Золотая Орда. Между Ясой и Кораном. Начало конфликта

Рис. 2.

Идентификация правителя-эмитента, предложенная С. А. Яниной, стала общепринятой и утвердилась в историографии[293]. Новые нумизматические материалы позволяют пересмотреть вопросы: когда и кем чеканены дирхемы и пулы с тамгой такой формы.

П. Н. Петров, изучавший клад дирхемов XIII в. из Хорезма, пришел к выводу о появлении двуногой тамги (так называемой «тамги Дома Бату») в 660-х г.х., при хане Менгу-Тимуре (665–681/1266–1282 гг.); отсюда следует, что двуногая тамга является знаком Менгу-Тимура, а не Бату[294]. С этим заключением следует согласиться. Подтверждают его и монеты Крыма (665 г.х.) и Дженда (667 г.х.)[295] на которых помещена такая тамга. Неизвестно более ранних монет, имеющих выраженные признаки для атрибуции их как джучидских. Замечу только, что самые ранние датированные монеты с тамгой Менгу-Тимура чеканены в Сарае в 671, а в Булгаре в 673 гг.х. Каких-либо критериев для датировки других эмиссий этих дворов (имеющих двуногую тамгу, но не имеющих даты) годами раннее 665 г.х. у нас нет.

Использование других тамг, великих каанов Менгу (649–658 гг.х./1251–1260 гг.) и Ариг-Буги (658–662 гг.х./1260–1264 гг.) известно (в пределах территорий вошедших чуть позже в Золотую Орду[296]) в Булгаре. Тамга каана Гуюка (644–647 г.х./1246–1250 гг.) чеканилась на дирхемах[297], находимых также в Приаралье. Имя Менгу есть на серебряных денежных знаках Хорезма и Булгара (вместе с тамгой), а Ариг-Буги (с его же тамгой) — только Булгара. Анализ монетного материала джучидских улусов (Крыма, Булгара, Сарая, Хорезма, Дженда) позволяет утверждать, что до Менгу-Тимура собственно джучидского чекана не было, а выпуски монет маркировались тамгами или именами каанов, чья администрация находилась в Каракоруме. Такой же ситуация была и в Чагатайском улусе. Чагатайская тамга (одна, без сопровождения угедеидской) появляется на дирхемах хана Борака, чеканенных в Алмалыке в 668 г.х.[298] Появление тамг на джучидских и чагатаидских монетах в первой половине 660-х гг.х. было следствием разрушительных событий в Еке Монгол улус. Весной 1269 г. на берегу р. Талас состоялся курултай, на котором было создано в Средней Азии полностью независимое от великого хана государство под владычеством Хайду. Интересы Менгу-Тимур на курултае представлял его двоюродный дед Беркечар, возглавлявший крупное военное соединение, отправленное в помощь Кайду[299]. И именно в этом году на серебряных монетах пограничного Дженда появляется двуногая тамга Менгу-Тимура. Хотя в письменных источниках прямо не говорится о выходе Улуса Джучи из некогда единой империи, но события 1250–1260 гг., появление тамг местных владетелей, решения Таласского курултая, позволяют считать, что в течении 665–667 гг.х. этот улус также стал самостоятельным государством. Двуногая тамга Менгу-Тимура обрела статус «главной, великой тамгой», как она отмечена на монетах, чеканенных в Булгаре[300].

Таким образом, предшествующая атрибуция «стремявидной» тамги как знака джучида Берке, основанная на анализе титула на безымянной монетной легенде, ставится под сомнение выявленной датой начала джучидской чеканки и находкой джендских пулов. Если эта тамга принимается за джучидскую{105}, то чеканка монет с ней началась с 665 г.х., то есть после смерти Берке. Именно с этого времени в Улусе Джучидов появляются знаки местных правителей. Считать же «стремявидную» тамгу каанской и датировать монеты раннее указанной даты не позволяют известные тамги каанов, имеющие другие формы.

Легенды джендских пулов также свидетельствуют о чеканке их во второй половине XIII в. Легенда на фарси «Высочайшее спокойствие вечно» характерна для группы монетных девизов, читаемых на пулах Крыма и дирхемах Булгара. На медных монетах Крыма имеются следующие персоязычные «девизы»:

— «Счастье и успех»

— «Твое благополучие да будет вечным»

— «Счастье да будет непреходящим»[301]

Эти легенды не имеют аналогий в мусульманской нумизматике домонгольского и раннемонгольского (до конца XIII в.) периода. Проверка сочетаемости их с датами, тамгами, анализ художественного оформления показывают, что самым вероятным периодом для эмиссии подобных монет являются годы правления золотоордынских ханов Менгу-Тимура, Туда-Менгу, Тулабуги, то есть с 665 по 690 гг.х. По содержанию легенды джучидских монет близки к девизам правлений китайских императоров (няньхао), также помещавшимся на монетах. Можно говорить и о влиянии буддийских и даосских доктрин[302]. Появление на джучидских монетах девизов, аналогичных китайским няньхао, скорее закономерность, чем случайное совпадение. Они зафиксированы почти на двух десятках монетных типов, чеканенных в двух улусах государства. В их число входят теперь и пулы Дженда, третьего улуса.

Оформление джендских пулов близко к оформлению крымских: на одной стороне тамга и указание места чеканки; на другой только девиз. Разница в расположении элементов легенды. На крымских пулах указание на место чеканки расположено обычно по сторонам тамги, на джендских — под ней. В джучидской нумизматике только на крымских и джендских медных монетах использовано отглагольное существительное бисиккат (чеканка)[303]. Особо выделю, что как и в Крыму, в Дженде «девиз» чеканится на пулах как со «стремя-видной» тамгой, так позже и без нее. Серебряные же монеты обоих дворов имеют другое оформление и формуляры легенд. Очевидно, что оформление денежных знаков, выпущенных в столь удаленных друг от друга дворах, подчинялось сходным принципам.

Таким образом, наблюдения и сравнения показывают, что известные нам три типа монет со «стремявидной» тамгой (один серебряный и два медных) выпущены после 665 г.х. и к джучиду Берке отношения не имеют. Тем не менее, «родственность» их очевидна и подтверждается наличием тамги одного типа. Каково их происхождение?

Несмотря на надежные сообщения источников о разделе земель западнее р. Иртыш между сыновьями Джучи, прежде всего Бату, Орду-ичена и Шибана, границы их улусов были условными. При необходимости, правитель Улуса Джучи мог наделить (и наделял!) оглана из одного семейного клана владениями на территории другой семьи. Примером тому может быть наделение Шибанидов владениями в Крыму, которое было произведено Берке[304]. Напомню, что коренные юрты Шибана находились на восток от р. Урал, до Сырдарьи, севернее и северо-восточнее Аральского моря. После избрания Менгу-Тимура в 665 г.х. вилайеты Крым и Кафа были переданы Уран-Тимуру[305], сыну Тука-Тимура, тринадцатого сына Джучи.

История восточного Приаралья этого времени в письменных источниках не отражена. Джамаль Карши, побывавший в Дженде в 1270-х гг., оставил исторически малоинформативную заметку об этом городе (Джамал ал-Карши, с. 156). В течение следующих ста лет, до рубежа шестого и седьмого десятилетий XIV в., отсутствуют каких-либо надежные сведения по истории и сюзеренным владениям в нижнем течении Сырдарьи. В это время власть в Сыгнаке захватил тукатимурид Мубарек-ходжа. После него в 1370-х гг. правит его родственник выдающийся Урус-хан. А в 1379 г. у потомков последнего город и область отнимает Токтамыш, также из рода Тука-Тимура. Чем объяснить такую настойчивость тукайтимуридов из разных колен к подчинению себе Сыгнакского вилайета? По-видимому, тем, что у них были права на владения этой территорией. Насколько обширным было это владение, и в какие годы вилайет находился под тамгой тукайтимуридов сказать трудно{106}. Фактически, для реконструкции исторических событий у нас есть «стремявидная» тамга и фрагментарные сообщения письменных источников.

