Рукопись, найденная в ванне. Высокий замок. Маска.

— Приду, — сказал я.

— Тогда и я тоже. Держись. Я в буфет.

Уже у двери, через плечо, он добавил:

— Теперь на очереди доктор, сервиз и лилейная. После сервиза — духовное утешение. Потом следующие номера. А если задержусь, подожди. Буду как штык. Придешь?

— Приду.

Он закрыл за собой дверь. Его шаги удалялись, щелкнула вторая щеколда, и в наступившей тишине я остался один, как кастрюля под крышкой, чтобы дойти.

 X

Так вот оно что… Я-то считал себе страдающим пупом земли, щитом, принимающим на себя удары, фокусом, в котором сходятся все усилия Здания, — а был первым встречным, никем, стереотипным оттиском, повтореньем, неизвестно которым по счету, — дрожал в тех же самых местах, что и все до меня, как патефонная иголка, преобразующая разъезженные канавки в чувство и голос. Мои мелодраматические реакции, отскоки, повороты, рывки, нырки, то, что было для меня потрясением, внутренней необходимостью, очередным возвещением истины, — все это, вместе с настоящей минутой, составляло лишь параграф инструкции, не моей, не для меня сочиненной, просто инструкции, хорошо и надежно обкатанной… Но если не испытание, не Миссия, не хаос, что же еще оставалось? Ванная? Коридоры? Блуждание от двери к двери, от двери к двери…

Но зачем он столько говорил? Конечно, и он был частью инструкции, появился как нота в партитуре, когда пришла его очередь. Он хорошо прозвучал, добросовестно сыграл свою роль стреляного воробья! Но зачем? Зачем все это?

Я давно уже сполз с ванны на пол и лежал теперь боком, опершись о фарфоровый изгиб унитаза, и даже сам как будто бы изогнуся. «Ужасно! — повторял я себе. — Ужасно!.. Квадруплеты… триплеты… что он имея в виду? Может, это ничего не значило? Маневр, отвлекающий внимание? Но от чего?» Перевяедрение… перевербовка… секретные документы… кустарник в ушах… В голове у меня от всего этого мельтешило, а тут еще влезла кольраби, на которую он жаловался, проснувшись. Он хвалил регулярный образ жизни! Печенье… даже компот бывает в буфете, о Господи! Может, все они посходили с ума, и он тоже, а теперь дело только за мной — и тогда уже все сойдется? Если все сумасшедшие, нет сумасшедших… Но зачем… зачем?!

Я посмотрел на часы. Они стояли. Даже они меня предали. Я содрал их с запястья и выбросил в унитаз. Больше уже не понадобятся. Выловят, исследуют парни из Отдела… Я огляделся. Бритвы не было. Он ее взял. Он обокрал меня — этот провокатор. Что он хотел спровоцировать? О, я уже знал, я знал! Отлично! Только смелее!

Я вышел, напевая. Напевал все громче. Навстречу мне шли офицеры, неестественно улыбаясь. Я вошел в лифт. Коридор последнего этажа был безлюден. Тем лучше. Тем хуже. Я вошел в кабинет.

Он был пуст, Эрмса — ни следа, я подбежал к столу, вырвал выдвижные ящики и начал вытряхивать их содержимое на пол, на кресло, бумаги летали вокруг меня шелестящей тучей. Я услышал скрип открываемой двери, взглянул в лицо Эрмса, в его расширяющиеся голубые глаза.

— Что вы? Что вы такое…

— Ты, мерзавец! — заревел я, бросаясь на него.

Мы упали в облаке секретных бумаг; я душил его, и он меня душил, я пинал его, кусал, но это не продолжалось долго. Затопали чьи-то шаги, кто-то тянул меня за ворот, кто-то обливал холодным чаем, держа высоко стакан, Эрмс, бледный и потрясенный, в растерзанном мундире, собирал с пола бумаги, ему помогали другие, а я, выплевывая ворсинки сукна, выгрызенные из его эполет, хрипло выкрикивал со стула, к которому прижимали меня руки стоявших сзади:

— Конец! Конец! Положите же этому конец, палачи; негодяи! Да, я подстрекал! Подстрекал шпиона! Склонял! Подбивал! Предавал! Сознаюсь! Расстреляйте меня! Замучьте! Убейте!!!

