал-Умари заимствовал эти сведения у некоего шейха Шамс ад-дина ал-Исфахани, который рассказал ему историю Чингизидов. Этот же рассказ повторяет ал-Калкашанди[251]. (К роли, которую играет в этом рассказе Бухара, мы вернемся позже.) В противоположность ал-Умари и ал-Калкашанди, аз-Захаби относит это событие, посещение Берке Бухары и его обращение в ислам, к сороковым годам XIII века (sana nayyif wa arba'in)[252]. Какая из этих временных привязок верна, определить с уверенностью невозможно. Таким образом, мы получаем большой временной промежуток с 1240 по 1253 г. Кроме того, известен рассказ о послах Берке, прибывших ко двору Шамс ад-дина Ильтутмиша, султана Дели, в 631 г.х. (1233–1234 г.). По словам Джузджани, послы не были приняты государем, которыйчотправил их в Каливар. В конце концов, в царствование султанши Разийи их направили в Каннудж (634–637 г.х. = 1236–1240 гг.), где они и умерли. По свидетельству Джузджани, эти послы были мусульманами[253]. Хотя этот рассказ содержит интересные подробности о внешней политике Берке в 1230-х годах, из него нельзя извлечь непосредственных данных о его мусульманстве. Мы можем заключить лишь то, что мусульманские симпатии Берке и его ориентация на мусульманские державы, должно быть, зародились уже в юности, в довольно раннее время. На этом заканчивается обзор исторических материалов, а то, что последует далее, очевидно, относится к области мусульманских легенд. От исторических фактов мы переходим к фактам легендарным.

Мусульманское сознание не довольствовалось тем обстоятельством, что Берке принял ислам будучи взрослым, и перенесло принятие ислама на его юность и даже детство. Джузджани снова предлагает нам интересные сведения. Он ссылается на людей, достойных доверия (tiqаt), которые сообщили, что Берке родился во время завоевания мусульманских стран. В другом месте Джузджани утверждает, что Берке родился в Китае или в Кипчакских землях или в Туркестане, когда его отец Джучи (Tüshi) завоевывал Хорезм, и войско находилось в землях саксинов, булгар и саклабов. В данном случае Джузджани или его информанты, пытаясь отнести рождение Берке ко времени монгольского завоевания Хорезма, грубо ошиблись. По сведениям ал-Муфадцаля, в 1264 г. Берке было 56 лет, так что он родился, скорее всего, в 1208 г., задолго до монгольского завоевания Хорезма в 1219–1221 гг. После рождения Берке — продолжает свое повествование Джузджани — его отец Джучи приказал передать ребенка мусульманской кормилице, чтобы она обрезала его пуповину и вскармливала его мусульманским молоком. Джучи поступил так, чтобы его сын стал мусульманином. Если этот рассказ верен — замечает Джузджани с легким налетом скепсиса — то пусть Аллах облегчит его страдания в аду.

В анонимном сочинении «Шаджарат ал-атрак» изложена близка версия этой легенды. «Берке-хан был мусульманин. В некоторых историях упоминается, что Берке-хан родился от матери уже мусульманином, так что в момент рождения, сколько ни хотели дать ему молоко, он не брал молоко своей матери, пока одна из женщин-мусульманок не дала ему молоко и не вскормила»[254]. Чудесные события в младенчестве будущего святого или героя характерны для агиографических сочинений. Мотив чудесного происшествия в момент вскармливания младенца часто встречается как в мусульманской, так и в христианской агиографии. Известный прототип этого мотива у тюрков обнаруживается в легенде об Огуз-кагане, эпонимическом герое огузских племен. Младенец Огуз отказывался брать материнскую грудь три дня и три ночи. Затем он явился матери во сне и сказал, что она сможет его кормить, если она искренне обратится в ислам{90}. Стоит отметить, что в варианте Джузджани положительным героем является не ребенок, а его отец, который удостаивается высших похвал, тогда как вариант, представленный в «Шаджарат ал-атрак», носит отчетливые следы влияния легенды об Огуз-кагане. Вообще говоря, это сочинение и в других отношениях несет печать тюркского фольклора, распространенного среди племен, живших на землях Джучидов.

