Россия между революцией и контрреволюцией. Холодный восточный ветер 4

Ясно, что ни одного правителя такая прямая, явная и наглая угроза не могла оставить равнодушным, надо было защищать себя — автоматически — президентскую власть. «Он бил, чтобы не быть битым», — сказал Ключевский об Иване IV, которого спровоцировала боярская олигархия, и он стал Грозным царём. «Затейники» спровоцировали Путина, и из PR-продукта, за который они его держали, он стал превращаться не просто в президента, но в представителя русской власти, единодержавной по принципу своей конструкции. Результат прост — главари «затейников» отправились кто на цугундер, кто за границу, «в бега», а остальных построили. И оказалось, достаточно русской власти показать зубы, и вчера ещё высокомерные барыги втягивают головы как школьники на линейке. Или, по крайней мере, делают вид.

Из «затейки-2003» Путин, по-видимому, сделал два главных вывода. Политику и бизнес необходимо развести, жёстко пресекать политические поползновения плутократии (чтобы даже думать об этом не смели), усиливая её при этом экономически как слой в целом; политика же, будучи монополией центральной власти, становится средством реализации среднесрочных (в идеале — долгосрочных интересов) слоя в целом, позволяя подниматься над слоем наиболее лояльным и проверенным, готовым стать функцией власти. Это была попытка расширить социальную базу путём консолидации новых господствующих групп на экономической основе. Отсюда усиление сырьевой ориентации экономики («великая энергетическая держава»), новый виток неолиберальных реформ (ср. с раздачей земли и крепостных Михаилом и Екатериной), активное лоббирование интересов бизнеса РФ за рубежом.

Здесь, однако, возникли проблемы. При любых попытках опоры на целый слой всегда выделяется наиболее опорная группа, которая «равнее других». Такой группой — ситуационно-исторически — стали так называемые «питерские силовики», на которых президент опёрся в борьбе с «плутократами-затейниками» и которые производили зачистку после победы. На этой зачистке, по сути, сформировались несколько (как минимум два) новых клана, которые стали выступать в качестве новых самостоятельных игроков, что не только усложнило, но и обострило ситуацию и во многом повернуло даже робкую консолидацию вспять. К тому же разделение бизнеса и политики так и не было доведено до конца.

Хотя линия между чиновниками и бизнесменами существует, во-первых, она носит пунктирный, а то и виртуальный характер; во-вторых, легко преодолевается «в зоне неправа» (Э. Баладюр), во внелегальном измерении. Чиновники и бизнесмены вроде бы представляют отдельные группы, но в принципе они легко меняются местами. Эта ситуация хуже и чем просто обособление функций/ролей, и чем их полное слияние; она в принципе исключает возможность консолидации — как консолидировать текучий элемент? Когда-то Ключевский назвал народ текучим элементом русской истории. Теперь таким элементом стала власть, точнее, властесобственность.

Сегодня несколько иначе (причины иные, иной социальный и человеческий материал), в карикатурном виде повторяется ситуация, на которой «погорел» Николай II. Он не смог консолидировать в некое целое дворянство и буржуазию, настроив против себя и первое и вторую, что стало одной из главных причин крушения оказавшегося в изоляции, почти в вакууме самодержавия. Нынешнюю «элиту» тоже пока не удалось консолидировать, причём не только из-за её кланово-региональных различий, но и из-за её двойственной, «тянитолкайской» социальной природы — чтобы объединиться, надо разъединиться, Ленин был прав. Но именно такого разъединения не допускает политэкономия современного строя РФ, когда первоначальное накопление капитала блокирует капиталистическое накопление со всеми вытекающими последствиями.

Со всей очевидностью высокая степень разъединённости, неконсолидированности нынешних господствующих групп проявилась в событиях последних месяцев. О чём конкретно речь? Во-первых, о ситуации вокруг темы «преемник» — кланы не могут договориться, а институциональным, безличным способам передачи власти доверия нет. Во-вторых, неконсолидированные верхи — плохая властная база. Думаю, именно этим обусловлен его вынужденный (ибо в России правитель по определению должен быть надпартийным) шаг возглавить список «Единой России», — иной опоры не нашлось. В то же время для самой партии, т. е. доминирующего сегмента элиты, главной опорой оказывается президент, власть, а не какая-то социальная группа.

То, что задача консолидации элит сверху не решена, есть не столько вина, сколько беда президента. Во-первых, в его руках нет ни «вещественной субстанции» — так, чтобы хватило на бóльшую часть господствующих групп, ни репрессивного аппарата чрезвычайного типа. Во-вторых, глобализация объективно усиливает позиции «олигархии», разные кланы которой «подключены» к различным сегментам мирового капиталистического истеблишмента, по отношению к центральной власти, которая к тому же сама в таких условиях олигархизируется. Наконец, третья причина, которая обусловила неудачу и незадачу консолидации, — социальное и психоисторическое качество объекта консолидации. Одно дело — консолидировать элиты восходящих господствующих слоёв. Совсем другое — попытки консолидации таких «элит», которые суть продукт политико-экономического и морального разложения, социальной деградации, «одинокая толпа» (Д. Рисмэн), лишённая коллективной психологии и коллективных представлений и ориентированная только на профит, на краткосрочный интереса. А ведь консолидация элиты в качестве conditio sine qua non требует подчинения краткосрочных интересов долгосрочным, частных и клановых — целостным и общим.

