Россия между революцией и контрреволюцией. Холодный восточный ветер 4

«Красненькие» и «зелёненькие»:

результаты совместного труда

Поразительно, но версия XX съезда в исполнении ансамбля партийной песни и пляски «Шестидесятники» просуществовала почти сорок лет в качестве якобы альтернативы официальной партийной схеме 1960-х — первой половины 1980-х годов. Более того, миф о XX съезде и сталинизме, который начали ковать на XX съезде и дошлифовывали в салонах ЛСИ в 1960–1970-е годы, стал важнейшим элементом мифов перестройки и 1990-х годов, демонизирующих и очерняющих всю историю советского общества. Его элементы хорошо различимы в «московских сагах», «арбатских детях» и прочей заказной чернухе, призванной доказать: самое страшное — это не наши дни.

В результате во многом на XX съезд, на Сталина, на советскую историю в целом многие смотрят глазами зрелой и сытой советской номенклатуры (и её обслуги), т. е. чужими, заинтересованными глазами «красненьких» и «зелёненьких», как сказал бы Э. Неизвестный. Заинтересованными в том, чтобы спрятать систему в людях, событиях, эксцессах; схоронить закономерное в случайном; укрыть лес за деревьями. Советская номенклатура как слой социально уже давно мертва, но немало остаётся тех, кто продолжает смотреть на прошлое широко закрытыми, мёртвыми, чужими глазами, ловится на фальсификацию, на ложь, на мифы, которые до сих пор блокируют, с одной стороны, реальное понимание советской истории вообще и того, чем был XX съезд, в частности, с другой — суть наших дней и их истоки, секреты постсоветских господствующих групп.

Более того, они оказываются настолько сильны и магнетичны, что порождают мифологические же антимифы. Появляются работы, в которых всерьёз утверждается, что именно ЛСИ — великая и ужасная, эдакий Майти Маус, реализовав антисоветский проект, разрушила систему и страну. Так меняются местами причины и следствия; шакал Табаки занимает место Шерхана, а бандерлоги — место удава Каа.

В других работах курс XX съезда объявляется курсом на реставрацию буржуазного строя, начало движения СССР по капиталистическому пути, и этот бред выдаётся за реальный теоретический анализ совсистемы. И вот что поразительно: фиксируемое ЛСИ как реставрация сталинизма, нынешние левые определяют как дальнейшее углубление курса на реставрацию капитализма! То есть для первых Брежнев — это почти (или нео-) сталинист, для вторых — почти (или нео-) каппутист. Впрочем, в сегодняшних спорах «левые» и «правые», «антимарксисты» и «марксисты» часто стóят друг друга интеллектуально и социально — как говорят в народе, «игра была равна, играли два г…». Споры эти ещё более запутывают картину сегодняшнего и вчерашнего дней, середины 1950-х годов.

Не менее поразителен, по крайне мере на первый взгляд, тот факт, что «исследователи» XX съезда рассуждают о демократизации, либерализации, десталинизации, восстановлении ленинских норм — о чём угодно, но словно заговорённые обходят макросоциальные основы и корни XX съезда, не пытаясь анализировать ситуацию с позиций и в терминах социальных систем и их системообразующего элемента — господствующих групп, исторической смены форм организации последних, социальных слоёв, социальных интересов и т. д. Иными словами, принимают акцию прикрытия за базовую операцию, работают на самом поверхностном уровне — уровне пены, который к тому же «исследуют» на языке пропаганды и контрпропаганды, а по сути — всё той же советской мифологии, продукта фирмы «Партия и ЛСИ».

Ниже XX съезд будет рассмотрен в контексте общей логики развития исторического коммунизма (т. е. реально существовавшего в СССР строя, а не «нарисованного на холсте» учебников по научному коммунизму «социализма как ранней стадии коммунизма») как системы, как результат и выражение:

• отношений господствующих групп советского общества и этого общества в целом и, прежде всего, его наиболее активной, модальной части в период структурной перестройки (кризиса) групп и общества в 1950-е — начале 1960-х годов;

• решения базовых противоречий (и связанных с ними конфликтов внутри) номенклатуры как системообразующего элемента общества;

• превращения номенклатуры из слоя в себе в слой для себя, т. е. в квазикласс;

• борьбы за место в иерархии квазикласса основных оргсегментов номенклатуры и их лидеров («личная борьба за власть»);

• фиксации номенклатурой своего отношения как зрелой группы к генезисной и к ранней («харизматической» и «традиционной») стадиям, дистанцирования от них;

• фальсификации при этом истории таким образом, что суть системы и весь негатив ранней стадии прятались в деятельности одной личности, и это был прямой выход на решение первой задачи — регуляции отношений с обществом, выпускание пара безопасным для зрелой номенклатуры способом.

Главная ложь

Главной ложью XX съезда и о нём было то, что съезд этот якобы стал началом десталинизации, дал старт этому процессу, что всё делалось по инициативе партии, начавшей в 1956 г. исправлять ситуацию «культа личности». Во-первых, критика «культа личности» на съезде и «антисталинский курс» после него были не причиной, а следствием стихийной десталинизации снизу, родившейся в самом начале войны, из поражений 1941–1942 гг. Во-вторых, что ещё важнее, съезд и «курс» сделали всё, чтобы эту низовую, демократическую по своей сути десталинизацию устранить, направив в безопасное для номенклатуры русло либеральных послаблений, прежде всего, для верхов и их слоёв-прилипал, т. е. обслуги самого разного рода — от торговой до «творческой».

В-третьих, и это самое важное, XX съезд и его «творцы» сделали всё, чтобы заблокировать десталинизацию Системы, начатую самим Сталиным — заблокировать и стереть всю информацию, всю память о ней. Это не парадокс: Сталин в конце 1940-х годов всерьёз думал об изменении Системы — своей, сталинской системы и даже приступил к работе. Сталинская «оттепель», если бы она состоялась, была бы, конечно же, не либеральной, а демократической и проводилась бы не в интересах прежде всего номенклатурной верхушки и околономенклатурных групп, а широких слоёв населения, народа, а потому была бы не «оттепелью», а чем-то значительно более серьёзным. Одним из главных направлений демократизации/«десталинизации» (поскольку речь шла об изменении ранней, сталинской фазы развития советского социума) было изменение положения партаппарата — ему оставлялись идеология, пропаганда и подбор кадров; реальная власть уходила в Совет Министров. Эту же схему стремился реализовать после смерти Сталина и Л. П. Берия. Не случайно на июльском пленуме 1953 г. после госпереворота 26 июня 1953 г., устроенного партаппаратом и военными, а также, возможно, и некими иными силами и устранившего Берия, Л. М. Каганович кричал в адрес Берия: «Этот подлец говорит: ЦК — кадры и пропаганда. Не политическое руководство, не руководство всей жизнью (выделено мной. — А. Ф.), как мы, большевики, понимаем. Но это не значит, что ЦК должен заменить Совет Министров, обком — облисполком и т. д., но мы должны концентрировать политическое руководство». Иными словами, партаппарат всё контролирует, но ни за что не отвечает — реальную работу ведут государственные и советские органы, с них и спрос; а спрашивать будет партаппарат. В этом и была суть партаппаратного июльского (1953 г.) переворота, принципиально изменившего всю советскую систему и заложившего под неё бомбу замедленного действия.