Хотя в источниках содержатся противоречивые указания о времени обращения Берке, в то же время видим удивительное единодушие в том, что касается места этого события. Аз-Захаби, ал-Умари, ал-Калкашанди, ал-Джузджани, «Шаджарат ал-атрак» и Джамал ал-Карши единодушно утверждают, что Берке отправился в Бухару, чтобы встретиться с великим шейхом того времени Сайф-ад-дином ал-Бахарзи, учеником знаменитого Наджм-ад-дина Кубра[255]. Согласно аз-Захаби, Берке отправился в Бухару из Саксина близ Волги. Слова ал-Бахарзи произвели на Берке огромное впечатление, и он обратился в ислам. Ал-Калкашанди и ал-Джузджани утверждают, что Берке принял ислам из рук ал-Бахарзи{91}. В рассказе Абд ал-Гаффара Кирими Берке сначала приезжает в Сыгнак, так как он был вынужден бежать от своих родственников и эмиров, считавших его глупцом из-за его мусульманских симпатий{92}. На общем фоне выделяется Абу-л-Гази, поскольку он единственный, кто утверждает, что Берке познакомился с исламом в Сарайчике при помощи двух людей, пришедших из Бухары. Наконец, ал-Джузджани замечает, что в детстве Берке обучение Корану происходило в Ходженте, у одного из имамов этого города[256]. Как бы то ни было, считать ли туманные сообщения о Сыгнаке, Сарайчике и Ходженте исторически верными или нет, Бухара сыграла исключительную роль в обращении Берке. В двух серьезных источниках упоминается, что инициатором его обращения был ал-Бахарзи, и эти утверждения кажутся заслуживающими доверия. Ибн Халдун и Бадр-ад-дин ал-'Айни сообщают, что именно ал-Бахарзи первым послал одного из своих учеников к Берке с проповедью ислама, который хан и принял[257]. Последующая поездка Берке в Бухару, вероятно, явилась прямым следствием этой успешной проповеди. Что касается обстоятельств поездки Берке к ал-Бахарзи, до нас дошла смесь из легендарных фрагментов и достоверных исторических подробностей. После обращения Берке отправил ал-Бахарзи ярлык, в котором подтверждал право шейха на собственность. Повествование ал-'Айни содержит вымышленный диалог, призванный подчеркнуть аскетичность великого суфия. Посланник Берке передал ал-Бахарзи от своего господина верительную бирку (пайцзу). Бахарзи спросил: «Что это такое?» Тот ответил: «Это будет в руках шейха служить для охранения всякого, на ком оно будет находиться». Тогда шейх сказал: «Привяжи это к ослу и затем пошли его (осла) в степь; если оно охранит его от погибели (или волков?), то я приму его; но если оно не защитит его, то нет в нем никакого прока для меня», и отказался принять его. Услышав об отказе, Берке решил лично повидать шейха. Однако ал-Бахарзи подверг его новому испытанию, заставив прождать три дня перед воротами. Наконец, поддавшись на уговоры учеников, шейх согласился принять татарского князя. Далее в рассказе появляется следующий легендарный эпизод, указывающий на мистицизм ал-Бахарзи. Шейх был полностью скрыт под покрывалом и не раскрыл своего лица. Берке вложил ему в руки пищу, и тот съел ее. Тогда Берке повторил перед ним свой ислам и вернулся домой. Эти два рассказа дополняют друг друга. Я полагаю, что Берке мог питать симпатии к исламу с самого раннего возраста, но окончательное его обращение и переход в ислам, вероятно, связаны с Бухарой и Сайф-ад-дином ал-Бахарзи[258].

Скажем несколько слов об ученом шейхе ал-Бахарзи[259]. Он пришел, как показывает его нисба, из Бахарза в современном Афганистане. Он отправился в Хорезм, чтобы учиться у знаменитого мистика Наджм ад-дина Кубра, который позднее отправил его в качестве одного из своих заместителей (khalifas) в Бухару. Его пребывание в Хорезме дало повод для гордости хорезмийцам, ибо Абд ал-Гаффар Кирими, опиравшийся на хорезмийскую традицию, именует его Сайф-ад-дином Хорезми[260]. Ал-Умари и Ибн Халдун называют его Шамс ад-дином, что не подтверждается другими источниками, поэтому, вероятно, это ошибка двух этих авторов. В Бухаре Сайф-ад-дин ал-Бахарзи стал известнейшим суфием. Его слава дошла и до монгольских правителей. Соркуктани-беги, мать каана Мунке, как сообщают, поддерживала мусульманских имамов и шейхов, несмотря на то, что сама была христианкой. Она пожертвовала тысячу балышей на строительство медресе в Бухаре и назначила Сайф-ад-дина ал-Бахарзи мутавалли вакфа, приписанного к медресе. Эти события произошли не позднее 1252 г., года смерти Соркуктани-беги[261]. По сведениям самого надежного источника, Ашджар ва асмар Али-шаха Хорезми, этот выдающийся шейх ал-ислам умер 24 дулкада 659 г. хиджры (20 октября 1261 г.).

По-видимому, Сайф-ад-дин Бахарзи оказал на Берке чрезвычайно сильное влияние. По сведениям некоторых источников, он побудил Берке заявить о своих притязаниях на право наследования трона Золотой Орды и поддерживал его в этих устремлениях. Ибн Халдун, опираясь на утраченный труд Абу-л Фиды, утверждает, что Туда-Менгу, сын Бату (так!), был готов унаследовать престол, но вместо него ханом стал Берке. Затем мать Туда-Менгу обратилась к Хулагу, царствовавшему в Иране, но ее схватили и убили, вероятнее всего, сторонники Берке. Больше материала об этих событиях мы находим у ан-Нувайри. Он приводит имя жены Тогана (матери Туда-Менгу) — Боракшин и добавляет, что темники отказались признавать ханом ее сына. Тогда Боракшин написала письмо Хулагу, в котором предлагала трон Золотой Орды монгольскому правителю Ирана и Ирака. Передавая детали этого эпизода, ан-Нувайри излагает любопытный фрагмент монгольского фольклора. К письму Боракшин были приложены стрела без оперения и кафтан без пояса, что означало: в колчане не осталось стрел, а налучье осталось без лука; приходи, чтобы принять царство. От версии ан-Нувайри ненамного отличаются варианты, рассказанные Утемиш-хаджи и Абд ал-Гаффаром: беки Дешт-и Кипчака послали Хулагу-хану символические дары: ножны без сабли (у Абд ал-Гаффара сабля без ножен) и рубашку без ворота{93}. Точная интерпретация этих символов, несомненно, является интересной задачей для исследователей тюркского и монгольского фольклора, однако она не будет рассматриваться в рамках данной статьи. Достаточно сказать, что, по мнению П. Пелльо, смысл этих символов определенно связан с подчинением[262]. Если отвлечься от этих фольклорных мотивов, можно заметить, что в сообщениях источников много неясностей, и потому неудивительно, что Б. Шпулер сомневался в историчности этой традиции, полагая, что обращаться к Хулагу, который в то время как раз готовился захватить Багдад, было бы крайне неблагоразумно[263]. Единственный факт, за которым он признает историческую достоверность, заключается в том, что некая женщина по имени Боракшин сыграла важную роль в событиях, разворачивавшихся перед воцарением Берке. П. Пелльо также высказывал серьезные сомнения в подлинности этих сведений. С его точки зрения, на это указывают ошибочная генеалогия (Боракчин была главной женой не Тугана, а Бату), неприемлемая хронология (враждебность между Хулагу и Золотой Ордой вспыхнула только после захвата Багдада в 1258 г., соответственно, после воцарения Берке в 1257 г.) и легендарные детали. Таким образом, остается лишь сама фигура Боракчин, главной жены Бату, которая, возможно, играла ключевую роль в событиях после смерти Сартака в 1256 г. Должно быть, она поддержала Улагчи, своего сына (или внука), в борьбе за престол. Наши источники не дают никаких прямых указаний на обстоятельства, сопутствовавшие восшествию на престол Берке, но П. Пелльо, вероятно, был прав, предположив, что Берке не проявлял особой щепетильности в борьбе со своими соперниками, в данном случае, с вдовой Бату Боракчин и, возможно, с сыном или внуком Бату Улагчи. Хроника событий, предшествовавших и сопутствовавших воцарению Берке, окутана туманом; источники донесли лишь слабые воспоминания о вражде между партией Боракчин-Сартака-Улагчи и сторонниками Берке. По всей вероятности, вражда Хулагу и Берке неверно отнесена к слишком раннему периоду.