В открытых дверях мелькали силуэты проходивших по коридору — никто не обращал внимания на мои вопли, напрасно я возвышал их до фальцета; охрипнув вконец, ослабевший, я обвис на стуле и только хватал ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Кто-то подошел ко мне сбоку, мелькнул белый халат, кто-то тянул меня за рукав пиджака, я глянул в чье-то лунное лицо за стеклами очков, почувствовал укол на сгибе локтя, горячая струйка проникла в глубь моих вен…

— Ну, пошел! — закричал я угасающим голосом. — Спасибо, убийцы, спасибо!..

Сознание возвращалось ко мне постепенно, этапами. Я был громаден. Не в том смысле, что стал великаном — мое тело не увеличилось, но я сам, сознающий и мыслящий, стал пространством, не меньшим, чем то, что меня окружало, а может, и большим. Хотя я не двигал пальцем, громадность моего нутра царила над мириадами этажей белого лабиринта, а я, укрывшись в теплом закутке своего естества, за его могучими стенами, с бесконечной снисходительностью вспоминал о недавних тревогах…

Постепенно я уменьшился, наглухо законопатил себя и вроде бы вернулся. Я чувствовал, что лежу на твердом, не слишком удобном ложе; пошевелил пальцами — они слипались; я вспомнил про чай, которым меня поливали, — не иначе как переслащенный. Я поднял голову. Она была на удивление легкая и ходила на шее свободно, словно прикрученная кое-как. Потрогал лоб, лицо и, с тревогой почувствовав, как кровь отливает от мозга, сел, прислонившись к холодной кафельной стене.

Это была не ванная. Я полусидел на довольно высокой, обитой клеенкой кушетке, в длинной и узкой комнате с белыми крашеными стульями и занавеской в углу; за ней виднелся край небольшого письменного стола. У изголовья кушетки стояла стеклянная коробка с лекарствами и шприцем, на вешалке белели халаты, возле них, в маленьком шкафчике, сверкали хирургические инструменты. «Медицинский кабинет», — подумал я, и тотчас перед глазами встала сцена у Эрмса. Ага, значит, меня не арестовали, а только лечат? Может, что-нибудь из этого выйдет?

Я потихоньку размышлял — я был какой-то одуревший; меня, например, заинтересовало, почему на столике я вижу только десять бутылочек, тогда как их должно быть девятнадцать, — хотя в то же время я знал, что это лишено смысла.

Кто-то смотрел на меня поверх занавески, мелькнула чья-то макушка и блик света в очках — я узнал врача, который делал мне укол.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, появившись в проходе между стеной и столом.

— Хорошо.

Он был в белом халате, маленький, пухлый, живой, деликатный, с румянцем на щеках. Черные глаза за стеклами толстых роговых очков сверкали умом, на подбородке у него была ямочка, а нос походил на толстую пуговицу. В разрезе халата красовался изящный, в зеленый горошек, галстук; когда он приблизился, там, глубже, я разглядел кант гимнастерки. Это меня заморозило. Он ничего не заметил; поставил возле кушетки низкую табуретку, уселся, взял меня за запястье, посчитал пульс, потом посмотрел мне в глаза.

— Я здоров, — сказал я, когда он ухватил пальцами розовую резину стетоскопа, торчавшего из верхнего кармана халата.

— Теперь уже да. — Голос у него был приятный, гладкий. — Вы, конечно, все помните?

— Да.

— Прекрасно! Значит, дело идет на поправку. Вы переживаете теперь сложный и, безусловно, нелегкий период — адаптация, новое окружение, специфика условий труда, не так ли? Многое вас неприятно поражает, а тут еще печать тайны, психика наша упряма, стоит ей коснуться чего-то огражденного запретом, как она уже порывается это опрокинуть, послать ко всем чертям, даже уничтожить, — реакция как нельзя более естественная, хотя в уставном отношении, гм, неадекватная… Ну, что ж… Мы вам поможем.