Ещё одним направлением, объективно работавшим на демократизацию общества и блокировавшего превращение номенклатуры в квазикласс, был план создания альтернативного капиталистическому мирового рынка и подрыв позиций доллара.

Сталин не успел сделать ничего по обоим этим направлениям, поскольку приступил к ним в 1952 г., а в начале марта 1953 г. умер. Приступить к реализации своих планов раньше 1952 г. он не мог: исключительно трудные первые три послевоенных года, навязанная американцами Холодная война, «ленинградское дело» и многое другое, включая ошибки и просчёты стареющего вождя, — всё это тормозило начало реальных изменений, которые планировались и в 1936, и в 1946 гг.

Сталинская демократизация сверху существенно отстала от запросов демократизации снизу. Две «десталинизации» не только не объединились, но оказались в разных плоскостях. Можно понять нетерпение победителей, вернувшихся с войны, но они в своём нетерпении были неправы по отношению к тому, кого в сердцах могли назвать «Еськой». Но и режим был неправ, обрушив репрессии на слишком нетерпеливых. Но мог ли режим быть мягким и снисходительным в той ситуации, которая сложилась в стране и мире во второй половине 1940-х годов, когда США планировали ядерную бомбардировку советских городов, когда страна должна была быть монолитом, когда номенклатура начала свои игры по своей, выгодной только ей десталинизации режима? Сталин прекрасно понимал нарастающую опасность перерождения господствующего слоя, недаром он предупреждал о нарастании классовой борьбы по мере продвижения в строительстве социализма (финал этой борьбы мы увидели в 1991 г.).

Возвращаясь к XX съезду отмечу, что он стал победой одной из трёх «десталинизаций» — номенклатурной, резко покончившей с возможностями «сталинской десталинизации» и задавившей стихийную «десталинизацию снизу», т. е. две десталинизации, которым так и не суждено было слиться в единый поток.

«Антисталинская пятилетка» была не начальной, а затухающей фазой десталинизации (эта тема хорошо раскрыта А. А. Зиновьевым), причём курс XX съезда — это курс на сознательное приглушение («затухание») этого процесса сверху, на недопущение реальной демократизации, блокировании её верхушечной либерализацией в интересах господствующих групп. Именно поэтому так поют XX съезд представители ЛСИ, которые всегда были при начальстве, всегда были околономенклатурной фракцией либеральной номенклатуры, делали при ней свой гешефт.

Разумеется, ряд явлений эпохи борьбы номенклатуры за превращение в квазикласс для себя (1945–1964 и особенно 1953–1962 гг.) в чём-то вышел за рамки либерализации, но подобного рода вещи характерны для периодов, когда верхушка, занятая выяснением отношений, по недосмотру не контролирует ситуацию полностью и, захваченная борьбой за место под солнцем, что-то упускает из виду и недосматривает. Нередко этот недосмотр, сбой, происходивший в 1950–1960-е годы при «перезагрузке матрицы», ошибочно принимают за сознательный курс, а ещё чаще сознательно представляют его в качестве такового, чтобы на этой основе создать такую версию событий, выведя на скобки ту силу, давление которой и вынудило партию на «развенчание культа». Эта сила — единственное в советской истории поколение победителей, относительно молодые (на рубеже 1940–1950-х им было по 30–40 лет) мужики, прошедшие фронт и по-пластунски отмахавшие пол-Европы.

Победители, не получившие ничего

Их было немало, тех, кто победил, а потому социально уверенных в себе, в своей правде, привыкших к самостоятельному принятию решений, к инициативе (иначе не выиграли бы войну), готовых — подготовленных опытом советской городской жизни, кроме которой они не знали никакой другой, — к аресту, и, в отличие от жертв репрессий 1930-х, если и не понимавших, то, по крайней мере, чувствовавших, за что могут взять и уже потому не являвшихся жертвами.

Я хорошо знаю людей этого типа. К нему относятся, например, мой отец, заканчивавший войну майором Дальней авиации и замкомдивизии, многие его друзья-однополчане, называвшие Сталина не иначе как «Ёськой» и демонстративно не горевавшие во время его похорон, немало других людей. Именно эти люди сломали хребет гитлеровской машине, многие из них стали антисталинистами, но не антисоветчиками! Они не только «смело входили в чужие столицы», но и без страха возвращались в свою. Эти серьёзные мужики, знавшие про себя, что они — победители, что своё главное в жизни дело они сделали как надо (этим главным делом была война: «Она запомнилась по дням. / Всё прочее? Оно — по пятилеткам» — Б. Слуцкий), своей жизненной позицией, своими самостоянием и самостоятельностью поставили власть перед необходимостью выпустить пар и искать козла отпущения в лице Сталина. Именно они между 1945 и 1955 гг. заложили фундамент десталинизации, став гарантией её необратимости — заложили и были забыты, отчасти сознательно, отчасти бессознательно, так как не успели, да и не могли по суровости окружающей жизни и по серьёзности своей жизненной сути заниматься саморекламой, характерной для «героев» более поздних времён. Именно они были первым советским, т. е. выросшим на основе советских, а не дореволюционных или революционных форм жизни и отрицания ранней фазы коммунистического порядка, сопротивлением — сопротивлением не крикливым, не апеллирующим к Западу (победителям это ни к чему), а неспешным, уверенным в своей социальной правоте по отношению к режиму и внутри него одновременно, а потому действительно опасным для режима — не только сталинского, но и для последующих.

Будучи антисталинистами, но не антисоветчиками, победители в войне объективно выступали как внутрисоветская демократическая оппозиция номенклатуре, вектору её превращения в квазикласс (т. е. либерализации). Они ошибочно воспринимали свою оппозиционность как антисталинизм, отождествляя Сталина и номенклатуру. На самом деле они двигались в том же направлении, что и Сталин, только терпения у них было значительно меньше, впрочем, это вполне объяснимо. Эту оппозицию номенклатуре надо было нейтрализовать, загасив демократическую тенденцию, официализировав антисталинизм и присвоив как его лавры, так и лавры истинных борцов с «культом личности», начавших эту борьбу. Что и было проделано на XX съезде, а затем закреплено в созданном о нём мифе.

Здесь просматривается аналогия с 1861 г.; за пять лет до освобождения крестьян Александр II заметил: «лучше, чтобы… это произошло свыше, нежели снизу». Либеральные реформы «царя-освободителя», непродуманные и непоследовательные, позволили самодержавию избежать революции по западноевропейскому образцу и продлили жизнь на несколько десятилетий, но зато закономерно привели к революции русского образца — сначала 1905–1907 гг. (в ней трудящиеся потерпели поражение), закрывшей XIX в., а затем — 1917 г., открывшей век XX. Через несколько десятилетий после либеральных реформ дети и внуки крестьян взялись за топоры и вилы, а ещё через 12 лет свергли царизм. «Либеральные реформы» Хрущёва тоже логически привели к социальной революции 1991–1993 гг., в которой массы, как и в 1905 г., проиграли. Посмотрим, что будет дальше — история покажет.