Поскольку тамги на монетах Улуса Джучи, как самостоятельного государства, появляются, как уже сказано, только в 665 г.х., то датировать крымские дирхемы и пулы со «стремявидной» тамгой годами правления Берке, у нас нет оснований. Напомню, что при Берке Крымским улусом управляли наместники из рода Шибана. В 665 г.х. Менгу-Тимур приходит к власти и передает Крым тукатимуриду Уран-Тимуру. И тогда же начинается чеканка датированных дирхемов с двуногой тамгой Менгу-Тимура. Часть этих дирхемов перечеканена из серебряных монет со «стремявидной» тамгой, что указывает на их хронологическую близость и, вероятно, последовательность эмиссий, но не отвечает на вопрос о том, сколько лет чеканились монеты с датой «665». Ведь смена типа и даты произошла только в 673 г.х.[306] Количество известных монет и штемпельных разновидностей[307] позволяет предполагать, что они чеканились не один, 665, год, но эмиссия была более продолжительна. Это значит, что перечеканка ранних монет велась несколько лет[308]. В течение этого срока могли быть выпущены и дирхемы со «стремявидной» тамгой.

Во второй половине шестидесятых годов XIII в. власть над Крымским улусом принадлежала двум джучидам. Это батуид Менгу-Тимур, чья двуногая тамга хорошо известна, и тукатимурид Уран-Тимур, чья тамга до сих пор была нам незнакома. Следует полагать, что «стремявидная» тамга могла принадлежать только последнему, ибо других чингизидов, имевших право помещения тамги в Крыму в это время не было.

Но возможна ли чеканка монет с двумя разными тамгами в пределах одного улуса? Возможна. В нумизматике Чагатайского улуса есть примеры, когда разные тамги, угедеида Кайду и чагатаидов, чеканились на монетах разных городов одного улуса в годы правления названного хана[309]. Потомок старшего рода каана Угедея, Кайду, назначал наместников из чагатаидов в разные области государства и те выпускали денежные знаки со своей тамгой. Эти монеты были анонимными, как и дирхемы и пулы со «стремявидной» тамгой. В Улусе Джучи во второй половине 680-х гг.х. в Крыму, Булгаре, Хорезме, Сарае выпускались монеты с тамгами разных видов, в том числе с совершенно отличной от двуногих тамг «трехногой тамгой с ушками у головки». Существует предположение, что это знак батуида Кунчека, сына Тарбу, брата хана Тулабуги[310].

Таким образом, с большой степенью вероятности можно полагать, что во второй половине шестидесятых годов XIII в. в Крыму чеканятся и обращаются именные с двуногой тамгой дирхемы батуида Менгу-Тимура, правителя Улуса Джучи, и анонимные дирхемы и пулы со «стремявидной» тамгой тукатимурида Уран-Тимура. Одновременно Уран-Тимура или его родственнику подчинялся Джендский улус, где в этот же период (согласно анализу легенды на одной из сторон) выпускаются пулы с тамгой такого же типа.

Часть 3.

Халиф ан-Насир ли-д-Дин и Чингис-хан

Монгольский вызов породил в разных культурах серию фантомов, которые сегодня воспринимаются как отражения неких реалий Монгольской империи. Загадочно выглядит государственный культ поклонения статуе Чингис-хана, о котором сообщают только чужестранцы[311]. Пожалуй, самым любопытным из фантомов является выпуск золотых динаров в Газне в 1221 г. с легендой: «ал-Хакан/справедливый/великий/Чингиз хан». Это произошло в разгар войны с хорезмшахом. Сам Чингис-хан, скорее всего, не имел отношения к выпуску этих монет. На обратной стороне динаров значилось имя багдадского халифа ан-Насира: «нет Бога кроме Аллаха/Мухаммад посланник Аллаха/ан-Насир ад-дин Аллах/повелитель правоверных». Несет ли этот чекан религиозную составляющую? С позиции монголов, которые, видимо, не инициировали этот чекан, вопрос лишен содержания. С позиции мусульман, поместивших на монете имя Чингис-хана, это была демонстрация лояльности, а имя халифа размещалось в полном соответствии с мусульманским законом. Необычным выглядит сочетание имен.

Халиф ан-Насир, страшась хорезмшаха, когда тот вознамерился захватить Багдад в 1217 г., подстрекал монголов к нападению. На это обстоятельство Ибн ал-Асир сначала намекает, а в другом месте говорит яснее: «И если правда то, что приписывают ему (халифу ан-Насиру) аджамы (неарабы), а именно, что он побудил татар напасть на мусульманские страны и что с этой целью он посылал к ним людей, то он совершил деяние, которое превосходит великие преступления»[312].

Современник событий епископ Акры Жак де Витри сообщает, что халиф ан-Насир отправил послов к «царю Давиду», который под влиянием послов халифа начал войну с хорезмшахом[313].

В символическом плане действия двух фигур — монгольского хана и халифа были направлены на устранение хаоса, который воплощала фигура хорезмшаха. Эта странная на первый взгляд гипотеза имеет документальное подтверждение. Известны золотые динары, на одной стороне которых читается титул «Чингиз-хан», на другой — имя халифа ан-Насира. Кто и с какой целью чеканил такие монеты? Известны золотые динары с титулом "Чингиз-хан", битые в Газне, Самарканде, Бухаре.

Газна, 618 г.х., вес 2,23 г.

Л.с. В поле: ал-хакан/ал-адил/ал-а'зам/Чингиз хан. т. е.

ал-Хакан (Хан ханов)/справедливый/великий/Чингиз хан

Круговая легенда — выпускные сведения, сохраняется, как правило, фрагментарно.

О.с. В поле — калима и имя багдадского халифа ан-Насира:

нет Бога кроме Аллаха/Мухаммад посланник Аллаха/ан-Насир ад-Дин Аллах/повелитель правоверных

Круговая легенда, как правило, видна фрагментарно — Коран IX, 33.

Бухара, [6]20 г.х.

Л.с. В поле: Чингиз хан/справедливый/великий.

Круговая легенда — выпускные данные фрагментарно.

О.с. В поле: Бухара/Нет Бога кроме/Аллаха Мухаммад/посланник Аллаха.

Круговая — неясно.

Комбинация имени монгольского хана и халифа мне кажется знаменательной, поскольку удостоверяет признание новой ситуации. Чингис-хан назван высшим правителем, при этом и речи не могло идти о подтверждении властных полномочий Чингис-хана аббасидским халифом. Для мусульманского сознания фигура халифа воплощала духовную власть, а фигура монгольского хана — светскую. Парадокс в том, что власть Чингис-хана не нуждалась в признании со стороны духовного авторитета наместника Пророка. Чингис-хан был избранником Вечного Неба, а не Аллаха. «Справедливый и великий Чингиз-хан» и «повелитель правоверных. ан-Насир» воплощали взаимоисключающие принципы устройства общества. Источником мусульманского права был Коран, источником политической власти представителей «золотого рода» Чингис-хана была генеалогия.