Все последующее, нужно признать, по большей части относится к области легенд. Два источника, оба с явными джучидскими симпатиями и ориентацией на Среднюю Азию, приписывают главную роль в этих событиях Сайф ад-дину Бахарзи, наставнику Берке в исламе, который якобы убедил своего ученика-Чингизида взойти на трон Дешт-и Кипчака. По сведениям «Шаджарат ал-атрак», Берке отправился воевать с Хулагу и сражаться за трон кипчакского ханства по прямому приказу великого шейха. Утемиш-хаджи и Абд ал-Гаффар Кирими красочно излагают версии диалога между Берке и Сайф ад-дином. Мусульманские симпатии и легендарный характер этих рассказов несомненны. Берке ведет себя как скромный верующий мусульманин; он плачет у ног Бахарзи и отказывается занимать трон, ссылаясь на пример Ибрахима Эдема, легендарной мусульманской фигуры, как и Будда, отказавшейся от трона и короны. Однако шейх убеждает его отправиться в путь, говоря, что единственной целью его царствования будет возвещение божественных тайн и чудес пророка Мухаммеда. Наконец, Берке соглашается и выступает против Хулагу. Шейх лично провожает его до местечка Кара-Куль под Бухарой, но, как подчеркивается, Берке следует за конным святым пешком. По словам Хаджи. Нийаза, на которого ссылается Утемиш-хаджи и вслед за ним Абд ал-Гаффар Кирими, Берке вернулся в кипчакские земли через Хорезм и Сарайчик с маленькой свитой из восьми человек. Этот астраханский сказитель, о котором больше ничего неизвестно, возможно, сохранил местную традицию, повествующую о пути Берке в Золотую Орду. С середины XIII в. самый известный международный караванный путь проходил через Хорезм — Сарайчик — Хаджи-Тархан (Астрахань). С другой стороны, нет прямых свидетельств, указывающих на существование Сарайчика и Хаджи-Тархана в XIII в. Золотая пора этих городов приходится на XIV–XV вв., поэтому нельзя исключать, что их упоминание в связи с возвращением Берке из Бухары является поздней традицией.

Несмотря на легендарный характер этих рассказов и их явную мусульманскую ориентацию, они несут в себе историческое зерно. Сайф-ад-дин Бахарзи имел большое влияние на Берке и поддержал его вступление на трон. Иметь правителя-мусульманина во главе Улуса Джучи было в интересах мусульманского духовенства Мавераннахра, тем более что в 1251 г., со вступлением Мунке на престол великого хана, Мавераннахр попал под власть ханов улуса Джучи. После захвата власти Мунке все взрослые сыновья и внуки Чагатая были казнены вследствие их заговора против Мунке, поэтому улус Чагатая, частью которого был Мавераннахр, был отдан в удел потомкам Джучи. Почти на десятилетие великая Монгольская империя оказалась в руках Толуидов и Джучидов, тогда как потомки Чагатая и Угедея на время лишились власти[264]. Именно на этот период приходится воцарение Берке (1257 г.), и, должно быть, оно было с радостью и энтузиазмом воспринято мусульманами Мавераннахра. Однако правление Берке в Бухаре оказалось недолговечным. В ходе мятежей, последовавших за смертью Мунке (1259 г.), сторонники Берке пали жертвой вражды между Ариг-Букой и Хубилаем, провозглашенных великими ханами. Алгу, внук Чагатая, со своим войском пришел в Бухару и перебил всех нукеров Берке и их сторонников. Его жертвой пал и сын Сайф-ад-дина Бахарзи Бурхан-ад-дин.

Мусульманское население Бухары было благодарно своему правителю-мусульманину Берке, который всегда милостиво относился к своим подданным-мусульманам. В сочинении Джузджани сохранились два заслуживающие внимания мусульманских предания, восходящих к свидетельствам очевидца и современника тех событий. Этим достойным доверия свидетелем был Саид Ашраф ад-дин, самаркандский торговец, который приехал в Дели в 657 г.х. (29 декабря 1258 — 17 декабря 1259 г.) и был радушно принят при дворе Насир-ад-дина Махмуд-шаха (1246–1265). Ашраф ад-дин был сыном саййида Джалал ад-дина Суфи, которому принадлежала ханака Нур ад-дина Слепого. Ашраф ад-дин сообщил две истории (хадиса) о мусульманстве Берке. Его рассказы близки по времени к описываемым событиям; он встречался с Джузджани в 1259 г., а сами события происходили между 1257 и 1259 гг. Следовательно, истории ученого саййида, полученные из первых рук, заслуживают особого внимания.