— Это как же? — спросил я. На мне были брюки и рубашка, туфли кто-то успел снять, пиджак висел на стене; немного смущали меня стопы в одних носках, свисавшие с края кушетки.

— О, ведь вы человек разумный, толковый… — сказал он с улыбкой. На левой щеке появилась ямочка. — А что влечет за собой разум? Скептицизм. Вполне естественная реакция. Что ж… мы не всемогущи, просто — если вы, конечно, позволите — мы с вами побеседуем, непринужденно, в частном порядке… Или вы хотели бы сначала умыться? Искупаться?

— И верно, — ответил я, — я весь липкий от этого чая…

— Ах, не будем об этом, скажу вам только — майор об этом просил, — он превосходно вас понимает, и, само собой, это не повлечет за собой никаких служебных последствий…

— Что? — хмуро спросил я.

Он заморгал.

— Ну, как же, эта сцена… помните? Вы разнервничались, вспылили — вследствие определенных неудач, — я не знаю, конечно, в чем там было дело, и ни о чем не спрашиваю — майор только просил передать вам слова ободрения. Он вас действительно ценит, также и в частном порядке…

— Вы что-то говорили о купании… — прервал я его, начиная вести себя отчасти на манер того провокатора в ванной. Я слез с кушетки и убедился, что чувствую себя вполне хорошо. Наркотик — или что там еще мне впрыснули — улетучился без следа.

Врач провел меня через боковую дверь в ванную. Я повесил одежду вместе с бельем в высокий и узкий полукруглый шкафчик, который сам захлопнулся; вымылся весь, принял горячий, потом холодный душ и, распаренный, освеженный, в просторном купальном халате, который уже лежал на стуле, открыл шкафчик с одеждой. Он был пуст. Еще не успев испугаться, я услышал вежливый стук.

— Это я, — послышался за дверью голос врача. — Можно войти?

Я впустил его.

— У меня забрали одежду, — сказал я, встав перед ним.

— Ах да… я забыл вас предупредить… вашими вещами займется сестра… может, пуговицу какую пришить, выгладить то да се…

— Обыск? — бросил я флегматично. Он вздрогнул.

— Ради Бога! Ох, это еще следы шока, — добавил он тише, словно бы про себя. — Ну, ничего. Я выпишу вам успокаивающие таблетки и что-нибудь укрепляющее. А теперь я хотел бы, с вашего разрешения, обследовать вас.

Я позволил простучать и прослушать себя. Он потряс головой, как упитанный жеребенок.

— Чудно, превосходно, — повторял он, — у вас изумительный организм. Может, пока останетесь в этом халате и перейдете в мой кабинет? Сестра совсем скоро принесет ваши вещи. Сюда, пожалуйста…

Через коридорчик, заставленный пирамидками металлических стульев, мы прошли в другую комнату, довольно темную, хотя вверху горела большая лампа; еще одна, под зеленым абажуром, стояла на письменном столе. Черные шкафы, заполненные толстыми книгами с золотыми тиснеными заголовками на кожаных корешках, тоже черных, высились вдоль трех стен. Возле одного из них стояли два кресла и низкий круглый стол, а на нем лежал череп.

Я сел. Темнота исходила от собрания книг за стеклом. Врач сиял халат, под которым оказался уже не мундир, а светло-серый скромный штатский костюм. Он сел по другую сторону стола и какое-то время смотрел на меня с выражением безмятежной сосредоточенности.

— А теперь, — сказал он наконец, словно удовлетворенный осмотром моего лица, — вы, может быть, скажете, что вас так взволновало? Здесь, в этих стенах, — он показал глазами на черные ряды книг, — можно говорить обо всем.

Он подождал и, видя, что я молчу, заговорил снова:

— Вы мне не доверяете. Это естественно. Конечно, на вашем месте я бы вел себя так же. И все же, поверьте, ради своего же блага вы должны, пусть через силу, преодолеть желание отмолчаться. Вы только попробуйте. Труднее всею начать.