Считается, что испытанным способом исламской пропаганды в джучидской среде, а также у потомков Чагатая и Хулагу после принятия ислама правителями этих государств стали монетные формуляры с арабскими легендами[314]. Особенностью булгарской монетной чеканки Улуса Джучи времени правления Бату и Берке является отсутствие дат имен джучидов (Бату и Берке) и помещение имен и тамги каанов Менгу и Ариг-Буги. В этот же период чеканятся монеты с именем покойного халифа ан-Насира (ум. 1225) и ведется перечеканка медных монет ан-Насира новыми штемпелями с именем и тамгой каана Менгу[315]. После монгольского завоевания имя халифа ан-Насира неоднократно помещалось на монетах, чеканенных в разные годы в различных областях Монгольской империи, например, на медных посеребренных монетах Бухары 628–629 г.х. (1230–1231), Самарканда 617 г.х. (1220), Отрара 649–662 г.х. (1251–1263), Ходжента 663 г.х. (1264), Алмалыка 638–654 г.х. (1240–1256). В 1290-е гг. имя халифа ан-Насира помещали на серебряных и медных монетах Волжской Булгарии и Сарая, но без титула «эмир правоверных». Монетные надписи с символом веры и тронным именем халифа ан-Насира (или без имени халифа) чеканились в Алмалыке и Пуладе, городах Чагатайского Улуса. Это обстоятельство мне кажется удивительным. По какой причине имя покойного халифа остается на монетах разных монгольских улусов?

Г. А. Федоров-Давыдов оставляет вопрос без объяснения: «Исламизацию Золотой Орды отражают монеты с арабскими легендами. Уже при Берке в Волжской Болгарии чеканились монеты с именем покойного почитаемого халифа Насир ад-Дина (с ошибочным написанием имени как Насир ад-Дин) и некоторые из них имели религиозную сентенцию: "Жизнь есть час, употребляй ее на дела благочестия"»[316].

Е. А. Давидович так объясняет присутствие имени покойного халифа на чагатайских монетах: «Имя халифа Насира есть на золотых, серебряных, медных посеребренных и просто медных среднеазиатских монетах, но его появление или исчезновение никак не связано с 1258 г. — годом гибели последнего халифа и отнюдь не является демонстрацией отношений разных монгольских государей к Хулагу-хану и факту уничтожения им халифата. Имя халифа Насира на среднеазиатских монетах — такая же дань традиции, как и все прочие мусульманские надписи»[317]. То же самое говорилось в ранней статье Е. А. Давидович: «Имя Насира сохранилось по традиции от последних илеков и хорезмшахов, когда оно имело реальный смысл, тем более что и сам тип крупных медных монет заимствован был также из предшествующего чекана. Большое значение имеет то обстоятельство, что эти монеты относятся к группе безымянных, чеканенных без проставления имени соответствующего джагатайского хана, что по себе требовало помещения на большом поле монетного кружка каких-то иных легенд. Для этой цели весьма годилась заимствованная и традиционно сохранившаяся легенда с именем умершего халифа, выглядевшая поэтому достаточно нейтрально»[318].

Это объяснение ровным счетом ничего не проясняет. О какой традиции идет речь, когда на монетах чеканят имя давно почившего халифа? Такого не было в мусульманской практике. Упоминание имени в хутбе и на монетах было прерогативой живого халифа. Почему хранится память о покойном халифе в течение пятидесяти лет? Очевидно, что этот феномен имперский (монгольский), а не мусульманский.

Интригующе выглядит сочетание имен живущих и покойных халифов на монетах ширваншаха Ферибурза III (1225–1255/6): «Монеты ширваншаха Ферибурза III можно разделить на три типа, — пишет нумизмат М. А. Сейфедцини, — На всех монетах, наряду с именами халифов ал-Мустансира и ал-Мустасима, чеканилось и имя ан-Насира, хотя он умер в 622 г.х. (1225 г.). С чем это связано, мы объяснить не можем, так как никакими сведениями о конкретных исторических событиях не располагаем»[319].

Зададим вопрос правильно: почему имя халифа ан-Насира оказалось столь востребованным при монетном чекане на мусульманских территориях, подвластных монголам? Действительный или мнимый союз халифа с Чингис-ханом позволял мусульманской общине найти компромисс с монголами. В таком случае монетные надписи с символом веры скорее демонстрируют лояльность этой общины, чем преследуют цели религиозной пропаганды. В символическом плане ситуация, когда при здравствующих халифах (до 1258 г.) на чекане стоит имя покойного ан-Насира, в высшей степени любопытна: новые монеты указывают на разрыв пространства и времени, изъятых из дар ал-ислама, воцарением Ясы. Этот феномен является особенностью регионов, завоеванных монголами. В этих регионах мусульмане были выведены из-под юрисдикции халифа. Но соблюдать правила оформления денежных знаков они были обязаны, поэтому чеканили имя халифа, последнего, кому они были вверены Аллахом.

Часть 4.

Трудности перевода

Современные историки реконструируют внешний ход событий, полагая, что в этом и заключается смысл истории. Война Чингисхана с мусульманским миром не сводима только к битвам людей, — сталкивались мифологемы. Средневековые описания этих событий, как правило, воспроизводят ту мифологему, что придает событиям смысл.

Несторианскому сюжету о небесном воинстве Чингис-хана соответствует персидский вариант, где Чингис-хан ожидает помощи от ангелов и дивов. В изложении Рашид ад-дина, Чингис-хан, поднявшись на холм (символ Мировой горы), обращается к космическим силам исламской мифологии. Когда такие тексты используют для иллюстрации харизматической роли монгольского лидера[320], возникает вопрос: какой картине мира они соответствуют — персидской или монгольской? Очевидно, что картина сшита из двух ментальных фрагментов и ключевая нагрузка приходится на мусульманский фрагмент. В этом и есть предмет исторической географии политического мифа. Поскольку миф конструируется персами-мусульманами, Чингис-хан с неизбежностью ищет поддержку у пери и дивов. Ментальная достоверность этого сообщения равна достоверности несторианской легенды, согласно которой Чингис-хану помог Владыка неба и земли.

«В то время когда Чингис-хан предпринял поход на владения Хитая и выступил на войну против Алтан-хана, он один, согласно своему обыкновению, поднялся на вершину холма, развязал пояс и набросил его на шею, развязал завязки кафтана [каба], встал на колени и сказал: "О господь извечный, ты знаешь и ведаешь, что ветром, [раздувшим] смуту, был Алтан-хан и начало распре положил он. Он безвинно умертвил Укин-Баркака и Хамбакай-каана, которых племена татар, захватив, отправили к нему, а те были старшими родичами отца моего и деда, я же домогаюсь их крови, лишь мстя [им]. Если ты считаешь, что мое мнение справедливо, ниспошли мне свыше в помощь силу и [божественное] вспоможение и повели, чтобы с высот ангелы и люди, пери и дивы стали моими помощниками и оказывали мне поддержку!" С полнейшим смирением он вознес это моление; затем сел на коня и выступил. Благодаря [своей] правоте и верному намерению, он одержал победу над Алтан-ханом, который был столь могущественным и великим государем, многочисленности войска, обширности страны, неприступным крепостям которого нет предела, и его владения и его дети очутились во власти [Чингис-хана]!» (Рашид ад-дин. Т. I. Кн. 2. С. 263). Чингис-хан надеется на помощь воинства пери и дивов. Он ведет себя как древний персидский царь доисламской эпохи. Он предстает великим язычником, который не слышал имени Аллаха. Для расшифровки этого сюжета я отсылаю к исследованию П. В. Башарина о войнах в мусульманской демонологии (см. ниже). Это исследование дает важные контексты для уяснения особенностей того культурного пространства, в которое вторглись монголы со своими преданиями, обычаями и священнодействиями. Вопрос ставится так: передает ли персидский текст монгольскую реальность без тотальных искажений?