Система и противоречия

Противоречие между наиболее активным сегментом советского народа, сформированным войной, и номенклатурой, возникшее на рубеже 1940–1950-х гг. на фоне несбывшихся надежд послевоенного времени, было основным, но далеко не единственным, обусловившим XX съезд и его решения.

Значительную роль сыграли внутренние противоречия системообразующего элемента совсистемы — номенклатуры, их развёртывание, достигшее остроты именно на рубеже 1940–1950-х годов.

Любая система складывается как комплекс отношений по поводу присвоения определёнными группами определённых факторов производства, объект присвоения определяет социальную природу присваивающего субъекта. Что присваивали господствующие группы в советской системе? Не вещественные факторы — это очевидно. Присваивались социальные и духовные факторы производства. Духовные факторы производства — это ценности, цели, образы, понятия. Провозглашение марксизма-ленинизма единственной и единственно верной идеологией отчуждало эти факторы. Социальные факторы производства — это возможность по своей воле и в своих интересах создавать коллективные формы (организации). Определение Уставом КПСС этой партии «высшей формой общественно-политической организации советского общества» ставило социальное поведение вообще и любые организации (и даже возможность их создании) под контроль. (Подробно социальный анализ базовых противоречий номенклатуры и советского социума представлен в моих работах начала 1990-х годов «Кратократия» и «Взлёт и падение перестройки».)

Отчуждение нематериальных факторов могло носить только коллективный характер, а вот присвоение на этой основе материальных факторов и их потребление было индивидуальным и носило ранжировано-иерархический характер. Однако каждый номенклатурный работник хотел потреблять больше, чем это полагалось по рангу. Пока центроверх («государство») был силён, пока репрессивные структуры стояли над всем остальным, это хотение могло реализоваться разве что по щучьему велению. Однако по мере развития и укрепления номенклатуры как слоя, особенно во время войны, когда она прочно срослась с хозяйственными структурами, стремление к внеранговому потреблению становилось системной чертой.

Сообразно элементам, «краям» первого базового противоречия номенклатуры — между коллективным присвоением нематериальных факторов и индивидуальным ранжировано-иерархическим присвоением (потреблением) факторов материальных — в номенклатуре сформировались тенденции (и воплощающие их группы): к развитию преимущественно коллективистско-внеэкономических и централизованных форм и аспектов (часто это ошибочно именуют «неосталинизмом», идеологизацией и т. п.), с одной стороны, и к развитию преимущественно индивидуально-потребленческих норм и аспектов, связанных с ослаблением внутрииерархического централизованного контроля — с другой (персонификаторов этой тенденции именовали «партийными либералами», «сторонниками экономических методов» и т. п.).

Ясно, что эта вторая тенденция, как правило, предполагала бо́льшую открытость Западу (преимущественно потоку импортных вещей плюс загранкомандировки и т. п.), менее антизападный курс в «идеологии» и внешней политике. И в любом случае, вторая тенденция требовала резкого ограничения репрессий, демонтажа репрессивного аппарата в целом, отказа от сталинского наследия. В начале 1950-х годов названное выше базовое противоречие достигло значительной остроты и требовало своего разрешения. Центроверх должен был либо лишиться своей репрессивности по отношению к номенклатуре, либо, наоборот, начать очередной тур репрессий по отношению к ней.

Второе базовое противоречие «исторического коммунизма» заключалось в следующем. Коммунистическая власть не была ни политической, ни экономической, ни идеологической, ни их суммой. Будучи однородной (гомогенной) социальной властью, она могла развиваться лишь путём сегментации, при которой каждый сегмент обладает полным набором её качеств в уменьшенном масштабе. При прочих равных условиях в ситуации однокачественности различных ячеек в силу вступает логика количества, т. е. средних величин, и в результате реальная власть имеет тенденцию к перемещению на средние уровни системы (ведомства, обкомы).

Сообразно «краям» этого противоречия формируются две тенденции и, соответственно, персонифицирующие их группы: центр и «центростремительные» силовые ведомства плюс ВПК, с одной стороны, и совокупность регионально-ведомственных групп — с другой. Очевидно, что тенденция к внеранговому потреблению коррелирует со «среднестремительной» (центробежной). По сути, это двойной блок, которому в разных своих ипостасях противостоит «идейно-репрессивный», внеэкономически ориентированный центроверх.

Пока центроверх был силён и имел ярко выраженный репрессивный характер, «среднестремительная» тенденция не могла реализоваться полностью. Однако она постоянно усиливалась, что находило отражение, например, в росте числа в ЦК руководителей ведомств, обкомов, крайкомов КПСС и республиканских партий (с 20 % в 1939 г. до 50 % в 1952 г.).

XX съезд должен был решить все эти обострившиеся противоречия. На этом пути стоял репрессивный центроверх, возникший на ранней, сталинской фазе развития исторического коммунизма. Его демонтаж в интересах, прежде всего, номенклатуры (обеспечение физической безопасности и укрепление социальных и экономических гарантий бытия, с одной стороны, и выпускание социального пара в условиях нарастания социальной сложности и напряжённости, с другой), и стал задачей № 1 XX съезда КПСС. Ну а уже её решение-исполнение «полночным ковбоем» (в «антисемиточке») от КПСС Хрущёвым в соответствии с его интеллектом, темпераментом и биографией — это уже конкретика (в данной статье я сознательно оставляю «за кадром» вопросы о составе той группы, которая готовила доклад Хрущёву и таким образом вела «кукурузника», о её международных связях с правыми и левыми глобалистами, западными спецслужбами и иными структурами). И именно эта конкретика определила и позицию Хрущёва после XX съезда, и его дальнейшую властную судьбу.

Качество любой господствующей группы как господствующей определяется властными, социальными и экономическими гарантиями её бытия. И разумеется, физическими. Последнее дополнение кажется странным, но именно этих гарантий не имела советская номенклатура вплоть до смерти Сталина. О каком превращении в слой для себя может идти речь без физических гарантий для отдельного представителя этого слоя и членов его семьи? В связи с этим первая фаза борьбы номенклатуры за превращение в квазикласс (1945–1953 гг.) развивалась как борьба за обеспечение физических гарантий. Что и было обеспечено смертью Сталина (или со смертью Сталина). Это роспуск «троек» (народу об этом сообщили только в 1956 г.), решение о том, что члена ЦК можно арестовать только по решению ЦК, ликвидация Особого совещания при МВД в сентябре 1953 г., пересмотр Ленинградского дела в 1954 г., начало реабилитации — 16 тыс. человек в конце 1955 г. и т. д. Однако чтобы сделать это обеспечение необратимым, надо было, во-первых, демонтировать и ослабить репрессивный аппарат в целом, который при Хозяине играл относительно автономную роль по отношению к другим силам параллелограмма (партаппарат, Совет министров армия), поставить его под контроль партаппарата; во-вторых, официально осудить репрессии, свалив всю вину на Сталина. Связанная с этим селективная реабилитация живых и мёртвых, разоблачение «культа», «бериевских» и «сталинских» палачей должны были придать процессу необратимый характер. XX съезд как раз и зафиксировал это публично, став ударом по реликтам ранней стадии, они же — личные конкуренты Хрущёва.