Первый рассказ Ашраф ад-дина переносит нас в Самарканд между 1257 и 1259 гг. В то время город был охвачен спорами и враждой между мусульманами и христианами-несторианами. Христианская община пожаловалась монгольскому начальнику на то, что молодой христианин принял ислам. Монголы попытались убедить его отречься, но юноша проявил упорство и принял мученическую смерть за ислам. Тогда мусульманская община, шокированная и встревоженная его смертью, решила записать свои показания и послала их ко двору Берке. Ашраф ад-дин был в составе делегации, которая одержала полную победу. Воины Берке отомстили самаркандским христианам, устроив резню в церкви. Это нанесло смертельный удар по несторианству в Самарканде, от которого христианская община уже не оправилась.

В другой истории Ашраф ад-дин рассказывает об отношениях между Сартаком и его дядей Берке. Этот рассказ носит яркую мусульманскую окраску и имеет вполне легендарный характер. Мусульманская традиция возводит вражду между Сартаком и Берке к христианству и мусульманству этих правителей. Возвращаясь от великого хана Мунке, который утвердил Сартака правителем Золотой Орды, Сартак не навестил своего дядю Берке под предлогом того, что встреча с мусульманином приносит неудачу христианам. Берке был огорчен и, проведя три ночи и три дня в молитвах и стенаниях, навлек на Сартака проклятие: Аллах поразил Сартака болезнью желудка, и тот вскоре умер. Единственное зерно исторической правды в этом рассказе заключается во враждебных отношениях Сартака и Берке, которые могли быть в лучшем случае окрашены, но уж никак не вызваны их религиозными предпочтениями. Антагонизм Сартака и Берке, вероятно, был известен широкому кругу современников, которые не особо верили в то, что Сартак умер естественной смертью. Армянин Киракос Гандзакеци передает те же слухи, вариант которых нашел отражение в пересказанном выше отрывке из труда Джузджани. Он утверждает, что Сартак был отравлен Берке и его братом Беркечером. Имеют ли эти обвинения современников в адрес Берке под собцй прочную основу или же являются клеветническими, в данный момент определить невозможно. Джузджани, чьи симпатии к Берке вне сомнений, зафиксировал вариант, в котором Берке имеет лишь косвенное отношение к смерти Сартака. Эта отретушированная и проникнутая мусульманским духом версия слухов, очевидно, должна была скрыть истинную роль Берке и отвести от него подозрения в причастности к смерти Сартака.

Обращение Берке в ислам было его личным выбором, обусловленным политическими и религиозными мотивами, но последствия этого поступка коснулись не только его одного. С 1257 г. он действовал уже не как частное лицо, а как важная политическая фигура, хан Золотой орды. Родственники и ближайшее окружение последовали его примеру, приняв религию пророка. Сообщают, что мусульманами стали два его брата: Тог-Тимур (по рассказу Абу-л-Гази) и Беркечер (по сообщению Киракоса Гандзакеци). Ислам приняла и его жена Чичек-хатун, которая приказала построить переносную шатровую мечеть, которую собирали каждый раз в местах стоянок. Это описание является интересным примером сочетания новой мусульманской и старой кочевнической практики. Согласно ал-Муфаддалю, эмиры Берке также стали мусульманами, и при каждом из них состоял муэдззин и имам. Более того, свои муэдззины и имамы были и у жен эмиров. Ислам приняла не только семья Берке и часть аристократии, но и значительное число его соплеменников, составлявших ядро его войска. Рукн-ад-дин Байбарс сообщает интересную подробность, касающуюся посольства Берке в Египет в 661 г.х. (1262–1263 гг.). Два татарских посла прибыли от Берке, чтобы объявить мамлюкскому двору об обращении их господина в ислам. В послании Берке, обращенном к мамлюкскому султану, содержался список с именами татарских семейств, принявших ислам, с перечислением по племенам и родам. При Берке появились и улемы с саййидами, которые начали проповедовать ислам в ханафитском изводе. Несмотря на некоторые преувеличения, которые допускают мусульманские источники относительно размеров влияние ислама в государстве Берке, невозможно отрицать сам факт. Воля монгольского хана открыла мусульманской идеологии и учреждениям дорогу в кипчакские степи.

Наконец, я хотел бы завершить статью замечанием общего характера. Я давно занимаюсь изучением различных аспектов истории Золотой Орды, и со временем у меня складывается все более ясное впечатление, что, несмотря на несколько монографий и необозримое множество статей, исследования в этой области находятся на начальной стадии. При попытке найти ответ на какой-либо конкретный вопрос, работы общего характера часто приводят к фиаско, а большая часть подробностей до сих пор окутана туманом. Особенно ощутимо отсутствие добротных критических изданий арабских, персидских и тюркских текстов. В своей статье я попытался осветить один из эпизодов истории Золотой Орды, и я убежден, что сотни подобных сюжетов еще ожидают достойного изучения. Только обладая такими исследованиями, опирающихся на историческую критику, можно задумываться о написании монографий по различным аспектам самого западного татарского государства — Золотой Орды.

Ислам и улус Джучи (Д. ДеВииз){94}

Политической структурой, в рамках которой разворачивались социальные и религиозные перемены, задействованные в «новой исламизации» западной части Внутренней Азии[265], был улус Джучи[266], который возник, по крайней мере, номинально, после того, как Чингис-хан роздал земли, завоеванные монголами, в удел своим сыновьям, уже в 1218 г., но который на самом деле оформился после похода 1236–1241 гг. в Восточную Европу{95}; в результате этого похода во главе с сыном Джучи Вату, были завоеваны государство булгар и русские княжества; монголы также покорили кочевников-кипчаков и продвинулись вглубь Центральной Европы. Подлинную организацию Золотой Орды обычно относят ко времени вслед за этими походами, то есть до смерти Бату в 653 г.х. (1255 г.).