Один из сыновей Кабул-хана, третьего предка Чингис-хана, гонцам, которые приехали с вызовом на сражение, заявил следующее: «У меня на левом крыле находится [мой] старший брат бахадур, по имени Кутула-каан, из земли Гуркутас, обители дивов; по сравнению с силой его голоса, эхо тех высоких гор покажется слабым, от силы руки его слабеет лапа трехгодовалого медведя, от стремительности его нападения вода трех рек начинает волноваться, и от раны, [нанесенной] его ударом, дети трех матерей начинают плакать. А на левом крыле у меня находится сват, по имени Ариг-чинэ; когда он охотится в дремучем лесу, он хватает серого волка за лапу и ударяет [его] оземь, он отгрызает голову и лапы леопарда и проламывает голову и переламывает шею тигра, а родом он из земли Адар-джубур, которая тоже обитель дивов» (Рашид-ад-дин. Т. I. Кн. 2. С. 39).

Е. Э. Бертельс показывает как изменялось значение слова пари (заимствовано в русский как пери) в персидском литературном языке X–XV вв. Начиная с эпохи «Шахнаме» в персидской поэзии и фольклоре пари — эфирная женщина, очень красивая, необыкновенно привлекательная, во всем противоположная дэвам. В арабско-персидском словаре Замахшари (ум. 1143) «Мукадцимат ал-адаб» против арабского слова джинни стоит перевод пари, а арабское слово шайтан передано персидским див, т. е. «дэв», иблис переведен словом михтар-и парийан 'глава пери'[321]. В персидском романе XIII–XIV вв. «Пол и Санаубар» описана сказочная страна Шабистан, где правит Прекрасная Гул-пери, царица пери[322].

Область представлений средневековых монголов о шаманах остается недоступной для адекватного понимания, поскольку все известия на эту тему принадлежат авторам, имеющим иную культурную и религиозную ориентацию. Вот, например, сведения Рашид-ад-дина  о правителе найманов, доившем дивов: «У большинства государей найманов титулом было кушлук-хан, либо буюрук-хан. Смысл [слова] кушлук — "весьма сильный" и "владыка". Найманы твердо убеждены в том, что Кушлук обладал такой властью над дивами и пери, что выдаивал их молоко и приготовлял из него кумыс, такую же [власть] он [имел] и над прочими дикими животными. Впоследствии эмиры найманов сказали: "Суть сего греховна", — и запретили [доение]. По этой причине он перестал их доить» (Рашид-ад-дин. Т. I. Кн. 2. С. 112).

Содержание этого сообщения абсолютно загадочно. О. М. Муродов полагает, что здесь воспроизводится образ могущественного государя из тюрко-монгольского эпоса с использованием элементов персидской мифологии (дивы и пери), а также наличествует идея греховности контактов с воображаемыми духами[323]. На мой взгляд, в сообщении Рашид-ад-дина воспроизводится совершенно чуждый наблюдателю мир, с трудом адаптируемый в рамках иного сакрального опыта. Вопреки О. М. Муродову, это не сочетание тюркских и персидских элементов, а полное искажение смыслов.

Согласно поздним преданиям, герой, столкнувшись с женщиной-дэвом, знает как себя вести. Он сосет молоко из ее грудей и таким, символическим, образом между ними устанавливается родство: дэв-женщина волей-неволей должна уже помогать своему «названному сыну»[324]. В якутском олонхо герой сосет молоко из груди старухи (существа нижнего мира), явившейся ему во сне, что удесятеряет его силы[325], и, наоборот, у горных таджиков, считалось, что если ал-масти дает пососать свою длинную грудь младенцу, то он умирает[326]. Сосание груди входило в цикл испытаний, связанных с получением шаманского дара. Посвящаемый находился в состоянии галлюцинаций: «Его били веревками и ремнями, в тело его впивались гады. Его обмакивали в кровяные сгустки, он захлебывался в крови, должен был сосать грудь ужасной старухи, ему выкололи глаза, просверлили уши, тело его разрезывали на куски и укладывали в железную люльку»[327]. В русских волшебных сказках яга рисуется женщиной с гипертрофированными грудями. Как показал В. Я. Пропп, яга является матерью и хозяйкой лесных зверей и имеет над ними неограниченную власть[328].

В дополнение к найманскому сюжету в изложении Рашид-ад-дина приведу еще один пример. В средневековой персидской космографии отражены магические практики горцев Болора — ныне Нуристан (сев.-вост. часть современного Афганистана)[329]. Они связаны с представлением о благодетельном женском божестве, которое наделяет все живое молоком жизни. С позиции мусульманских наблюдателей женское божество выглядит как идол. «В пределах Булура есть местность, где три месяца в году видят солнце, [в течение] девяти месяцев сверкает молния и гремит гром. Климат умеренный. Там есть капище, а в нем — идол в образе женщины. У идола сделаны огромные соски. Больных, которые бывают в той местности, везут туда. Руку больного подставляют к соску идола, и в нее стекает две-три капли молока. Их смешивают с водой и дают больному выпить. Ему сразу становится лучше. Если же больной должен умереть, он умрет» (Чудеса мира. 29).

Идея греховности присуща не найманскому преданию о Кушлуке, а мусульманскому интерпретатору. Мне кажется, что сюжет о Кушлуке, доившем пери и приготовлявшем кумыс, таит в себе иронию.

Согласно ал-Бируни, «[существование] джиннов и шайтанов признавало большинство мудрецов, как, [скажем], Аристотель, который приписывает им воздушность и огненность и называет их человеческими существами, или, например, Яхья-грамматик, который признавал [джиннов]» (ал-Бируни. Хронология, с. 258; Яхья-грамматик — яковитский епископ и переводчик VII в).

Вассаф описывает битву между войском Берке и Хулагу в образах войны джиннов, дэвов и пери в иранской мусульманской традиции, «…войско монгольское [которое было] отвратительнее злых духов и бесов да многочисленнее дождевых капель, по приказанию Берке-огула точно огонь и ветер прошло по этой замерзшей реке. От ржания быстроногих [коней] и от бряцания [оружия] воинов поверхность равнины земли наполнилась грохотом ударов грома и сверканием молнии. Распалив огонь гнева, они дошли до берега реки Куры. Для отражения искр злобы их Хулагу-хан выступил навстречу со сняряженным войском» (Сборник материалов. Т. II. С. 163).

В описании коронации Менгу есть эпизод, который, на мой взгляд, не соответствует монгольским представлениям о мире. Где и в какой традиции правитель выказывает заботу о минералах, проточной воде и диких животных и птицах? На мой взгляд, речь идет о комбинации различных элементов персидских праздников, о которых можно судить по трактату ал-Бируни «Памятники минувших поколений».

«В год кака-ил, который является годом свиньи, павший на месяц зу-л-када 648 г.х. (25 января — 23 февраля 1251 г.), в Каракоруме, что был столицей Чингис-хана, Менгу-каана посадили на престол верховной власти и трон царствования. Эмиры и войска, [стоявшие] вне ставки, также вместе с царевичами девять раз преклонили колени. Когда он счастливо воссел на государственный трон, то от полноты высоких благородных помыслов [своих] захотел, чтобы в тот день был отдых всем людям и тварям. Он издал указ, чтобы в этот счастливый день ни одно создание никоим образом не вступало на путь спора и ссоры, а [все] бы занимались развлечениями и удовольствиями, и так же, как разных чинов люди справедливо требуют от судьбы наслаждения и удовольствия, чтобы и все виды тварей и минералов не были в том обездоленными. Домашних животных — верховых и вьючных — не позволять изнурять верховой ездой, грузом, путами и охотой; не проливать крови тех [животных], кои согласно справедливому шариату могут быть употреблены в пищу, дичь — пернатая и четвероногая, водоплавающая и степная — дабы была в безопасности от стрел и силков охотников и вольно летала и паслась; земной поверхности не беспокоить ударами кольев и подков, проточную воду не осквернять грязью и нечистотами» (Рашид-ад-дин. Т. II. С. 132).