Конец подсталинского «параллелограмма сил»

Изменение положения репрессивных органов как необходимое условие превращения номенклатуры в слой для себя, было одним из необходимых условий, но не единственным и тем более недостаточным. Должна была произойти полная иерархизация всех основных оргсегментов номенклатуры. Трансформация требовала не просто решения структурных противоречий этого слоя, но решения в чью-то пользу и за чей-то счёт, т. е. в ущерб каким-то сегментам этого слоя. Только так, выстраивая иерархию сегментов, на основе иерархизации номенклатура могла превратиться в квазикласс. И это тоже предполагало изменение сталинского порядка с последующей фиксацией на съезде.

Сталинская конфигурация власти была «параллелограммом сил»: партаппарат, госбезопасность, Совет министров и армия. Над всем этим возвышался Сталин, игравший на противоречиях и равновесии различных «углов». Естественным кажется предположить, что главным углом был партаппарат, и во многом это действительно было так, особенно по мере срастания его с хозяйственными органами. Однако партаппарат «чистили» так же, как любую другую структуру, тем более что в 1940-е годы Сталин стал переносить центр тяжести власти в наркоматы (министерства), т. е. в зону того, что выполняло функцию исполнительной власти, а сам занял должность предсовмина. Не случайно именно эту должность выбрал в 1953 г. и Маленков, полагая её более важной, — и ошибся. Парт(хоз)аппарат набрал силу и нуждался в лидере. Таким лидером и стал Хрущёв, который в 1954 г. в ответ на жесточайшую критику Маленковым партаппарата в повисшей тишине, произнёс: «Всё это, конечно, верно, Георгий Максимилианович. Но аппарат — это наша опора». И бурные аплодисменты аппаратчиков.

Разумеется, борьба за власть — это всегда схватка личностей; но это — на поверхности. Как правило, за личностями стоят кланы, группы, слои, структуры, ведомства и т. д. Убирая своих личных конкурентов-противников, Хрущёв в то же время в их лице устранял социальных, системных конкурентов-противников партаппарата — «остальные» элементы «подсталинского» властного «параллелограмма сил». Так, убрав Берия (1953) и Маленкова (1955), Хрущёв вывел из властной игры такие ранее автономные оргсегменты номенклатуры, как служба безопасности (властная полиция) и «исполнительная власть», которая при позднем Сталине набирала силу и которую он, по-видимому, действительно хотел вывести на первый план, оставив партаппарату пропагандистско-идеологические функции, так сказать, «оральную власть». Таким образом, уже накануне XX съезда Хрущёв обеспечил партаппарату верхний этаж в иерархической пирамиде, сломав «подсталинский параллелограмм» и устранив двух из трёх конкурентов. Третий конкурент — армия — был устранён в 1957 г. со смещением Жукова.

Однако устранив всех потенциальных конкурентов парт(хоз)аппарата, Хрущёв загнал себя в ловушку: он стал заложником этого монстра, и у него не было ни фигур, ни пространства для игры на противоречиях. Цугцванг. А не играть (т. е. не дестабилизировать ситуацию) — с учётом его психофизиологии и в ещё большей степени властно-идейной ориентации — Хрущёв не мог. Начать с того, что он всё же оставался стихийным троцкистом, леваком — не случайно именно он окончательно подорвал русскую деревню. Но не это, естественно, волновало партхозкратуру. Будучи сторонником физических гарантий этому слою, Хрущёв категорически выступал против социальных и экономических гарантий. То есть, сказав «А», он не только категорически отказывался произносить «Б» и «В», но и не позволял это делать другим. Иными словами, он оказался на пути завершения превращения номенклатуры в слой для себя, в квазикласс, выступая против номенклатурных привилегий, против строительства индивидуальных дач, широкой продажи автомашин, дорогой мебели, ковров и драгоценностей, за установление партмаксимума и госмаксимума, за народный контроль и орабочивание школы и т. п. Постоянные реорганизации с физической переброской кадров с насиженных мест, с разрывом налаженных социальных связей работали в том же направлении (позднее всё это назовут «волюнтаризмом»).

Подковёрное сопротивление части номенклатуры антисталинской линии Хрущёва на XXII съезде было обусловлено вовсе не сталинизмом будущих брежневцев — брежневский режим типологически был намного дальше от сталинского, чем хрущёвский. Сопротивление, о котором идёт речь, обусловливалось недовольством «волюнтаризмом» Хрущёва, стремлением к порядку, который венчает любую переходную эпоху. Парадокс, но продолжение критики «культа личности» Хрущёвым отдаляло наступление этого порядка, уже и так десталинизированного по своей сути.

XX съезд, или Прощай, харизматик

В том, как XX (и XXII) съезд КПСС обошёлся со Сталиным, отразились не только противоречия внутри советского общества и номенклатуры, но и нечто общее, характерное для большинства возникающих молодых социумов и молодых господствующих групп.

Генезис и ранняя стадия любой социальной системы или империи — это всегда много крови на всех социальных уровнях. И кровавое укрощение этой крови: сначала придание хаотическому насилию более или менее организованного вида, а затем всё большее ограничение его в интересах новых господствующих групп и превращение его из общегоризонтального в селективно-вертикальное.

Это — во-первых. Во-вторых, генезис и ранняя стадия большинства систем — это время, когда господствующие группы только формируются, когда они слабы, когда слаба внутренняя сцепка, структура, и это может компенсировать только воля — воля Вождя. А потому социальный молодняк нуждается в Вожде, харизматическом лидере, полубоге, символе.

Именем Вождя (в силу групповой слабости) они (вместе с ним) возвышаются над обществом и присваивают факторы производства и сферу целеполагания. Именем Вождя выясняются-конструируются, нередко с кровью, отношения в самой новой правящей группе, т. е. происходит её формирование. Наличие харизматического лидера — при прочих равных — есть показатель социальной молодости господствующей группы и общества. Однако, встав на ноги, верхушка перестаёт нуждаться в харизматике, он всё больше и больше превращается для неё — если не физически, то социально — в маразматика, в помеху. Если харизматику везёт, то он успевает умереть (Тито, Мао Цзэдун), если нет, то его смещают (Сукарно) или просто уничтожают (как это, по-видимому, и произошло со Сталиным). За этим, как правило, следует той или иной степени жёсткости дистанцирование от вождя.

Оно решает две задачи. Во-первых, символическую — фиксация того, что группа новых хозяев обрела зрелость и главный хозяин может быть теперь только первым среди равных, и пусть он немного «равнее», но он уже не стоит над группой, он не демиург. Во-вторых, поскольку генезисная и ранняя стадии тесно связаны с насилием и кровью и поскольку стадия эта ассоциируется с Вождём, то именно на него одного — умершего, отстранённого или умерщвлённого — легко повесить все групповые грехи социально-слоевой молодости: «Вожак-то сволочью оказался».