— Нс в том дело, — ответил я, — я только не знаю, стоит ли… Впрочем, вы меня удивили, ведь в том кабинета вы говорили совсем другое: что вы не хотите ничего знать о случившемся.

— Прошу меня извинить, — заговорил он тихо — на щеке опять была ямочка. — Прежде всего я врач. Там я еще не был уверен, что вы совершенно пришли в себя, и не хотел волновать вас, неосторожно касаясь крайне тягостных воспоминаний. Теперь дело другое. Я обследовал вас и знаю, что не только могу, но и должен это сделать. Разумеется, я не буду настаивать, это уж как вы сами хотите. Готовы ли вы…

Он не докончил.

— Хорошо, — сказал я нетерпеливо. — Пусть. Но это история долгая.

— Безусловно, — он кивнул. — Я охотно ее выслушаю.

В конце концов, чем мне это могло повредить? Я начал свой рассказ с той самой минуты, когда получил повестку; изложил разговор с главнокомандующим, историю Миссии, инструкции и позднейших перипетий, говорил о старичке, офицерах и проповеднике, не умалчивая и о своих подозрениях. Я исключил из них только Эрмса. О том, что произошло позже — о спящем в ванной и необычном разговоре с ним, — я рассказывал уже рассеянно, вдруг осознав, что выпадение существенного звена, каким было подглядывание за Эрмсом, копирующим тайные планы, придавало моей вспышке, вернее, нападению на него, черты болезненности; поэтому, рассказывая о бледном шпионе, я пытался найти какие-нибудь детали, которые — если их усилить, раздуть — могли хоть отчасти оправдать устроенный мною скандал, — но даже для меня самого это звучало не очень-то убедительно, я чувствовал, что чем дольше рассказываю, тем больше на себя наговариваю, что мои объяснения ничего не объясняют, и последние слова произносил уже в мрачном, близком к отчаянию убеждении, что, ко всем уликам против себя я, словно их было мало, добавил свидетельства своей ненормальности.

Слушая, врач не смотрел на меня. Несколько раз он бережно брал в руки череп, покоившийся на бумагах как пресс-папье, и переставлял его то боком ко мне, то глазницами; так он и остался стоять, когда я закончил. Тогда врач откинулся назад, на спинку кресла, сплел пальцы и заговорил своим приятным, приглушенным голосом:

— Если я правильно понял, центром кристаллизации ваших сомнений в серьезности и реальности Миссии является необычайное количество изменников, на которых вы будто бы случайно наткнулись… за очень короткое время. Верно?

— Можно и так сказать, — согласился я. Я уже несколько справился от волнения, вызванного моим отчаянным чистосердечием, и смотрел в пустые глазницы черепа — опрятного, с гладким костяным отливом.

— Вы сказали, тот старичок был предателем. Вы сами догадались об этом?

— Нет. Мне сказал офицер, который потом застрелился.

— Сказал… и застрелился. Вы это видели?

— Ну да, то есть — слышал выстрел в соседней комнате, грохот падения, и через щель увидел его ногу… ботинок.

— Ага. А еще раньше был арестован инструктажный офицер, который сопровождал вас. Позвольте спросить, как выглядел этот арест?

— К нам подошли два офицера, отозвали его в сторону и говорили с ним — не знаю, о чем. Не слышал. Потом один ушел с ним, а второй отправился со мной.

— Кто-нибудь сказал вам, что это был арест?

— Нет…

— Значит, вы, собственно, не могли бы в этом поклясться?

— Ну… нет, но обстоятельства… особенно в свете того, что случилось потом… я решил, что…

— Не торопитесь. О старичке вам сказал офицер. В том, что и он, в свою очередь, изменник, убедил вас звук выстрела и увиденный через щель двери кончик его ботинка. О предыдущем инструктажисте вы знаете лишь, что его отозвали. Происшествия эти по меньше мере неясны — если не сказать больше. Кто еще у нас остался? Ах да, тот бледный шпион… но вы нашли его в ванной, спящим?

— Да.