Акт коронации Менгу приравнивается к акту рождения мира. «Ученые персы говорят, что в день Науруза есть час, когда духи движут сферу Фируза ради создания тварей <…> К числу обычаев Хосроев, [которые соблюдались] в эти пять дней [принадлежало такое установление]: в день Науруза царь начинал [празднество] и объявлял [простым] людям, что будет сидеть для них и окажет им милость. Во второй день он принимал тех, кто стоял ступенью выше, то есть дихканов и членов [знатных] семей; в третий день царь сидел для всадников и для высших мобедов <…> Ардибахишт — ангел огня и света, и эти два [элемента] однородны с ним. Аллах поручил ему [наблюдать] за этими элементами, а также устранять недуги и болезни при помощи лекарств <…>. Харуза — это ангел, на которого возложено попечение о тварях, деревьях и растениях и удалении нечистот от воды. <…> Шахривар-Мах. В четвертый день этого месяца, то есть в день Руз-и-Шахривар — праздник. Он называется Шахриваратаи, вследствие совпадения названий, и это означает: "семя" и "любовь". Шахривар — это ангел, которому поручены семь драгоценных металлов, то есть золото, серебро, а также другие металлы, благодаря которым существуют ремесла, мир и его обитатели. <…> Бахмаи-Мах. Во второй день этого месяца, то есть Руз-и Бахман — праздник, называемый Бахманджане вследствие совпадения наименований. Таково имя ангела, которому поручена [охрана] животных, необходимых людям для земледелия и для использования ради своих нужд» (ал-Бируни. Хронология, с. 225, 229, 233, 242).

«Сакральные войны» в рамках мусульманской демонологии (П. В. Башарин){107}

С расширением границ арабского халифата трансформации подвергалась вся система миросозерцания раннего ислама. Выйдя за пределы Аравии, арабы столкнулись с большим числом религий и религиозных традиций, чья древность превосходила ислам (христианством, зороастризмом, манихейской доктриной, с религиями Индии, главным образом, индуизмом и буддизмом, утвердившемся в Восточном Иране и Трансоксании, разнообразными формами шаманизма на Переднем Востоке и Средней Азии). Укорененность многовековой традиции в сознании народов новых покоренных территорий делала весьма затруднительным для молодой религии идейную борьбу с автохтонными религиозными идеями. Силовое искоренение местных религиозных практик, особенно путем уничтожения письменных текстов и предметов, связанных с религиозной практикой, не всегда совершалось с умыслом. Так, переплавка предметов из драгоценных металлов и уничтожение памятников искусства при дележе добычи не была сознательной попыткой элиминирования автохтонной религиозной традиции, в отличие, например, от уничтожения местных книг в Хорезме и репрессивных мер по отношению к тамошней интеллектуальной элите. Включив в территорию халифата земли, заселенные различными народами, ислам, продемонстрировал удивительную пластичность, рано начав синтезировать чуждые элементы в свою идеологию. Самым ярким примером такого синтеза является создание Сунны, включившей ответы на большинство правовых, юридических и повседневных вопросов, на которые не в силах был ответить корпус коранических сур. В результате такого синтеза в халифате сформировались историография, право, экономика, литература, философия, искусство и т. д. В религиозную мусульманскую практику было введено огромное количество новых идей, с одной стороны, изменивших облик аравийского ислама, с другой стороны, породивших в различных регионах, покоренный мусульманами, особые региональные разновидности ислама.

Этот синтез представляет собой весьма сложный предмет для исследования в плане выявления и точного атрибутирования заимствований. Это касается анализа любой из вышеперечисленных сфер. Довольно сложный феномен представляет мусульманская демонология. Сейчас мы сосредоточимся на развитии одного любопытного концепта демонологии в мусульманском Иране. Речь пойдет о таком малоизученном вопросе, как войны потусторонних существ. Этот феномен можно назвать сакральными войнами. Сложные механизмы трансформаций образов в наибольшей степени прослеживаются в жанрах изящной литературы и, в особенности, в фольклоре.

В аравийской традиции сверхъестественные создания практически никогда не объединяются в общественные ассоциации. Согласно до-мусульманскому мировоззрению арабов, окружающее пространство, преимущественно пустыня, населено помимо диких зверей, демоническими существами. Главными демонами пустыни являются гули, принимающие различные образы для заманивания злосчастных путников, которых затем они убивают. К ним примыкают в более поздней традиции си'лат (преимущественно женские особи гулей, но иногда фигурируют как отдельный вид), кутрубы (мужские особи гулей), 'узары (демоны мужского пола, которые обожают насиловать путников, после чего те умирают), а также 'удруты (демоны-оборотни, духи убитых[330])[331]. Гули всегда выходят на охоту поодиночке и никогда не объединяются в стаи. Иллюстративным примером описания встречи человека с гулем (женского рода) в доисламской арабской поэзии являются стихи Та'аббаты Шаррана.

Второй класс аравийских демонических существ — джинны, часто враждебные человеку, обитают в пустынях, горах, камнях и деревьях, представляя собой известный всем демонологическим традициям тип имперсональных духов отдельной вещи. К ним обращались за помощью и приносили жертвы (Коран. 72:6). Поэты-прорицатели, произносившие стихи или речения ритмизованной прозой (saj') в состоянии экстаза были одержимы джиннами (majnun). Считалось, что у каждого поэта был свой индивидуальный джинн. Таким образом, «специализация» аравийских джиннов также исключает возможность их совместного обитания[332].

Подобная характеристика вступает в противоречие с более поздними сообщениями о джиннах, ведущих жизнь бедуинов. В хадисе, переданном 'Алкамой ибн Кайсом ал-Хамадани (ум. 681), говорится о джиннах, обладающих племенной организацией и такими атрибутами кочевой жизни, как ночной лагерь, разведение костров, выпас скота. Один из джиннов (dа'l) находит Мухаммада и приводит его к своему племени, дабы он почитал им Коран. За это посланник Божий обещает, что отныне голые кости, над которыми будет упомянуто имя Бога, покроются мясом, а навоз превратится в пищу для скота. Таким образом, он навсегда избавляет это племя от голода. То есть, угроза голода, животрепещущая для бедуинов, сближает здесь джиннов со смертными людьми[333]. Однако подобные описания общественного устройства у джиннов единичны. В самом Коране упоминание «сонма» (букв, «нескольких» — nafar) джиннов не указывает на наличие у них общественного устройства. Приведенный хадис является комментарием к суре Джинны. Скорее всего, здесь мы имеем дело не с традиционным представлением доисламских арабов, а с нарочитым нововведением, призванным показать тождество людей и джиннов[334]. Облик имперсональных духов и «внушителей» откровений явно противостоит приведенному бытовому описанию.

Поэты и прорицатели (кахины) получали сведения еще от одного вида демонических существ — шайтанов. Это злые духи. По аналогии с джиннами, у каждого великого поэта был свой шайтан. Слово шайтан также обозначало змею и в этом значении встречалось как имя человека. Характерно, что в Коране всегда упоминается множество шайтанов (в значении дьяволы, буквально «сатаны»), что следует объяснять иудео-христианским влиянием[335]. Однако в Коране присутствуют реминисценции, связанные с домусульманским восприятием шайтанов, где они выступают не поодиночке, а группами. Самое известное место — описание попытки нечестивых демонов подслушать ангелов, которые швыряют в них падающие звезды (Коран. 15:16–18). Однако предположение, что шайтаны были способны сбиваться в стаи, не свидетельствует о наличии у них социальной организации.