Либерализацией по демократизации, или Воспоминания о будущем

В краткосрочной перспективе XX съезд действительно кое-что изменил к лучшему в советской жизни: были реабилитированы (впрочем, селективно) тысячи людей (кстати, процесс реабилитации стартовал раньше XX съезда, хотя после него интенсифицировался). В средне- и долгосрочной перспективе XX съезд заложил фундамент загнивания реального социализма, его ослабления изнутри и перед внешними силами. Главным фактором стало превращение партаппарата в безответственный и безнаказанный, а следовательно, возрастающе некомпетентный и «коррумпированный» слой, тяготящийся советской системой — она гарантировала коллективное, причём ранжированно-иерархическое распоряжение благами, а хотелось, особенно по мере усиления контактов с Западом, индивидуально-семейной или даже (подумать страшно!) частной собственности. На эту перспективу и стала работать либерализация — прежде всего для верхов, но и низам, «винтикам», как говорил Хрущёв, кое-что перепадало.

XX съезд оказался началом либерализации общественной жизни (причём, в большей степени верхов — так и задумывалось), но заблокировал возможность реальной демократизации советского общества, которую планировал Сталин ещё в 1936 г. и которую он не успел осуществить в самом начале 1950-х. В 1987–1993 гг. такой же трюк — либерализацией по демократизации, произведёт горбачёвско-ельцинская верхушка — разумеется, в ином масштабе и с катастрофическими последствиями, но метóда, технология власти та же — à la 1956 г.

Для полной квазиклассовой победы, т. е. обретения трёхмерности (социальные и экономические гарантии помимо физических), номенклатуре оставалось устранить Хрущёва, тем более, что главное дело — выпуск пара таким образом, что стихийная демократизация снизу была приглушена, а её потенциал был свёрнут и использован для либерализации бытия верхов и их обслуги, слоёв-прилипал, — он сделал. Превращение номенклатуры в слой для себя с либерализацией фасада и отношений внутри самой номенклатуры требовало приглушения всех демократических форм. И тех форм, которые были характерны для ранней, послереволюционной стадии исторического коммунизма, когда любого начальника можно было подвергнуть критике, спросить с него и поставить к стенке как простого работягу, а то и прежде этого работяги в результате критики снизу. Такая социальная дисциплина была элементом «горячей» (1918–1921) и «холодной» (1921–1939) гражданских войн, служила средством жестокого отбора в господствующие группы и в то же время блокировала их превращение в квазикласс; с Хрущёвым «пирамида наказаний» перевернулась: наказание стало тем мягче, чем выше ранг; наказания ужесточались для рядовых граждан — «винтиков», как называл их Хрущёв. И тех форм, которые возникли в советском обществе во второй половине 1940-х — первой половине 1950-х годов в результате войны, а затем в послевоенное время. Номенклатуре надо было не только перехватить инициативу, но и направить процесс в безопасное и выгодное для себя как группы русло, сконцентрировать социальный гнев на одной персоне.

Таким образом, либерализация в духе XX съезда стала средством недопущения уже не только революционной, но и молодой системной советской демократии, пусть и потенциальной. Со всей отчётливостью результаты курса XX съезда проявились в брежневское время, когда переходный период (1945–1964) от ранней (сталинской) к зрелой (брежневской) модели исторического коммунизма завершился, когда «антисталинская пятилетка» была выполнена, а самого Хрущёва отправили на пенсию, а не расстреляли. В 1960–1970-е годы («Большая черепаха — ползучая эпоха» — так называл это время Б. Чичибабин) либерализация режима (а брежневский режим с его принципом «к людям надо мягше, а на вопросы смотреть ширше» был намного либеральнее хрущёвского, особенно по отношению к верхней половине социума) развивалась параллельно с его дедемократизацией. Собственно, то были две стороны одной медали. В этом плане ельцинский режим, окончательно раздавивший демократию в 1993 г., есть полная реализация одной из тенденций брежневского «застойного» курса плюс окончательное решение качественно нового вопроса о собственности. Так прочерчивается линия от 1956 к 1991 г. и далее.

В то же время курс XX съезда ни в коем случае не был буржуазным и не ставил целью реставрацию буржуазных порядков. Полагать так могут только люди, необременённые серьёзной подготовкой в области социальной теории и полагающие — в полном соответствии с советской пропагандой, продуктами которой они являются, — что социалистическое общество есть общество без неравенства, иерархии, господствующих групп и эксплуатации. Таких обществ вообще не бывает. У исторического коммунизма — свои формы и типы неравенства, иерархии, господствующих групп и эксплуатации, отличные, скажем, от феодализма или капитализма.

Развитый (зрелый) исторический коммунизм с необходимостью отличался от раннего превращением господствующих групп в слой для себя, усилением неравенства и т. д. (но без какой-либо буржуазификации и введения частной собственности). Тем не менее, на путь, который привёл к 1991 г., номенклатура вступила именно в 1956 г., на XX съезде КПСС, который поэтому будет оставаться «красным днём календаря» для властных групп постсоветского социума. Но ведь писал же В. В. Набоков: родина и власть — не одно и то же.

Леонид Брежнев и его эпоха[9]

В 1970-е годы трудно было представить, что когда-то мы будем отмечать (даже в смысле: фиксировать) столетие со дня рождения Брежнева. Интересен ли Брежнев как личность? Конечно, нет. Будучи по-человечески симпатичнее большинства своего предшественника и преемников он при этом был тем, кого именуют «серой личностью». Но он и не мог быть другим, иначе никогда не сделал бы карьеры при том антиестественном отборе, который был характерен для послесталинской номенклатуры и усиливался по нарастающей, кульминировав в Горбачёве и его команде. Брежнев тем и привлекает внимание, что был ярким представителем и выразителем интересов зрелой, сытой, а потому в целом незлой, не стремящейся лить кровь номенклатуры. Он был воплощением этого типа. Поэтому в столетний юбилей Брежнева надо говорить не столько о нём, сколько о модели и эпохе, которую он выражал, а точнее — отражал.

Брежневская эпоха интересна не только сама по себе. Она стала снятием противоречий, накопившихся в советском обществе в 1920–1950-е годы (особенно в 1950-е), и в то же время в её недрах возникли острейшие противоречия, которые вышли наружу в 1980-е и были разрешены посредством горбачевизма и ельцинизма. Сегодня эти противоречия в их снятом виде уже почти не существуют — эпоха, начавшаяся на рубеже 1960–1970-х у нас и в мире, стремительно подходит к концу, и юбилей Брежнева — хороший повод попрощаться с ней.

Согласно одному из мифов, брежневизм — это частичная реставрация сталинизма. В основе данного мифа лежит полное непонимание социосистемной природы номенклатуры. Номенклатура возникла и всю раннюю стадию своего развития просуществовала как слой, не имевший физических, социальных и экономических гарантий своего существования. С Хрущёвым в 1953–1956 гг. номенклатура решила проблему физических гарантий и начала борьбу за социальные экономические гарантии. На этом пути встал Хрущёв. Его устранение в 1964 г. стало основой обеспечения экономических и социальных гарантий и открыло «золотой век» номенклатуры как статусной группы (господство горизонтальной мобильности/ротации над вертикальной, возможности расхищения, обогащения, минимум ответственности).