— Что бы он стал там делать, только что сфотографировав важные документы? Вряд ли он пошел бы отсыпаться в ванную. Впрочем, вы вошли туда — следовательно, дверь не была заперта?

— Действительно — не была.

— И вы по-прежнему убеждены, что все эти люди — изменники?

Я молчал.

— Вот видите! Это следствие поспешности, отсюда и логические ошибки.

— Простите, — прервал я его, — допустим, они не были изменниками, но тогда чем объяснить все эти истории? Что эго было? Театр? Разыгранный передо мной спектакль? Зачем? С какой целью?!

— Ба! — сказал он, улыбаясь одними ямочками. — Этого я уже не знаю. Быть может, вас хотели сделать невосприимчивым к измене, прививая ее вам в микроскопических дозах. В конце концов, даже Эрмс — как знать — мог бы сделать нечто такое, что показалось бы вам подозрительным, необъяснимым, но его-то вы, думаю, не сочли бы изменником? Что? Или… может быть, все-таки?

Он смотрел на меня изучающе. Какими ледяными были глаза на этом круглом, добродушном лице…

Он не стал дожидаться, пока я отвечу.

— Нам остается еще один твердый орешек, едва ли не самый твердый: я имею в виду инструкцию. Она, понятно, была зашифрована. Настолько ли внимательно вы ее просмотрели, чтобы утверждать со всею уверенностью, что в ней содержалась ваша судьба с самой первой минуты? Все по очереди поступки и мысли?

— Пожалуй, нет, — сказал я, помедлив. — Это было невозможно. Я выхватил взглядом лишь несколько строк. Там было что-то о белых стенах и рядах коридоров и дверей, об ощущении потерянности, одиночества, которое меня преследовало. Эти фразы — я не помню их точно — словно кто-то выхватил у меня из головы…

— И это все, что вы успели прочесть?

— Да. То есть… время от времени люди, с которыми я встречался, определенным образом намекали на мои переживания, даже на мои мысли, скажем, начальник Отдела шифров, Пракдтль. Я уже говорил об этом.

— Но он дал вам только образчик шифра, как… своего рода экспонат, как некий пример?

— Так это выглядело, но ведь там был ответ на вопрос, который я задал себе мысленно.

— А известно ли вам, что суеверные люди в критических обстоятельствах пытаются найти указания о своей дальнейшей судьбе, то есть как бы пророчества, открывая наугад Библию?

— Ну, да, я слышал об этом…

— Но вы не верите, что это может помочь?

— Нет. Страницы открывает слепой случай.

— Так, может, и здесь был слепой случай?

— Слишком уж много этих случаев… — неохотно пробурчал я.

Я не верил ему. Все, что я мог, — это дать жалкое изложение фактов, но я не в силах был передать их демонический ореол, ощущение идиотизма и совершенства одновременно. Врач добродушно улыбался.

— То, о чем вы рассказали, — сказал он, — конечно, не было ни видениями, ни обманом чувств, ни галлюцинациями. Это всего лишь поспешность, нетерпеливость, торопливое желание понять все сразу, угадать, что вам предназначено, чего от вас хотят. Допускаю, что здесь пробуют развить в вас смекалку, всестороннюю наблюдательность, бдительность, цепкую память, критическое чутье — то самое интеллектуальное сито, что отделяет пшеницу от плевел, — и многие другие свойства и навыки, необходимые для выполнения того, что вам еще предстоит. Итак, это было не испытание, как вы выразились, но, скорее, тренинг, а тренинг, особенно излишне форсированный, может привести к переутомлению, что как раз и произошло в вашем случае.

Я молчал, заглядевшись в глаза черепа. Я был пуст и ко всему безразличен. К тому же улыбался он слишком сердечно.

— Прошу прошения за этот инцидент с одеждой, не упрежденный моим объяснением, — продолжал он, сияя доброжелательностью, — сестра, собственно, давно уже должна была ее принести, думаю, вот-вот принесет…

Он не переставал говорить, а во мне все упорней колотилась какая-то неотчетливая, бессловесная мысль, которую — я это чувствовал — я никогда не отважился бы высказать прямо.