Если мы обратимся к иранской мусульманской традиции, то увидим совсем иную картину: иранским сверхъестественным созданиям предписывают способность сорганизоваться и даже конфликтовать между собой. В персидской народной традиции социальная иерархия присуща не только обществу людей, но и другим живым существам: животным и потусторонним существам.

Далее рассмотрим примеры войн джиннов, дэвов (дивов) и пери. Самым ранним пластом в арабской мифологии, касающимся сакральных войн, необходимо признать распространенный в фольклоре сюжет о битве джиннов с людьми. Часто, особенно в арабских народных романах, посвященных жизнеописанию героев времен джахилиййи (времени предшествовавшему исламу), на помощь арабам в их битвах с неверными приходят сверхъестественные существа из числа обращенных в ислам джиннов[336]. Как правило, их не больше двух, однако этого вполне достаточно, чтобы разбить полчища врагов. Обычный способ сражения у джиннов — забрасывание противника огненными стрелами и раскаленными камнями, а также битва особыми мечами, испускающими огненные молнии, в более поздних сюжетах встречается выдыхание огня изо рта и ноздрей (Жизнеописание 'Антары, Жизнеописание Зат ал-Химмы, Жизнеописание Сайфа, сына царя Зу Йазана, Рассказ об 'Аджйбе и Гарибе из цикла сказок «Тысяча и одна ночь»)[337]. В волшебных сказках характерный способ ведения боя у джиннов — выпускание пламени[338]. Перед большими сражениями они бьют в барабаны, которые гремят подобно грому.

В «Жизнеописании Сайфа, сына царя Зу Йазана», которое является ярким образчиком постепенной трансформации героического эпоса в волшебную сказку, сюжет, соответственно, усложняется. Героям не просто помогают сверхъестественные существа. На стороне отрицательных персонажей также сражаются джинны и колдуны. В результате, сражения происходят не только между людьми и сверхъестественными существами, но и между добрыми и злыми волшебниками и джиннами. В этом произведении красочные описания битв и осад демонических существ достигают апогея, реализованного в особой повествовательной эстетике: «… да спасет нас Аллах от боя джиннов! Ведь их битвы и сражения лишают рассудка и разума. Когда джинны бьются, их голоса рокочут подобно грому, приводя душу в содрогание и трепет»[339]. В народных романах дикие вопли и страшные крики сражающихся джиннов, от которых у людей встают дыбом волосы, являются обязательным атрибутом жарких битв. Устрашение противника криками не является специфическим приемом сверхъестественных существ, а копирует военную тактику бедуинов.

В арабо-мусульманском фольклоре можно встретить многочисленные примеры битв войск джиннов. Самый распространенный мотив — сражение джиннов, принявших ислам, с неверными джиннами. В интеллектуальной арабской традиции джинны часто сближаются с людьми, отсюда кораническое выражение «сонм людей и джиннов», что подразумевает наличие у них свободы выбора. Способностью осознавать различие между добром и злом они отличаются от таких существ, как гули. Коранический текст утверждает, что пророки, начиная с Моисея, были посланы не только к людям, но и к джиннам. Во время проповеди Мухаммада некоторые из них уверовали, другие продолжили совершать злые деяния и примкнули к шайтанам, составляющим войско Сатаны (Иблиса), сбивая людей с верного пути. Их участь — загробные муки в аду (Коран. 46:28–31; 71:1–17; 6:112, 128–130; 7:36, 178; 11:120).

Сражения праведных и неверных джиннов происходят, согласно народной традиции, также часто, как походы мусульман на священную войну (gazawаt). Битвы джиннов разворачиваются в особом мире, лежащем за пределами освоенного человеком пространства. Герой попадает туда, как правило, в результате долгих странствий.

Обильный материал на тему битв джиннов предоставляет нам корпус сказок «Тысяча и одна ночь»[340]. Знаменитая история о Булукии, вошедшая в рассказ о Хасибе и царице змей, — источник многочисленных вариантов в иранском и тюркском фольклоре — содержит подробное описание такой битвы. Герой, странствуя по волшебным краям, наблюдает битву двух конных воинств: «Их голоса были точно гром, и в руках у них были копья, мечи, железные дубины, луки и стрелы, и они сражались великим боем»[341]. Выясняется, что сражаются два войска джиннов: правоверные и неверные. Первые живут в белой земле за горой Каф под владычеством царя Сахра и ежегодно ходят священной войной на неверных джиннов. Булукийа попадает к этому царю и узнает из его уст любопытную историю (которая несет неизгладимую печать манихейского влияния) о происхождении джиннов от двух демонических существ. Утверждается, что изначально все племя джиннов было правоверным. Неверные джинны — потомки Сатаны (Иблиса)[342].

В турецком варианте этой истории герой наблюдает битву двух войск дивов. Дивы-мусульмане сражаются с неверными дивами Магриба (согласно арабским представлениям, Магриб — родина самых могущественных колдунов). Битва описана в гротескных красках, дабы подчеркнуть демоническую природу этих воинов: «Белькия с изумлением и ужасом смотрел, как дивы ростом с минарет на конях с человеческими головами метали огромные ножи»[343].

Описание волшебных коней джиннов — отдельный мотив в арабском фольклоре. Например, в сказке о Хасане Басрийском джинны на просьбу героя доставить его и его спутников в Багдад из волшебной страны, дают своих коней, ссылаясь на запрет Соломона возить на себе детей Адама[344].

У фольклорных джиннов, в отличие от джиннов доисламских и коранических, существуют государства, управляемые царями. Персидская литература и фольклор содержат сведения о наличии государств также у таких демонических существ, как дивы, с которыми иранцы стали соотносить арабских джиннов. Устройство этих государств неизвестно, их обитатели живут разбоями и грабежами людей и добрых существ. Персидская литература, как классическая, так и фольклорная, наполнена описаниями банд гулей и дивов. Обычно гули, как и в арабской традиции, встречаются по одному или попарно. Но замороченные путники иногда попадают в места их скоплений, как, например герой Низамй Махан, где «гул на гуле… дивов тысячи на дивах»[345].

Между тем, в том, что дивы властвуют над целыми странами, нет ничего удивительного. Иранская традиция с древнейших времен описывает края, где господствуют эти существа. Еще в «Авесте» упоминаются знаменитые мазанские дэвы (mäzainya daeva)[346] (край Мазан часто отождествляют с более поздним Мазандараном). В восточном Иране с древности был известен героический «систанский» цикл о подвигах богатырей, наместниках Систана (Сакастана). Одним из самых знаменитых персонажей был Рустам. Видимо, мотив битвы Рустама с дэвами возник в древности. В подобных битвах участвуют многие иранские герои и мифические цари Кайанидов, они упоминаются еще в «Авесте». Сам Рустам, согласно «Шах-нама» Фирдауси, сражается с дэвами на протяжении всей своей жизни. Но сейчас нас интересует история его похода в страну дэвов и битва с многочисленным войском демонов. Самой ранней ее фиксацией является согдийский текст из Дуньхуана, являющийся, по-видимому, переводом с недошедшего до нас среднеперсидского оригинала[347]. Рустам, на своем коне Рахше, разгромив войско дэвов и убив их царей, преследует их до ворот их города, о чем становится известно из разговора запершихся в городских стенах дэвов: «Это было великое зло, великий позор для нас, что мы бежали в город от одного-единственного всадника. Почему бы нам не сразиться? Или мы все умрем и будем уничтожены, или отомстим за [наших][348] царей»[349].