Брежневский режим был намного дальше от сталинского, чем хрущёвский: брежневизм есть устранение из хрущевизма почти всего, что оставалось от сталинизма. Именно брежневская модель, а не хрущёвская переходная фаза к ней от сталинской была реальной «оттепелью», но в тепле ощущался, усиливаясь, запах гниения. Зрелость и начало разложения номенклатуры транслировались на весь социум. Принцип алкаша Феди из гайдаевской «Операции Ы»: «к людя́м надо мягше, а на вопросы смотреть ширше» — вот девиз брежневской эпохи. Иногда говорят: при Брежневе начали сажать диссидентов. Но прежде, чем сажать, надо, чтобы они появились. Диссидентское движение, невозможное при Хрущёве (уж он-то показал бы «пидарасам» «кузькину мать»), развернулось именно при Брежневе. Да, исторический коммунизм с «человеческим лицом» это коммунизм с лицом Брежнева — воровато-глуповатый коммунизм с сильно выраженными ведомственными и обкомовскими чертами, сквозь которые все отчетливее просматривается олигархический принцип. Именно тот принцип, помимо прочего, так и не позволил системному антикапитализму превратиться в настоящий посткапитализм и оставить Запад в историческом офсайде.

У обретения номенклатурой социальных и экономических гарантий была ещё одна сторона: усиление средневерхнего (ведомства, обкомы) уровня власти, произошедшее в брежневское время. Брежневизм был триумфом руководителей именно этого — обкомовско-ведомственного — уровня, усилением их позиций по отношению к центроверху. Ясно, что это тормозило превращение СССР в единую народно-хозяйственную систему (на XXIII съезде КПСС — 1966 г.! — была выдвинута идея создания территориально-производственных комплексов, которые должны были превратить страну в единый народно-хозяйственный комплекс), и полностью задача эта так и не была решена.

По сути, брежневский период стал временем олигархизации коммунистической власти. С ней произошло то же, что с самодержавием в конце XIX в. Но это — одна сторона. Другая сторона — в том, что «истком» в конце своего развития во многом воспроизвёл, по крайней мере внешне, во властном и экономическом плане генетическую, нэповскую стадию своего развития, — олигархическая власть, коррупция, триумвират «комначальник — трестовик — нэпман» (последний в роли барыги).

Не менее ошибочно противопоставлять «застой» «перестройке»: горбачёвская эпоха, несмотря на внешний разрыв с брежневской, логически вытекает из неё, развивает целый ряд её тенденций, снимает некоторые важнейшие её противоречия. Если в брежневскую эпоху в виде партхозкриминальных кланов и роста своеволия ведомств в недрах исторического коммунизма в качестве его элемента и антиэлемента одновременно сформировался слой его могильщиков, то в горбачёвскую эпоху этот слой получил возможность выйти из тени и укрепиться (законы об индивидуальной трудовой деятельности от 19.11.1986 г. и о государственном предприятии от 30.06.1987 г.), а в ельцинскую — приватизировать исторический коммунизм и отсечь от созданного за советский период «общественного пирога» 90 % населения.

Слой «отсекателей» был выпестован в брежневскую эпоху. Но и слой отсекаемых тоже! Формально советское общество стало урбанистическим в брежневский период. Именно он стал временем расцвета советского среднего класса, увеличения его благосостояния, включая гарантированные государством услуги. Пока цены на нефть ползли вверх, оба социальных кластера, порождённых брежневизмом, — «социотриумвиры» (номенклатура — хозяйственники — теневики/криминалитет) и средний класс увеличивали своё благосостояние (разумеется, с разной скоростью и в разных объёмах). Однако скрытое противоречие между ними существовало. Это противоречие, пожалуй, было главным из возникших в брежневскую эпоху.

В середине 1980-х, когда по команде американцев саудийцы обрушили цены на нефть, это противоречие резко и стремительно вышло на первый план. В новых условиях уже для сохранения прежнего уровня потребления, привилегий и тем более их увеличения номенклатуре не хватало качества статусной группы, квазикласса. Нужно было либо возвращаться к уровню рубежа 1960–1970-х, либо превращаться из статусной группы в класс собственников. Источником этого превращения («первоначального накопления») мог быть только советский средний класс, который «на выходе из коммунизма» предстояло экспроприировать так же, как «на входе» номенклатура экспроприировала крестьянство. Однако в конце XX в. на пути такого «мероприятия» стоял СССР как держава с её ВПК, силовым комплексом и идеологией, короче — система исторического коммунизма в целом.

По сути, если очистить перестройку и события первой половины 1990-х годов от «исторической пыли» и свести их к чистой логике, то это была борьба между частью номенклатуры, связанными с ней хозяйственными сегментами, теневиками/криминалом и иностранным капиталом, с одной стороны, и советским (а затем экс-советским) средним классом — с другой. Так реализовалось противоречие, сформировавшееся в брежневскую эпоху благодаря её достижениям. Средний класс потерпел поражение, был уничтожен и превратился в «новую бедноту»: если в 1989 г. в Восточной Европе (включая европейскую часть СССР) за чертой бедности жили 14 млн человек, то в 1996 г. — 169 млн Таким образом, брежневская эпоха сформировала два основных, латентно антагонистических слоя зрелого коммунистического общества (одна из ранних фиксаций-осознаний этого факт — перелом в творчестве братьев Стругацких к середине 1960-х годов), и в её конце был поставлен ленинский вопрос «кто — кого?». Горбачёвщина первой стала ответом на этот вопрос, а ельцинщина — окончательным его решением.

В брежневский период не только окончательно откристаллизовалось базовое противоречие зрелого «исткома», но и были созданы некоторые условия его перспективного разрешения в пользу номенклатуры, получившей мощное дополнительное оружие мирового уровня. Речь идёт о нефти. Если в сталинской модели — сначала аграрно-индустриальной, а затем индустриально-аграрной — экономика обусловливалась ВПК, то в брежневской модели наряду с ВПК всё большую, нарастающую роль играл сырьевой сектор — нефть и газ. Доля топливно-энергетического комплекса (ТЭК) в экспорте постоянно увеличивалась: с 1960 по 1985 г. она выросла с 16,2 до 54,4 %, а доля сложной техники упала с 20,7 до 12,5 % (в 1980 г. советский ТЭК давал 10 % мировой добычи нефти и газа).

Именно по сырьевой линии СССР экономически интегрировался в мировую систему, что привело к оформлению в брежневский период ещё одного серьёзного противоречия, взорвавшегося во второй половине 1980-х годов. Как системный антикапитализм СССР мог существовать только на вэпэковской основе, как автаркичное целое — мегавэпэкапарк, противостоящий капсистеме. Как часть этой мировой (капиталистической) экономики, в которую СССР начал активно интегрироваться с середины 1950-х годов, он мог выступать главным образом как сырьевой придаток этой системы. В результате возникало острейшее противоречие между антисистемными и (кап)системными характеристиками положения СССР (и его господствующих групп) в мировой системе. Разрешиться оно могло либо по линии окончательного создания альтернативной капитализму высокотехничной цивилизации (объективно это требовало отстранения от власти значительной части номенклатуры и выхода на первый план наиболее активной части среднего класса), либо по линии превращения СССР в сырьевую полупериферию, а затем и периферию капсистемы с неизбежным демонтажём «исткома» и СССР под руководством сырьевой и региональной номенклатуры в союзе с иностранным капиталом. В брежневской модели это противоречие не достигло остроты, но сформировалось оно именно в этой модели (структуре), кратко- и среднесрочные достижения которой стали причиной крушения системы в долгосрочной перспективе.

