Рукопись, найденная в ванне. Высокий замок. Маска.

— Обед был?

— Не знаю.

— Рыбный день, — буркнул он как бы про себя, приводя в порядок одежду. Между отряхиваньем рукава и подтяги-ваньем брюк добавил: — Хоть бы картошечки жареной. Опять небось каша. Все каша да каша. Чего-нибудь жареного, ядри их, на зуб… — Он бегло глянул в мою сторону. — Ты это впервой, или как? А то я пошел.

— Что — впервой?

— Кончай прикидываться. Старо.

— Это не я прикидываюсь, а вы.

— Я? — удивился он. — Кем же?

— Вы знаете, кем.

— Так мы можем до морковкина заговенья, — бросил он с неудовольствием. Присмотрелся-ко мне.

Никаких сомнений не оставалось. Последний раз я видел его, когда он фотографировал тайные документы.

— Секретник? — медленно произнес он. — Почему? Очередь за мундирником — разве нет?

— Какой еще секретник?

Он подошел ко мне. Глянул на мою ногу. Она его заинтересовала.

— Стучалка, — решил он наконец.

— Что? Кто?

— Ты.

— Я? Скажете вы что-нибудь по-человечески или нет? Никакой я не секретник — и не стучалка.

— Нет? Тоща откуда? Из засыла?

— Вовсе не из засыла!

— Это как же? Ниоткуда? Так чего тебе надо?

— Ничего. Это вам чего-то надо.

— Чего?

Он дважды прошелся по ванной, от стены до стены, держа руки в карманах; у самой двери глянул на меня искоса, наконец остановился и сказал:

— Ну, ладно. Допустим, ошибка… А ты, случаем, не шифроломщик?

— Нет.

— Сороковуха?

— Не понимаю, о чем вы.

Он протяжно свистнул.

— Ладно. Не верю, но пусть уж. Мне-то что? Не диковина лезть в дерьмовину. Значит, говоришь, миссионщик?

Я не знал, что отвечать.

— Я вас не очень-то понимаю, — начал я. — Если речь идет о моей Миссии, то…

— Та-ак, — протянул он. — Инструкцию получил?

— Получил, но…

— Тю-тю?

— Да. Вы, может быть, знаете, что…

— Погоди.

Он наклонился рядом со мной, вытащил из-под ванны аппарат в футляре и, осторожно усаживаясь на биде, достал из футляра пачку печенья.

— Обед накрылся, — объяснил он с набитым ртом. Несколько крошек посыпались ему на грудь. — Я сегодня добрый, сам видишь. Стало быть, хочешь знать, что творится?

— Хочу.

— Святой отец был?

— Был.

— А лилейная белизна?

— Простите?

— Ага, еще нет? Ладно. Похоже, восьмидесятник.

Он примерял какую-то мысль к моей безустанно трясущейся ноге, вглядываясь в нее внимательно и не переставая жевать. Кончиком языка он останавливал бегство крупных крошек с губ.

— После старика, значит, — заключил наконец он. — А? И жирного подсунули, так ведь? Вздутый пухляк! Ладно, молчи, и так видно. А изжога — это от старикана.

Он стукнул пальцем по футляру аппарата.

— Есть хочешь? А?

— Спасибо.

Он даже не слышал. Устраивался поудобнее на сиденье выверенными, крохотными движеньями, стараясь не задеть крестцом торчащие сзади краны, — так умело, словно полжизни просидел на биде.

— Пшиво, — сказал он как-то грустно. — Что, насмотрелся? Кожа роговеет, бородавчики-красавчики, перхоть разбушевалась, мотыльково, хрючно, мутяга-тошняга, а ты как авгур этакий над кишкой! Кустарничком в ухе, паскуда, к тебе обращается, а ты то так, то эдак, складываешь, раскладываешь и ничего не сечешь… Подозреваешь еще испытание или уже бардак?

— Простите, но…

— Испытание, — окончательно решил он. — Комбинируешь, брат, и этим живешь! Чайком живешь! Чайком сыт не будешь! Нога так иногда заведется, если уже ни в какую, и не желает, паскуда, переставать… Булавочками во сне кололи?