Как и в случае с другими частями исламского мира, попавшими в XIII в. под власть монголов, монгольское завоевание поначалу нанесло серьезный удар по позициям ислама в западной части Внутренней Азии. Государство булгар было уничтожено, пусть его культурное наследие и сохранилось, а разрушение империи хорезмшахов — которая развивала интенсивные торговые и политические, а также культурные и религиозные связи между кочевниками-тюрками из Дешт-и Кипчак и городской мусульманской цивилизацией Центральной Азии[267] — устранило, пусть и временно, важный источник «исламизации» для западных степей. Было прервано и привычное течение жизни самих кочевников-тюрков, а их этническая идентичность подверглась переориентации в связи с административными переделами племен и территорий между монгольскими принцами крови, крупными военачальниками и ранними приверженцами; однако именно эти неурядицы, возможно, в конечном итоге способствовали возникновению социальных условий, в которых мог быть принят ислам, воспринятый как потенциальный объединяющий фактор для общественной идентичности и политической правопреемственности.

Отсутствие государственного покровительства исламским институтам не принесло большого ущерба позициям ислама в Золотой Орде, по сравнению с Ираном и Центральной Азией, возможно, потому что это покровительство здесь никогда не было столь глубоким и всеобъемлющим. Впрочем, в то же время монголами западной Внутренней Азии{96} живо интересовались европейские государства, готовые вступить с ними в союз против мусульман, а улус Джучи стал местом оживленной христианской миссионерской деятельности, которая не утихала и в XIV в.[268] Для Золотой Орды мы располагаем значительно меньшим количеством свидетельств буддистской активности; буддизм был серьезным соперником ислама в ильханском Иране, по крайней мере, в придворных кругах, однако у нас нет оснований полагать, что присутствие буддистов в улусе Джучи, подразумеваемое наличием там хорошо засвидетельствованной уйгурской прослойки, доставляло исламу какие-либо особые неприятности, сравнимые с теми, что причиняло христианство{97}.

Тем не менее, общий вес культурных и торговых связей между Золотой Ордой и различными частями мусульманского мира — от Хорезма до Кавказа и Ближнего Востока — способствовал тому, что именно здесь, раньше, чем в любой другой ветви Чингизидов, со вступлением на престол Берке в 1257 г. произошло первое «царское обращение» в ислам. С этих пор монетным чеканом и дипломатией Золотая Орда обозначила свою принадлежность к мусульманскому миру, несмотря на «необращенный» статус большинства преемников Берке вплоть до Узбек-хана.

Обращение Берке привлекло относительно больше внимания, чем обращение Узбека, вероятнее всего, потому что Берке был первым Чингизидом, о котором мы знаем, что он принял ислам, и, несомненно, стал первым монгольским ханом{98}, который правил как мусульманский монарх. Нам нет нужды вдаваться в рассмотрение вопросов, когда и как Берке стал мусульманином[269]; отметим лишь почти единодушное мнение, что важнейшую роль в этих событиях сыграл бухарский суфийский шейх Сейф-ад-дин Бахарзи[270], а также раннее свидетельство современника Берке, историка Джузджани, о том, что Берке начал обучаться исламу еще в раннем детстве. Слова Вильгельма де Рубрука часто цитируют в подтверждение того, что обращение Берке определенно предшествовало его восшествию на престол, в противовес мамлюкским источникам, которые, по-видимому, по крайней мере, предполагают, что обращение сопровождало его приход к власти. Вероятнее всего, на самом деле здесь нет никаких разногласий, поскольку послания Берке, отправленные в Египет, несомненно, имели двойную цель: возвестить о его воцарении и провозгласить его приверженность исламу, тем самым подразумевая политические и дипломатические перемены.

Воздействие принятия религии Берке на его правление было, по-видимому, достаточно существенным. Не впадая в переоценку религиозной подоплеки его вражды с Хулагу, которая привела к затяжной борьбе за Кавказ между ильханами и правителями улуса Джучи, тем не менее, вряд ли можно отрицать, что разграбление, которому Хулагу подверг Багдад, вызвало раздражение у Берке и обострило нарастающее напряжение между двумя монгольскими государствами. Конечно, нам сложно оценить, насколько «подлинным» было принятие ислама, однако арабские источники сообщают, что вслед за Берке мусульманами стало «большинство его народа» и «большая часть его войска»[271], а в одном из важных отчетов, приводимых в труде ал-Муфаддала, говорится, что эмиры Берке обратились в ислам и при каждом из них на службе состояли му'аззин, и имам[272]. В подробном отчете Рукн ад-дина Байбарса цитируется письмо от нового хана, в котором перечисляются «татарские» дома, принявшие ислам, и приводятся имена родственников и эмиров Берке, ставших мусульманами[273]. Известная история, впервые рассказанная ан-Нувайри, повествует о том, что жена Берке, Чичек-хатун (Jijak-khätün), также перешла в ислам и возила шатровую мечеть для своей свиты[274]; а один знаменитый ханафитский факих, по некоторым сведениям, посвятил хану Берке трактат{99}. Ислам Берке продолжал играть роль в дипломатических отношениях с мамлюкским двором; в этом плане, несомненно, показательно сообщение о том, что по заданию одного из таких посольств, были отправлены гонцы в Мекку и Медину, с приказанием, чтобы там молились за Берке[275].