РФ в начале XXI века[10]

(Опыт системно-исторической оценки)

I

Завершается, по крайней мере формально, срок президентства В. В. Путина, и начинается подведение итогов. Как это обычно бывает, аудитория делится на сторонников и противников, что и определяет оценку, чаще всего — в зависимости от конкретной политической ангажированности. Автор настоящей статьи, не будучи ни оппонентом, ни апологетом Путина, не являясь политически ангажированным, выступает как наблюдатель — наблюдатель определённой властной и социальной системы в определённый отрезок времени. Как системного аналитика меня интересуют не столько результаты и итоги самого по себе президентства Путина, хотя и об этом пойдёт речь, сколько то, что произошло в РФ и с РФ за последние восемь лет; какие задачи объективно, с системной точки зрения стояли перед преемником Ельцина и как они были решены. Речь идёт о системно-историческом подходе к современной русской реальности.

Состояние любой системы (и руководства, управления ею) оценивается прежде всего по её системообразующему элементу (в общественных системах это господствующие группы), его базовым противоречиям. Далее речь должна идти о системе в целом, о сохранении её целостности, а также об отношениях системообразующего и иных элементов. Наконец, last but not least, необходима оценка отношений системы с внешним миром — с иными системами. Это что касается системного аспекта.

Если говорить об аспекте историческом, то здесь прежде всего имеется в виду следующее. Поскольку речь пойдёт о РФ, которая принадлежит русской истории, то имеет смысл взглянуть на текущие процессы как элемент некой исторической целостности-континуитета и сравнить нынешнюю ситуацию, в том числе таковую президента Путина, со сходными ситуациями, в которых оказывались другие русские властители. Разумеется, большинство аналогий нередко носит поверхностный характер, а содержательная аналогия, как писал Гегель, требует теории в качестве основы; тем не менее, с эвристической точки зрения, с точки зрения информации к размышлению исторические аналогии представляются мне вполне уместными в анализе и оценке событий и, самое главное, тенденций сегодняшней реальности.

Оценка любых властных лиц в истории базируется на простых посылках — прежде всего, исходя из вопроса об исторических условиях, в которых это лицо оказалось, и вопроса cui bono — кому выгодно, т. е. исходя из специфики задач, обусловленных социальными (классовыми) интересами тех групп, сил, которые выдвинули данного деятеля и чьи интересы он выражает, отражает и/или представляет. Любой другой подход будет либо наивной романтикой, либо пропагандой.

В. В. Путина к власти привели представители нескольких групп, кланов того слоя, который у нас неточно называют «олигархией», адекватное название — плутократия; этот термин и будет употребляться далее (термин «олигархия» не случайно заключён в кавычки). Произошло это в условиях острейшего властно-экономического кризиса и в преддверии социального кризиса, т. е. в ситуации обострения ряда противоречий.

Первый комплекс противоречий — между главными и наиболее сильными кланами на самом верху пирамиды господствующих групп, между «Семьёй» и «московскими». Здесь главными задачами преемника Ельцина должны были стать недопущение победы «московских», сохранение преемственности власти «семейного клана», обеспечение гарантий физического и политико-экономического существования его представителей.

Второй комплекс противоречий — обострение борьбы внутри господствующих групп в целом, причём на различных уровнях и между различными уровнями: между десятком кланов на самом верху, между этими кланами («миллиардеры») и остальной частью господствующих групп («миллионеры»); между представителями нижней части господствующих групп; между центром и регионами. Эти противоречия в значительной степени подстёгивались дефолтом: он обескровил население, и теперь основным источником «первоначального накопления» плутократии могла быть главным образом она сама, точнее — её более слабые и менее удачливые представители (в качестве иллюстрации см. картину Брейгеля-старшего «Большие рыбы пожирают малых»). Иными словами, дефолт мог спровоцировать классовую гражданскую войну всех против всех внутри господствующих групп. Отсюда задача, которая на языке политической науки называется «консолидацией элит».

Третий комплекс противоречий — обострение отношений между населением и новыми господствующими группами в целом, т. е. «низами» и «верхами». Выразилось это в росте недовольства властью, прежде всего, как говорили в народе, «старым алкашом в Кремле», в раздражении по поводу «новых богачей» — и это понятно: к концу 1990-х социально-экономическое расслоение между новыми богатыми и новыми бедными достигло того уровня, который Б. Дизраэли когда-то охарактеризовал как состояние «двух наций». Последнее впечатление усиливалось тем, что в «богатой нации», по крайней мере в её первых рядах, было много нерусских — евреев, кавказцев, выходцев из Средней Азии.

Главной задачей ельцинского преемника в этом комплексе проблем было не допустить социального взрыва, выпустить социальный пар, выдвинуть на первый план свою роль в качестве не олигархического модератора-менеджера, которая была предписана ему верхним сегментом «олигархии», а общенационального лидера. Для этого ему, помимо прочего, нужно было и поведенчески и, желательно, внешне быть антиподом Ельцина, т. е. молодым, подтянутым, трезвым, решительным, независимым как от «олигархов», так и от Запада, готовым встать на сторону сирых и убогих против богатых и сильных, социально-ориентированным борцом с ельцинским наследием, если не «потрошителем», то «укротителем олигархов» и т. п. Путин внешне, особенно его риторика, весьма соответствовал «императиву антипода».

Таким образом, преемник Ельцина должен был решить комплекс задач, связанных между собой по матрёшечному принципу, — решить их, естественно, прежде всего в интересах слоя и кланов, выдвинувших и поддержавших его, — иначе в истории не бывает, в то же время предприняв некоторые шаги — реальные и риторические, как-то отвечающие каким-то интересам и представлениям основной массы населения. (Как говорил в таких случаях и о таких ситуациях герой романа «Вся королевская рать» Вилли Старк, «дайте мне топор» — у нас эквивалентом стала фраза «замочить в сортире», которая произвела большое впечатление на публику.)

Кроме трёх названных выше системных задач были ещё две — сохранение целостности России и выстраивание отношений с внешним миром — как ближним (СНГ), так и дальним, прежде всего с США в условиях их нарастающего противостояния с Китаем.

Сохранение территориальной («горизонталь») и властной («вертикаль») целостности страны во многом (хотя и не во всём) связано с проблемой единства, консолидированности господствующих групп — раскол последних в самом конце 1990-х годов не случайно совпал с тем, что РФ оказалась на грани распада.

Отношения с внешним миром, особенно с Западом и его лидером США, тоже были серьёзной проблемой, имевшей различные проекции и измерения, включая степень зависимости правящей верхушки РФ от «вашингтонского обкома партии», ситуацию в СНГ и в самой РФ (на предмет сохранения целостности в условиях давления извне и деятельности агентов влияния внешних сил внутри страны).