Дэвы выходят на битву, собрав все свои силы. Вот описание войска демонов: «Множество лучников, множество колесничих, многие верхом на слонах, многие верхом на yyn'ych[350], многие верхом на свиньях, многие — на лисицах, многие — на собаках, многие на змеях и ящерицах, многие пешком, многие летели, как коршуны и как летучие мыши[351], многие [шли] головою вниз и ногами кверху <…> Они издавали рев. На долгое время они подняли дождь, снег, град и сильный гром; они распахнули пасти и испускали огонь, пламя и дым»[352]. Во втором отрывке меньшего объема описывается хитрый маневр Рустама, когда он отступает, а затем обрушивается на врагов «как свирепый лев на жертву, как гиена на стадо, как сокол на зайца (?), как дикобраз на змею и начал уничтожать их»[353]. Таким образом, способ боя у дэвов из согдийского текста сходен с атакой джиннов (рев, устрашающий врагов, огонь и дым изо рта).

В «Шах-нама», содержащей наиболее полную компиляцию жизни и подвигов Рустама, герой выступает в поход на дивов Мазандарана. Сюжет этой истории таков: царь Кай-Кавус восседает на троне и восхваляет свои доблести. На пир проникает див-музыкант и начинает воспевать красоты Мазандарана. Кай-Кавус, услышав песню, воспламенился идеей похода на Мазандаран. Он дает наставления бойцам: убивать старых и молодых, жечь места обитания, дабы день для них стал ночью, очистить от дивов мир, пока весть о походе иранцев не дошла до них. Войско идет по земле Мазандарана, убивая на своем пути всех, включая женщин, детей и стариков, сжигая и грабя страну. Царь страны дивов Санджа обращается за помощью к Белому диву (Див-и сапид). Тот выступает в поход с бесчисленным войском и пленяет Кай-Кавуса и его воинов. Чтобы спасти своего злосчастного государя, на Мазандаран выступает богатырь Рустам. Он совершает различные подвиги, сражаясь с силами зла.

Край дивов Мазандаран, согласно «Шах-нама», лежит за скалистой пустыней, за рекой шириной в два фарсанга. За ней следует край козлоухих (buzgus) и ремненогих (букв. «мягконогих» — narmpаy). Рустам побеждает дйва Аржанга и обращает в бегство его войско, одолевает в единоборстве Белого дива, живущего в пещере. Освободив Кай-Кавуса с войском, Рустам вступает в Мазандаран и бьется с войском дивов. Битва двух войск лишена сверхъестественных описаний. Он£ не отличается от остальных битв, описаниями которых богата «Шах-нама». Перед генеральным сражением бьются поединщики (Рустам и див Джуйа), а затем вступают в битву армии. Войско дивов сражается на конях и боевых слонах точно так же, как и войско людей (12. 315–378)[354].

Характерно, что одним из положительных героев в арабском народном романе о Сайфе Зу Йазане выступает Белый царь джиннов, отец молочной сестры Сайфа, джиннии Акисы. Он владычествует над семью царями джиннов, будучи, таким образом, самым могущественным джинном. Мы рассматриваем его как аналог Белого дива. Мотивировка такой трансформации следующая: персидские владыки, для арабов воплощенные в образе нечестивых тиранов Хосроев, были врагами мусульман. Следовательно, в картине мира, построенной на дихотомии мусульмане-неверные, враги персов могли стать друзьями, т. е. однозначно перейти в разряд мусульман.

Мотив о войнах дэвов не только продолжает свое существование в Иране после арабского завоевания, но и через фольклор в трансформированном виде усваивается арабами. В результате образ дэвов переносится на джиннов. Описание войск царей джиннов — один из излюбленных сюжетов арабского фольклора. Например, в сказке о Хасане Басрийском при помощи волшебной палочки герой призывает семерых ифритов[355]. Они оказываются царями джиннов. Каждый из царей правит семью племенами сверхъестественных существ («джиннов, шайтанов, маридов, отрядов и духов летающих, и ныряющих, в горах, пустынях и степях обитающих и моря населяющих», существами без тел, без голов, имеющих обличив зверей и львов)[356]. Это войско вступает в битву с войском острова Бак. В этой же истории есть еще одно описание войска могущественного царя джиннов, куда входят шайтаны, мариды и колдуны[357].

Сходная картина в «Жизнеописании 'Антары»: «там были туловища без головы, и головы без тел, иные из этих существ имели обличие птиц разного вида и разного цвета, а иные — обличие верблюдов, коней, мулов или буйволов. У некоторых из них было четыре головы, а у других — две, некоторые имели вид кошек, а другие были похожи на змей, а целые ряды джиннов в образе собак двигались на полчище львов»[358].

Необходимо отметить еще одну характерную черту повествования: в обеих историях войско джиннов скрыто от глаз героев. В первом случае цари джиннов отказываются показать Хасану и его спутникам войска, мотивируя тем, что люди не могут вынести такого страшного зрелища. Приведенные выше описания даются со слов джиннов. В романе об 'Антаре герои также не видят войск, но слышат ужасные вопли и душераздирающие крики. Однако в этом случае царь джиннов позволяет людям увидеть полчища демонов, помазав им глаза насурьмленной палочкой[359]. Все логично: простой человек Хасан не обладает качествами 'Антары и его сподвижников, возвышающих их над остальными смертными. Соответственно, смерть от страха перед увиденным грозит только первому.

В рассказе о Хасибе и царице змей повествуется о сражении войска народа обезьян с гулями, их исконными врагами. При этом, гули не составляют отдельного войска, как дивы и джинны. В арабо-мусульманской литературе описание сражения гулей встречается не часто. Гули сражаются верхом, на конях, некоторые из них имеют коровьи головы, некоторые верблюжьи. Сражаясь, они закидывают противника каменными палицами («камнями, имевшими вид дубин»)[360]. Следует отметить, что в рассказе о Синдбаде обезьяны, сражающиеся против гулей, не являются положительными персонажами. Они берут в плен людей, а после того, как те совершают побег, преследуют их. В рамках классической дихотомии мусульмане-неверные они рассматриваются как неверные. В сражении обезьян и гулей можно видеть прямые параллели войн иранцев (неверных) с дивами. Так этот сюжет совершает еще одну трансформацию.

Отметим сходство вышеприведенных перечней с согдийским списком дэвов. Можно утверждать, что на мотив описания полчищ демонов в арабском фольклоре напрямую повлияла иранская демонология. Изначально этот мотив фиксируется в описании полчищ злых существ, обитающих на востоке от халифата. В индийской литературе также часто встречается описание земель демонов (ракшасов). Аналогом острова Вак является южный остров Ланка, так как именно на юге наблюдается наибольшая концентрация этих существ. Например, классическое описание царства ракшасов, управляемых царем Раваной, приводится в «Рамаяне». Исходя из этого, можно надежно атрибутировать анализируемый мотив как индо-иранский.