— Нет. Почему вы…

— Не мешай. Мухи в чае были? Искусственные…

— Были!

Я не понимал, куда он клонит, — и все же улавливал в этом какой-то смысл, очень близко меня касающийся.

— Этот кустарник… — проговорил я, — вы… об адмирадьере?

— Нет, о маковом пироге. Старик нас обоих переживет, спорим? Помню, сам такой был, когда полотенцами тут еще и не пахло, а уж пока за бритвой набегаешься… Гуща кофейная… Канцеляризовали тогда без гигиены этой, на гущу брали, на пушку, все втихаря, шито-крыто, в Подвальный отдел посылали, трах-бах, допросельник, сапогом в морду, откаблучат, и будь здоров… А теперь разве что постреляют… Стреляли?

— В коридоре? Да! Что это значит?

— Триплет. Засып тройника. Ну, шпинцели позаменялись, а один хватил через край. Переусердствовал. Вот это и значит.

«Да это матерый шпион! — думал я быстро. — Один жаргон чего стоит… Но чего он от меня хочет? Отказался от обеда, чтобы поговорить, ишь какой участливый… Ого! надо держать ухо востро…»

— Надо ухо востро держать, так? — отозвался он и прыснул при виде моей физиономии. — Ну, чего пялишься? Я-то тертый калач, видал виды… зубы на этом деле съел… инструкция — закачаешься… ты думал, твоя? Как же! Всё на потоке, миляга… Мушки в чае и прочее разное… Из всего этого только чай остался, как раньше…

Он насупился и откуда-то из глубин скуки, которая выползла на его лицо, сразу состарив его, из своей обособленности и усталости вытаращился на сияющие девственной белизной двери.

— Простите… — заговорил я, — почему вы ничего не можете сказать просто, по-людски?

— А как я говорю? — удивился он.

— Что все это значит? И что вы… зачем вы мне тут…

— Ну-ну, спокойно. Только зря ты мозгуешь насчет себя: может, я пятнышко, которое вывести надо? А может, внедренец? Втычка? Затычка? Спичка? Болячка? Фигель-ми-гель?.. Эх, не стоит. Так и так крышка.

— Какая крышка?

— Всему крышка. Коленом под зад — и шабаш. Вроде бы все по-старому: розы лепесток лижешь, а сердце бьется: засып или нет?! И вот уже будто запустили тебе под кожу ежа, и уж резвится он там, шебуршится — весь дрожишь, весь психуешь… По привычке, понятно, ведь что осталось? Фигуранты.

— Что вы хотите этим сказать? Какие еще фигуранты? Еж под кожей? Что, дескать, нога у меня трясется? Вы об этом? Ну, и что? И… что вы тут, собственно, делаете?

— Знал бы ты, что я делаю… Ну-ка, взгляни… — Наклонившись ко мне, он ткнул пальцем себе в лицо. — Ничего себе вед, а? Загубили меня ни за грош, и хоть бы знать, кто, — а тут одни только чесанки-обезьянки, манд-рильоны шпинделей, орава да кодло, лапша на уши, и конец…

— А зачем вам аппарат? — вдруг спросил я. Мне было уже все равно.

— Аппарат? Что, не знаешь?

— Вы делали снимки…

— Ясно.

— В сейфе… — понизил я голос, со слабой надеждой, что он не признается, но он флегматично хивнул.

— Ясно. Без разницы. Так, чтобы не опуститься вконец, —мозголи хрычевеют, задник отказывает, ну, и щелкнешь что-нибудь, где-нибудь, временами…

— Что вы мне тут говорите?! — Я уже впадал в ярость. — Вы фотографировали тайные документы! Я видел! Можете не опасаться — я вовсе не намерен вас выдавать. Мне это все равно, я не пойму только, почему вы сидите здесь?

— А что, нельзя? Отчего же?

— Да ведь вас могут разоблачить, почему вы не убегаете?!

— Куда? — спросил он с такой безмерной скукой, что я задрожал.