II

В решении первой задачи из пяти названных выше Путин преуспел: он стал символом победы ельцинского клана (при всех непростых отношениях с этим кланом) над «московскими»; обеспечил преемственность власти — до такой степени, что какое-то время «семейные» в той или иной степени (веха — уход Волошина) продолжали рулить. О физических, экономических и тем более юридических (Указ № 1) гарантиях клану и его главе я уже и не говорю. Разумеется, со временем, создав нечто вроде собственной базы и играя на противоречиях кланов, Путин существенно ослабил хватку «Семьи» на своём горле, однако в данном случае мы говорим о выполнении в 2000 г. задачи, поставленной в 1999 г.

III

Налицо, по крайней мере внешне, и позитивный результат в сохранении целостности страны. Мы отползли от пропасти распада. Чечня замирена, там сидит вроде бы лояльный наместник. Республики с сепаратистским душком — Татарстан, Башкортостан — вроде бы не своевольничают. Региональным баронам указали их место, а губернаторов теперь вообще назначают. Всё хорошо? «Живи да работай — хорошая жизнь!». Да что-то не хорошо: «Будто то ли что-то гремит, то ли что-то стучит», навевая сомнения. Сомнения эти связаны с ценой вопроса — с тем, как и какой ценой достигнуто то, что выглядит как замирение немирных сепаратистов и успокоение сепаратистов мирных.

Чечня, по сути, получила такую автономию, о которой Дудаев и Масхадов и мечтать не могли; о финансовых вливаниях, порой похожих на дань, я уже не говорю, равно как и об усилении позиций ведущих чеченских кланов за пределами республики, на Кавказе в целом (с прицелом на российские масштабы). На самом Кавказе очень и очень неспокойно. Поддерживаемые Москвой коррумпированные элиты не контролируют ситуацию, в которой экономические, социальные, политические, национальные и религиозные проблемы сплетаются в один тугой узел, развязать который уже, пожалуй, невозможно, а разрыв чреват взрывом и кровью и окончательным превращением региона в «серую зону».

Республики с сепаратистским закидоном внешне приглушили его, поскольку получили «корзину печенья да бочку варенья» в виде почти безбрежной автономии (свои символы государственной власти, практически узаконенная этнократия, местный контроль над финансовыми потоками в пределах республики и многое другое). Пока что это гарантирует лояльность местных верхушек, а вместе с ней — де-факто целостность страны. Но насколько прочны такие гарантии? История поздних эпох крупных политий — от Римской и Британской империй до Российской империи и СССР — показывает, что не очень.

Далеко не все действия центральной власти по ужесточению контроля над региональными верхушками косвенно диктовались стремлением укрепить целостность страны и вертикаль власти. Нередко за этим стояла не столько политическая, сколько экономическая или даже классовая причина — ослабление позиций региональных властей перед лицом центральной плутократии как слоя, реализующего свои интересы в процессе передела власти и собственности.

Сухой остаток: да, в настоящий момент, в краткосрочной перспективе РФ более не находится на грани распада. Однако достигнуто это такими средствами и уступками, которые, во-первых, закладывают долгосрочный фундамент для центробежных тенденций; во-вторых, предоставляют этнократиям такие привилегии, которые способствуют экспансии последних далеко за пределы своих республик и прежде всего — в традиционно русские области. И это при отсутствии до сих пор фиксации государственно-правового статуса русских. Короче говоря, целостность государства сохранена, но не ценой ли скрытой балканизации в будущем?

IV

Следующая задача на весах нашего «балансового отчёта» — консолидация элиты, замирение её верхних и средних слоёв. По сравнению с ней вторая и особенно первая задачи — это, процитируем Конька-Горбунка, «службишка, не служба». Вообще, нужно сказать, что Путин — не первый русский правитель, сталкивающийся с задачей «консолидации элит». Её должны были решать многие — Иван Грозный, Михаил Романов, Пётр I, Екатерина II, Николай II, Сталин, Хрущёв, Брежнев. Удачно и мирным способом решили вопрос Михаил Романов, Екатерина II и Брежнев — справились. У них был мощный материальный ресурс, «вещественная субстанция» — люди (крепостные) и земля у Михаила и Екатерины II и сталинский фундамент, нефтедоллары и полуразрешённая, несистемная «коррупция» (не сравнимая, естественно, с нынешней, которая носит системный, если не системообразующий характер) у Брежнева. Всем троим в большей или меньшей степени благоприятствовала международная обстановка.

Николай II провалился — он не смог интегрировать разлагающееся дворянство и буржуазию с печатью разложения на социальном челе, да это вряд ли было возможно как по социальным, так и по экономическим причинам, не говоря уже о международной ситуации, — что не снимает ответственности с Николая за бездарную политику. Особенно если по контрасту сравнить его с Иваном IV, Петром I и Сталиным. Эта «тройка», во-первых, оказалась в крайне тяжёлой ситуации внутри страны и вне её, во-вторых, под руками имела плохо консолидируемую элиту, да и с ресурсами было не густо. То есть попытка простой, стандартной консолидации оказалась бы провальной. «Тройка» пошла иным, нестандартным путём — погром, оттеснение, уничтожение старой элиты и создание новой, которую консолидировали огнём и мечом, вываривая и проваривая в чистках и тяжёлых испытаниях. Результат — создание Московского самодержавия, Петербургского (и империи), Советского Союза как сверхдержавы.

Консолидация верхов в начале XXI в. протекала в острейшей борьбе центроверха с наиболее сильными, активными и горластыми представителями плутократии, главной целью которых было окончательное превращение государства в функцию не просто бизнеса, а бизнеса нескольких лиц. Президенту в таком раскладе они в своих местечковых представлениях о русской истории и головокружении от успехов при Ельцине отводили роль чего-то среднего между марионеткой и зиц-заседателем — ситуация, которую не потерпит ни один персонификатор центральной власти в России. Результат — в 2001 г. ушли Гусинский и Березовский, пытавшиеся подмять под себя и для себя триаду «бизнес — власть — СМИ». В этом, кстати, они не выражали интересы плутократии как слоя — только свои, ещё и поэтому были обречены.

Следующая попытка подмять центральную власть была предпринята более широкой группой «олигархов» во главе с М. Ходорковским. Здесь интересы плутократии как слоя просматриваются более отчётливо, хотя и в этом случае на первом плане были интересы главным образом 4–5 кланов, как это имело место в противостоянии знати царской власти во времена Ивана IV и Анны Иоанновны («затейка» — так назвали эту попытку олигархов XVIII в. ограничить самодержавие, а точнее, ввести коллективное самодержавие нескольких кланов) — не классовый и даже не общесословный интерес, а сумма нескольких частных, клановых интересов. Результат тот же — «затейка» с финалом, который, по Высоцкому, «не трагичен, но досаден» — для её авторов.

Логика «затейников» образца 2003 г. была проста: президентская власть была нужна как прикрытие и гарантия приватизации. Обеспечив приватизацию до определённого уровня, т. е. сыграв свою «историческую роль», она становится лишней или даже начинает мешать тотальной приватизации — последняя требует полной олигархизации власти. Отсюда — поворот «затейников» в сторону парламентской республики, которая должна была стать всего лишь фиговым листком для царства плутократии, для ЗАО «государство РФ».