В связи с Берке для нас более интересен тот факт, что легендарные рассказы, повествующие о его обращении, начали ходить, очевидно, вскоре после его восшествия на престол. Самый ранний отголосок этих легенд мы находим в рассказах, вошедших в «Табакат-и Насири» Джузджани (около 1260 г.)[276], включая сообщение о том, что новорожденный Берке вскармливался, по указанию его отца, кормилицей-мусульманкой, чтобы сделать из него истинного мусульманина{100}. Ко времени написания «Шаджарат ал-атрак» («Родословие тюрок»), многие сведения в котором восходят к источникам середины XV в., этот сюжет претерпел некоторые изменения: младенец Берке отказался от молока родной матери, пока к нему не приставили кормилицу-мусульманку; этот же вариант представлен в сочинении Утемиш-хаджи (XVI в.), где содержится рассказ об обращении Берке, имеющий для нас первостепенную важность[277]. Как было отмечено[278], мотив отказа от молока не-мусульманки имеет разительное сходство с рассказом из «исламизированного» «Огуз-наме», известного по трудам Рашид-ад-дина{101}, Абу-л-Гази и другим историческим сочинениям, в котором младенец Огуз-хан отказывается от материнского молока, пока она не соглашается принять ислам. Таким образом, мы видим, что сюжеты, ассоциируемые с такими легендарными героями, как Огуз-хан, были уже перенесены на Берке как на «первого обращенного» в ислам из монгольских правителей[279].

Сходным образом, среди «легендарных» рассказов, возникших вокруг обращения Берке, мы находим сведения о его связи с суфийским шейхом Сейф ад-дином Бахарзи; в частности, Бахарзи фигурирует в искусно выполненном легендарном эпизоде об обращении и восшествии Берке на престол в труде Утемиш-хаджи[280]; его роль также подчеркивается, с соответствующими агиографическими диалогами и мотивами, в арабских исторических сочинениях Ибн Халдуна и ал-Айни[281]. Таким образом, повествовательные отражения событий, связанных с обращением Берке, начиная с пост-монгольской эпохи, являются важными примерами устойчивой парадигмы царского обращения, которая приписывает главную роль в обращении хана суфийскому шейху; сколь бы важным ни было влияние Бахарзи, при дворе Золотой Орды чаще отмечалось присутствие правоведов и богословов, чем дервишей, и вполне возможно, что роль суфиев в «царском обращении», о которой сообщают поздние источники, несколько преувеличена и отражает социальное положение суфиев во время написания этих источников, а не в ту эпоху, когда произошло обращение Берке. Тем не менее, кажется вполне вероятным, что суфийские шейхи действительно играли все более важную роль в исламизации западной Внутренней Азии, оказавшейся под властью монголов, и обращение Берке дает нам, вероятно, самый ранний пример подлинной роли суфиев, как и литературной обработки этой истории.

Меньше внимания уделяют рассказу об обращении в ислам второго преемника Берке Туда-Менгу (1280–1287), что содержится в ряде исторических трудов, где уже говорилось об обращении Берке. В труде «Ташриф ал-аййам ва-л-'усур фи сират ал-Малик ал-Мансур» («Прославление дней и веков по жизнеописанию ал-Малика ал-Мансура»), биографии мамлюкского султана Калавуна, приписываемой историку Ибн 'Абд аз-Захиру (ум. 692/1292–1293 гг.), мы находим самое раннее сообщение об обращении Туда-Менгу[282], которое в развернутом виде представлено во всемирной истории «Зубдат ал-фикра фи та'рих ал-хиджра» («Сливки размышления по части летописания хиджры») Рукн-ад-дина Байбарса ал-Мансури (ум. 725 г.х./1325 г.), чиновника высокого ранга при ал-Малике ал-Насире и авторитетного источника по истории Золотой Орды[283]; на ее основе этот рассказ воспроизведен в энциклопедическом труде ан-Нувайри (ум. 732 или 733 г.х. /1331–1333 гг.)[284] и летописи Ибн ал-Фурата (ум. 807 г.х./1404–1405 гг.)[285]. В этих известиях говорится о прибытии в 682 г.х./1283–1284 гг. посольства, известившего о принятии ислама Туда-Менгу, который вступил на «трон Берке»; посольство состояло из двух кипчакских правоведов (fuqaha al-Qifjaq): это были Маджд-ад-дин Ата (очевидно, отражение тюркского почетного прозвища ата «отец») и Нур-ад-дин; они привезли с собой письмо, написанное «по-монгольски». Когда письмо перевели, выяснилось, что оно содержит сообщение о воцарении хана и «вступлении» (dukhul) его в веру ислама; далее в нем возвещалось, что хан установил законы мусульманские, и, кроме того, он просил мамлюкского султана посодействовать их паломничеству в Мекку. Далее послы передали требование хана, чтобы султан прислал ему знамена, подобающие халифу и султану, под которыми он мог бы сражаться против врагов ислама.

О последствиях этого заявления об обращении в ислам, которое, очевидно, подразумевало и официальное «установление» ислама, больше ничего не известно. Насколько мы знаем, Туда-Менгу так и не стал ассоциироваться с исламизацией, возможно, не столько из-за относительной краткости своего правления (семь лет), сколько из-за междоусобиц, которые вспыхнули после его смерти. Возможно, в этих неурядицах играли свою роль и исламские симпатии, и в любом случае, просьба, переданная кипчакскими факихами, прислать мусульманские религиозно-политические символы, чтобы использовать их в борьбе с «врагами религии», подразумевает, что религиозные вопросы и в целом напряжение между сторонниками и противниками исламизации уже имели немалое значение в противостоянии приверженцев и противников Туда-Менгу.