В арабском фольклоре также встречается сюжет о городе демонов (ифритов). В рассказе об Абу Мухаммаде-лентяе он называется «медным городом, над которым не восходит солнце»[361]. Сам Медный город хорошо, известен в арабской литературе. Его описания содержатся в большом количестве исторических и географических сочинений[362], а также в фольклоре. В некоторых из сообщений упоминается связь этого места с демонами. Самое раннее свидетельство, согласно исследованиям М. Герхард, обнаруживается в «Та'рих» Ибн Хабиба, его датируют IX в. и относят к андалузской традиции. Полководец Муса ибн Нусайр обнаруживает в городе медные сундуки, в которых со времени пророка Соломона заточены демоны. Ат-Табари, приводит другую историю о Медном городе: Муса приказывает подняться по стене своим людям, обещая награду. Трое смельчаков, взобравшись на стену один за другим, с радостным смехом перескакивают через нее и исчезают[363]. В надписи на стене люди находят табличку, где сообщается, что этот город построен дивами и джиннами по приказу Соломона на месте источника, бьющего жидкой медью. Абу Хамид ал-Андалуси объясняет поступок людей, бросившихся со стены, демоническим наваждением: из-за стены раздавались жуткие крики (джиннов). Ибн ал-Факих в «Китаб ал-булдан» приводит рассказ, близкий к рассказу ат-Табари, и дополняет его: после того, как люди прочли надпись, они продолжили свой путь, пока не достигли озера. На берегу озера они обнаружили джинна, вышедшего из воды. Ныряльщики по приказу Мусы отправляются на дно озера и возвращаются с кувшином. Когда с кувшина снимают медную крышку, появляется джинн с копьем в руке и взмывает ввысь[364]. Таким образом, Медный город, как город населенный джиннами — сюжет достаточно поздний, возникший из первоначальной истории города, построенного Соломоном при помощи сверхъестественных существ. Следует считать этот поздний вариант трансформацией иранского сюжета о городе дэвов[365].

Еще одна группа сверхъестественных созданий — иранские пери (pari). Для исследователей иранской демонологии мусульманского периода образ традиционных пери является одним из самых сложных. В зороастризме пери — пайрики — это демонические существа, которые многократно упоминаются в «Авесте» наряду с колдунами. Это уродливые ведьмы, враждебные людям, которые часто персонифицируют природные катаклизмы (засуху, неурожай, звездопад, кометы) и выступают как олицетворение вредных животных (храфстра). Б. Саркарати предложил теорию, согласно которой негативный образ пайрик сформировался в результате проповеди Заратуштры, точнее его борьбы с дозороастрийскими верованиями. До этого они были не злобными ведьмами, вредившими людям, но богинями — хранительницами домашнего очага[366]. Эта гипотеза подтверждается материалами о верованиях некоторых народов Средней Азии и Гиндукуша. Например, на Гиндукуше, пери является, в основном, хозяйкой охоты. В шаманской практике некоторых народов Средней Азии фигурируют пери как духи-покровители, которых призывают во время камлания[367]. Изредка зороастрийские пайрики предстают в образе прекрасных сладкоречивых женщин, совращающих людей с праведного пути. В зороастрийской среднеперсидской литературе они упоминаются в паре с дэвами[368].

В классической персидской литературе, начиная с «Шах-нама», особенно в фольклоре, пери становятся прекрасными девами-волшебницами, они способны обернуться любым животным и перемещаются по воздуху[369]. Уже на этом этапе, хотя и крайне редко, постулируется существование пери мужского пола. В эпосе пери входят, наряду с дэвами, зверями и птицами, в войска первых царей Ирана.

Наряду с этим фольклорным мотивом в ученой литературе продолжается развитие образа пери, как чертовки. Аз-Замахшарй в «Мукаддимат ал-адаб» первым соотнес с ними джиннов женского пола. Видимо, отсюда возникли джинны женского рода (джиннии) фольклорной традиции. А в поздней персидской лексикографической традиции возвращаются к соположению пери с дэвами (кл.-перс. дивами). Пери могут поразить человека чарами и сделать его одержимым[370]. Одержимый пери называется паризада, аналогично — дивзада (одержимый дивом).

Совсем другие мотивы развивает фольклорная традиция, представленная в волшебных сказках. В сказках пери выглядят добрыми существами, встреча с ними, как правило, влечет благие последствия для добродетельных и заслуженную кару для злодеев. Пери живут дольше людей, они не бессмертны. Их врагами являются дивы и колдуны. Отсюда сочетание «пери и люди». Иногда человек вступает с ней в брак или половую связь. Причем, такой союз всегда удачен. Этим он типологически отличается от союза со сверхъестественными существами в европейской традиции. Яркий пример — мотив союза человека и феи, бытовавший в Европе. Жизнерадостное веселье, которым супруга дарит своего мужа, гаснет в земном браке, к которому сверхъестественные существа не приспособлены. В итоге, фея практически всегда бросает человека, а если рождается ребенок, то забирает его с собой[371].

Традиционным иранским сюжетом является история любви земного юноши (чаще царевича) и дочери царя пери. Как правило, царевич каким-то образом узнает о существовании прекрасной царевны и по рассказу или, реже, по изображению влюбляется в нее. При этом рассказ о красавице часто скрывается, и царевич тратит немало усилий, дабы уговорить рассказчика поведать его, либо найти рассказчика. Затем, несмотря на уговоры, он отправляется в путь на поиски возлюбленной[372]. С этого момента начинаются приключения. Главной их особенностью является отсутствие представления о маршруте странствия. Царевич объезжает большое число стран, встречая со стороны тамошних владык теплый прием, пока не попадает в кораблекрушение, в ходе которого осуществляется переход из земного пространства в мир, населенный сверхъестественными существами.

Средневековая мусульманская география маркировала сакральное пространство, как одно из частей пространства земного. В географии мусульманского средневековья постулировалось, что ойкумена (т. е. пространство населенное людьми) составляет ровно одну треть. Остальные области либо лишены условий для человеческого проживания, либо населены совсем иными существами.

В фольклоре истории о странствиях обнаруживают определенное знакомство с интеллектуальной традицией[373], однако, никогда не локализуют чудесные края согласно картине мира мусульманских средневековых географов. Фольклорная традиция в большей степени восходит к так называемыми «моряцким рассказам». В этой традиции границы сакрального пространства проницаемы.

Переход никогда не совершается обычным путем — по земле, либо по морю. Герой попадает в пограничную ситуацию, например терпит кораблекрушение и по воле волн оказывается на неизвестном берегу, либо его уносит гигантская птица (Рухх, Симург). Птица является единственным средством попасть за пределы ойкумены, поскольку ее гнездо находится в особом мире[374].

В сказке время и пространство объединены в целостный мифологический «хронотоп». В мире с иными законами, странствуя на протяжении бесчисленного количества земных лет, герой обнаруживает след возлюбленной. Параллельно на его пути часто возникает сестра царевны, которая испытывает стойкость юноши. Впоследствии она же уговаривает сестру проявить сострадание к верному влюбленному. Преодолевая ряд злоключений, герой, наконец, достигает цели и соединяется с царевной.

Герой находит свою возлюбленную в краю, где живут пери. Это волшебная страна, локализуемая иногда около горы Каф. В сказке о Хасане Басрийском влюбленный вначале попадает в замок, населенный девушками-сестрами (предположительно, пери) и уже там видит возлюбленную, прилетевшую из другой волшебной страны. Вследствие этого, он оставляет замок и летит в ее страну.

Социум пери — зеркальное отражение земного социума. Есть мужские и женские пери. Воины, однако, чаще всего женщины. Войско царя джиннов (идентичных по описанию пери) островов Вак в истории о Хасане Басрийском состоит из невинных девушек, ими правит старшая дочь царя, которой он передал бразды правления, а ее многочисленные сестры становятся советникам[375]. В народном романе о Сайфе Зу Йазане повествуется о повелительнице Города девушек. Социум пери напоминает социум амазонок[376]. Однако никаких подробностей о том, как устроена власть и быт Города девушек мы не узнаем. Упоминаются следующие сословия: воины (аристократия) и слуги (простолюдины). Государство управляется справедливым царем, окруженным мудрыми советниками. Следует признать, что на картину этого государства никак не повлияла богатейшая традиция мусульманской политической и философской мысли. Книжная культура в этом случае оказалась неведомой устной традиции. В обратном случае стоило бы ожидать от повествователя более подробных рассуждений. Можно полагать, что государство пери — проекция справедливого государства, размышления о котором — типологическая черта для подавляющего числа культур земного шара.