— Ну… ну, туда…

Я выдал себя с головой. Это уж точно. Сердце стучало как молот, я ждал, что скука спадет с его лица, словно маска. Я подговаривал его к бегству — наверно, я сошел с ума, ведь это провокатор…

— Туда? — буркнул он. — Что значит «туда»? Один черт — здесь или там. Щелкнул, так, для порядка, чтобы навыка не терять, да только все попусту…

— Как это попусту?! Да скажите же наконец ясно!!

— Ясно или неясно — один черт. Ты еще не в том месте, не на той стадии, чтобы понять, а если бы что и понял пятое через десятое, все одно не поверишь. Думаешь, вот, моя, провокант, подосланец, кат на мою душу, лихоманщик, хитрюга, нарочно такой из себя скучный, доходяшный, задохлик, обнажается весь, невзгоды свои расписывает, мытарства шпионские, а все это иначе читается, метит совсем не туда — так ведь? Что, неправду я говорю? Ну, видишь… И дальше себе мозгуешь: говорит, мол, что провокант, чтобы я думал, что, говоря «провокант», говорит правду, чтобы я это принял за искренность, мол, от чистого сердца. «От чистого сердца», понятно, тоже что-то другое значит, а когда ты слышишь наконец, как я говорю, что я говорю «провокант», чтобы ты думал, что правда, ну, тогда мы приехали: дьявол — не гость, правильно? И уже ни на грош мне не веришь. А?

Я молчал.

— Погоди, сам увидишь — ничто тебя не минует. Хочешь знать, что, с чем и как?

Он выдержал паузу.

— Хочу! — сказал я, хотя не верил ни одному его слову.

Он усмехнулся горько, скривив уголки рта.

— Не веришь — но все равно! Прикидываешь… Слушай. Перевербовались, хлеба ради, сперва только раз. До последнего стула и толчка. И что же — идти на попятный, если по-прежнему платят, так, что ли? Хоть бы сдохли, не могли уже перестать. И пошли у них атасы да выкрутасы, перевербонция, перевнедренция! И вот уже дуплет — ничего, триплет — ничего, квадруплет — мое почтение, теперь квинтуплеты кое-где попадаются. И долго так? А черт его знает! Паскудство! Паскудство! Я, старый, честный шпион, ветеран, говорю тебе это!

Он яростно и отчаянно бил себя в грудь — та прямо гудела.

— Погодите, — сказал я, — не понимаю. Так вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать, и оставь ты меня в покое! Чего язык понапрасну обтрепывать? Ты все равно — иголка от патефона, а пластинка — заигранная; теперь ты будешь разглядывать мои слова наизнанку, против шерсти, каждое слово вверх ногами, в ширинку ему заглядывать и в карманы, добавишь сюда мой храп, мыло, бритву, будешь намеки повсюду отыскивать, задние мысли, так, что ли? Делай что хочешь, только бритву не трожь! У тебя есть еще время. Слишком это было бы хорошо, чтобы так вдруг сразу за бритву. Я, как увидел тебя, решил, что тебя подослали, чтобы у меня ее отобрать.

— Да ведь я ее сверху принес… это ваша бритва?

— У тебя есть еще время, говорю. Прежде всего надо силы иметь. Питание регулярное, буфет, печенье, иной раз даже компот бывает, с ренклодами. Компот. Ну, что так уставился? Думаешь, я говорю «компот», а это значит заседание Штаба по делу об инструкции? Нет, компот — это компот, и точка, во всяком случае, у меня. Я не подослан и ничего в таком роде. Вздремнул, побрился, обед из-за тебя пропустил и вот ухожу. А теперь посмотри сам: все рассказал, как ты просил, а ты мне не веришь. Ни на столечко. Ну, что, прав я был или нет? И стоило ли потроха из себя выгребать, объяснять тебе эти квадрупленции, чтобы ты себе новый ребус составил? Хватит трепа — жалко слов. — Он встал.

— Так вы не шпион?

— Кто говорит, что нет? Кто говорит, что да? Ну, дай мне что-нибудь вышпионить, покажи! Обрыдло мне это, все туда и обратно — зачем? На кой черт? Для кого? Конченый мужик, простак-одиночка, спетая песня. Что я — луковица? Уже шестерные, говорят, попадаются. Как у тебя подозрительность эта малость пройдет, можешь заглянуть сюда. Завтра после обеда буду. Ну?