Таким образом, сообщения об обращении этого хана свидетельствуют о существовании еще не разрешенных конфликтов внутри улуса Джучи, проистекавших из первоначального решения Берке объявить себя приверженцем исламизации, какие бы последствия ни повлекло за собой это решение. Ибо, по всей видимости, обращение Берке ознаменовало собой наступление периода напряженности между растущими силами, стремившимися к «официальной» исламизации, с одной стороны, и приверженцами местных традиций; эта напряженность, несомненно, часто использовалась в политической борьбе за престол между соперниками, а также между этими претендентами и главными племенными вождями и «военачальниками». Несомненно, оправданно предположение, что принятие ислама часто вдохновлялось или обусловливалось надеждой на достижение преимущества (вероятно, в международных отношениях, но также и во внутренних делах) в подобных междоусобицах; в конце концов, именно такую ситуацию рисуют большинство рассказов об «окончательном» принятии ислама в Золотой Орде при Узбеке, как мы увидим ниже.

В отношении этой вражды и ее политической подоплеки показателен пример знаменитого Ногая, могущественного вельможи, который служил при Берке главным военачальником и поддержка которого имела решающее значение при вступлении на престол всех последующих ханов вплоть до Токты, предшественника Узбека. Уже Рашид-ад-дин, писавший при жизни этого хана, изображает вражду между Токтой и его бывшим наставником Ногаем, подпитываемую религиозными разногласиями. На самом деле, религиозные конфликты, нередкие в улусе Джучи того времени, можно проиллюстрировать на примере семьи самого Ногая. Согласно францисканскому источнику, в Крыму в 1286 или 1287 г. была крещена некая «Яйлак», которую отождествляют с женой Ногая. Она обратилась в христианство после посещения францисканского монастыря в Солхате[286]. Однако сам Ногай, очевидно, принял ислам; вскоре после смерти Берке, в 669 г.х./1270–1271 г. Ногай отправил письмо мамлюкскому султану ал-Малику аз-Захиру, заявляя о своей верности новой религии и, по-видимому, стремясь заручиться поддержкой правителя Египта[287]. Несомненно, в этом мы должны видеть косвенное обращение Ногая к «происламской» партии в улусе Джучи, которую, несомненно, активно обхаживал Берке, и которая сохраняла свою силу и во второй половине XIII века. По сведениям Рашид-ад-дина о падении Ногая, тесть Токты, глава племени кунгиратов Салджидай-гургэн, владения которого располагались близ Хорезма, сватал за своего сына дочь Ногая{102}, но после того, как договоренность о браке была достигнута, невеста перешла в ислам; однако ее муж был «уйгуром», что скорее всего указывает на буддистские симпатии (поскольку племя, к которому он принадлежал, уже было названо — кунгират), и плохо обращался с дочерью Ногая, вынудив того пожаловаться Токте. Хан отказал Ногаю в требовании удовлетворения от Салджидая и его сына, и этот конфликт вылился в открытое военное противостояние, закончившееся поражением и смертью Ногая в 1299 г.[288]

Это объяснение вражды между Ногаем и его бывшим подопечным, конечно, оставляет без внимания прочие политические и военные расчеты, а также конфликты, проистекающие из родового, племенного и регионального соперничества; тем не менее, рассказ Рашид-ад-дина показывает вероятность того, что выражения политических антипатий уже могли быть формализованы и узаконены в глазах определенного круга лиц в терминах религиозных различий.

Если напряженные отношения между мусульманами при дворе и среди членов правящей династии, с одной стороны, и приверженцами монгольских традиций, с другой, продолжались и после царствования Берке, то, по-видимому, значение обращения Берке для Золотой Орды получило определенное признание. Поздние мусульманские историки часто называют улус Джучи державой Берке, говоря, например, о владельцах «трона Берке» спустя долгое время после его смерти; еще более показательно то, что географический термин Дешт-и Кипчак (то есть, Кипчакская степь), обычно использовавшийся мусульманскими историками и географами как синонимическое обозначение улуса Джучи, иногда заменялся термином «Дешт-и Берке», строившимся на игре слов, приравнивавшей монгольское имя «Берке» к арабскому слову барака («благословение», «духовная благодать»), писавшегося точно так же.

Впрочем, не совсем ясно, до какой степени это наименование отражает взгляды ученых сторонних наблюдателей, а не внутреннюю оценку значения Берке; несомненно, в господствующей «внутриордынской» традиции, насколько мы ее знаем, Берке был оттеснен на второй план Узбеком; и в самом деле, источник, который содержит главное повествование об обращении, сочинение Утемиш-хаджи, занимает уникальное место среди источников, отражающих местные традиции, изображая всеобщее «отступничество» вслед за обращением Берке, которое потребовало обращения Узбека в качестве решающего события в исламизации Золотой Орды.

Глава 9.

Чеканил ли Берке монеты с титулом «Падишах ислама»?

В летописи сирийского историка XIV в. аз-Захаби имеются краткие заметки о Золотой Орде. Со ссылкой на Кутб-ад-дина, он пишет следующее: «Берке был расположен к мусульманам; у него [были] большие войска и государство, превосходившее царство Хулаку в некоторых отношениях. Он уважал ученых и благочестивых, которым у него [оказывался] почет. Одной из главных причин возникновения войны, произошедшей между ним и Хулаку, было умерщвление [последним] халифа. Он (Берке) был расположен к государю Египетскому, величал послов его и оказывал им почет. Отправились к нему [однажды] множество людей из Хиджаза; он принял их и оказал им чрезвычайный почет. Он и большая часть войска его сделались мусульманами. Мечети свои, состоящие из шатров, они возят с собой. Есть у них имамы и му'аззины, и совершаются у них [все] пять молитв [мусульманских]» (Сборник материалов. Т. I. С. 165).

Соответствует ли имперским структурам повседневности картина, нарисованная аз-Захаби? Куда исчезло мусульманское войско после смерти Берке? И как объяснить, что такой могущественный правитель как Берке, имея мусульманскую армию, не чеканил монет с мусульманским символом веры? Собственно, Берке вообще никаких монет не выпускал от своего имени. В это время монеты чеканились только от имени каана. Берке следовал имперским предписаниям и чтил Ясу. Прием каких бы то ни было послов, равно как и покровительство мусульманам, не являются чем то особенным для монгольской политики.

Тем не менее, крымский анонимный чекан был приписан Берке. Тамга на монете считалась тамгой Берке. На обратной стороне монеты был титул:

 

Падшах ал-ислам нусрат ад-дунйа ва-д-дин

Падишах ислама победа мира и веры

Мог ли этот титул принадлежать Берке, — задает вопрос П. Н. Петров, и предлагает доводы в защиту своего предположения. Из них я приведу только третий и пятый по счету: «Персидский титул падшах не редко использовался Хулагуидами. Титул падшах ал-ислам имел мусульманин Газан-хан, до него титул падшах 'алия (просвещенный) по монетным данным был у Ильханов: Абаги, Ахмада, Кейхату. Можно лишь предполагать, что титул падшах, встречаемый иногда на монетах с именем Хулагу, также принадлежал этому ильхану, а не его вассалу, чеканившему монету. У Аргуна встречен персидский титул — падшах 'адил{103}. То есть, сам титул "падишах" использовался и мусульманскими (Ахмад) и не мусульманскими ханами (Абага, Аргун), но титул падшах ал-ислам характерен только для правителей мусульман. <…> Берке был мусульманином, принявшим ислам в Бухаре от суфийского шейха кубравийского толка Сайф ад-дина Бахарзи. Если же учесть действия Берке по возведению на престол Халифа ал-Хакима в Алеппо в период, когда войско Хулагу захватило Багдад, то возможность появления такого мусульманского титула и лакаба у мусульманина Берке перестает вызывать удивление. Мало того, их помещение на монеты могло носить явно выраженный антиильханский политико-религиозный характер»[289].

М. Г. Крамаровский на основании анонимных дирхемов с тамгой Берке размышляет о формировании исламской общины Солхата-Крыма. «На трех вариантах йармаков, битых Берке (1255–1265) в Крыму, хан присваивает себе титул "Падишах/ислама, защита/Мира и Веры". В Крыму недавно обнаружена и фракция (¼ часть) основного серебряного номинала середины XIII в. с титулом и тамгой Берке с легендой на аверсе: "Защитник/мира и/веры"; йармак отчеканен монетным двором Крыма. Надписи благочестивого содержания повсеместно декларировали основной догмат ислама — исповедание единобожия и поддерживали авторитет хана в мусульманской среде. По-видимому, время около середины XIII в., когда в Солхате монетный двор "Крым" чеканит серебряный дирхем от имени Берке с титулом "Падишах ислама, защита Мира и Веры", и есть начальный период жизни исламской общины города: без опоры на общину чеканка дирхема с символом веры едва ли возможна. Очевидно, исламская община уже в 1260-е гг. сформировалась настолько, что готова была принять, отстаивать и следовать за символом веры первого лица, если даже и решение о чеканке дирхема принималось не в Солхате»[290].

На сегодняшний день существует новая интерпретация этих монет. Тамга, ранее приписываемая Берке с опорой только на анонимную легенду, принадлежит, как показало изучение монетных находок, сделанных в районе Дженда (Сырдарья), Уран-Тимуру, сыну Тукай-Тимура, внуку Джучи, правнуку Чингиз-хана. Если разъяснение Е. Ю. Гончарова принимается, то единственное свидетельство о мусульманстве Берке, независимое от сирийских и египетских хроник, утрачивает основания. Отсюда следуют далеко идущие выводы. Мусульманская община Крыма готова была наградить пышным титулом «Падишах ислама» любого Чингизида, дабы продемонстрировать ему всю глубину своей лояльности. За комлиментарностью скрыт политический расчет.

«Стремявидная» тамга — тамга Берке? (Е. Ю. Гончаров)

У Джучи, старшего сына Чингиз-хана, было четырнадцать сыновей. Согласно кочевой традиции все они должны были иметь тамги, как личные, так и родовые. В российской историографии хорошо изучены только тамги потомков Бату, менее изучены тамги потомков Шибана. Знаки же других одиннадцати сыновей Джучи остались без внимания.

При знакомстве с находками восточных монет (из частных коллекций) на городище Джан-кала, находящегося недалеко от берега р. Кувандарья (Кызылординская область, Казахстан), мною были выявлены несколько экземпляров пулов нового типа, чеканенных в г. Дженд (рис. 1).

Аверс — двойной линейный ободок

  Чеканка Дженда

Реверс — ободки те же

  Высочайшее спокойствие вечно

Обратим внимание на так называемую «стремявидную» тамгу и легенду на другой стороне пула.

Рис. 1.

Тамга такого вида хорошо известна исследователям. До сих пор она встречалась на серебряных и медных денежных знаках, чеканенных на монетном дворе Крым. На дирхемах{104} тамга сопровождается легендой с титулом «Падишах ал-ислам нусрат ад-дунья ва ад-дин» — «Падишах ислама, защитник мира и веры». Впервые они опубликованы в 1905 г. А. К. Марковым[291], а в 1964 г. С. А. Янина идентифицировала «стремявидную» тамгу как знак правителя Улуса Джучидов Берке (656–665/1256–1266 гг.)[292]. Такая персонификация опиралась на анализ титула. При этом кольцевая легенда, помещенная на стороне с тамгой, до сих пор остается непрочитанной (рис. 2).