Постсоветские господствующие группы не конституируют целостного правящего слоя и не объединены коллективными ценностями, связанными со служением общему делу (пусть даже собственному «классовому», но взятому в целостной и долгосрочной перспективе), чаще всего не имеют национальной ориентации ни в экономическом, ни в социокультурном (психоисторическом) плане. Как и на какой основе консолидировать людей с принципиально антиколлективистской, индивидуально-стайной психологией, маргиналов и трофейщиков-мародёров, лишённых сословной (групповой) чести, долгосрочных целей и иных мотивов и ценностей, кроме материально-экономических (гешефт и профит), формирование которых к тому же нередко происходило в более или менее тесном контакте с криминальной средой или, скажем мягче, ещё раз воспользовавшись метафорой Э. Баладюра, в «зоне неправа»? Такую верхушку нельзя консолидировать, её можно только сменить в духе Ивана — Петра — Иосифа.

Нынешняя ситуация нишево эквивалентна таковым Ивана IV, Петра I, Сталина, с одной стороны, и Николая II, а отчасти Керенского и Горбачёва — с другой: неконсолидируемые (или с трудом консолидируемые) элиты, сложная международная обстановка, жёсткое внешнее давление. История показывает, что из этой ситуации есть только один реальный выход — волевое, субъектное, с опорой на ту или иную форму «чрезвычайки» и/или движение масс действие по созданию (рождению) новой элиты на месте старой. В противном случае — гибель власти, крушение системы, распад страны.

V

Пожалуй, наиболее отчётливо социальная природа строя, сложившегося за последние годы, проявилась в решении третьей задачи — отношения верхов и низов. За последние 7–8 лет неолиберальная приватизация пришла туда, где в 1990-е годы её и близко не было. Дело, однако, не обстоит так, что при Ельцине было хорошо, а при Путине стало плохо. Суть в ином: послеельцинский режим в социально-экономическом плане в целом есть развивающее продолжение ельцинского режима на достигнутом им фундаменте и в новых условиях. В свою очередь, оба постсоветских режима вписываются в логику развития страны с 1970-х годов (брежневская эпоха), с одной стороны, и мировой системы всё с тех же 1970-х (начало мировой неолиберальной революции или, если угодно, контрреволюции, восстания элит против средних, рабочих и низших классов) — с другой.

Главный итог социально-экономического курса последнего восьмилетия — если не разрушение, то мощный подрыв, демонтаж социального государства (кстати, прописанного в Конституции, — в этом одно из явных противоречий этого курса) и связанной с ним социальной структуры. Последовательно и жёстко снимая с себя социальные и национально-государственные обязательства, превращаясь из нации-государства в корпорацию-государство[11], государство, подчеркну, рушит не только социальную сферу, но и структуру постсоветского общества, само это общество, атомизирует и хаотизирует последнее, блокирует возможности структуризации («социум-каша»).

В отсутствие не просто эффективных, а нормальных форм социальной организации и институтов место последних наверху занимает коррупция, а внизу — криминализация, переплетающиеся друг с другом в качестве форм самоорганизации, в виде конституирующего типа социальной связи в атомизированном обществе, в котором к тому же легальные формы работают плохо или вовсе не работают.

Коррупция прогрессирует в течение всего постсоветского периода и уже приобрела системный характер. В начале XXI в. РФ, согласно данным организации «Transparency international», занимает 127-е место по степени коррумпированности (всего в списке — 174 страны; для сравнения: Бразилия — 70-е место, Китай — 71-е, Индия — 74-е). По данным фонда «Индем», объём коррупционных денег в России превышает бюджет в 2,5–2,7 раза; как отмечают специалисты, в последние год-два стандартный размер взятки в РФ вырос в 13 раз, объём коррупционного рынка — в 9 раз.

Власть наносит точечные удары (за время президентства Путина, по данным В. С. Овчинского, были обвинены и осуждены или привлечены в качестве свидетелей 15 губернаторов, глав республик и председателей областных правительств, 22 вице-губернатора, 15 мэров, 9 вице-мэров краевых, областных и республиканских центров, 2 спикера городских дум), однако, разумеется, это не может системно решить проблему.

Растёт и криминализация. По данным того же В. С. Овчинского, с 1981 по 2001 г. число преступлений увеличивалось на 1 млн каждые 10 лет; в 2002 г. был принят новый Уголовный кодекс, и число преступлений увеличилось на 1 млн всего за три года.

Это означает, что соответствующие структуры либо не способны бороться с преступностью, либо не делают этого. В 2005 г. РФ вышла на первое место в мире по количеству убийств на долю населения — 21,5 на 100 тыс. Криминализация — другая, тёмная сторона неолиберализации, особенно в странах с невысоким уровнем совокупного общественного продукта.

Неолиберальный экономический курс концентрирует богатство на одном краю спектра (для меньшинства) и бедность — на другом краю (для большинства), что находит отражение в стремительном и колоссальном росте экономического неравенства. Можно приводить много цифр; ограничусь децильным коэффициентом (соотношение доходов 10 % наиболее богатых и наиболее бедных). В СССР он был 3,5; в РФ середины 1990-х — 13, в 1999 г. — 15, в 2006 г. — 22 (в Москве — по разным подсчётам — от 40 до 60). Это показатель высокого уровня социальной небезопасности. Не потому ли власть так боится праздника Октябрьской революции?

Неолиберальная система больнее всего бьёт слабых и бедных. Если учесть, что в РФ из 140 млн 60 % — это пенсионеры, дети и инвалиды (данные газеты «Труд»), то совершенно ясно, что огромный социальный пласт автоматически отсекается от общественного пирога. В 2007 г. зафиксирован самый низкий уровень пенсий с момента выхода Закона о государственных пенсиях. Если в РСФСР в 1990 г. (т. е. в советские времена) коэффициент замещения зарплаты пенсией составлял 55 %, то в РФ в 2007 г. — 26 % — и ни в чём себе не отказывай, выживай на пенсию, которая ниже прожиточного уровня, который и так искусственно занижен до 60 руб. в день, короче — die hard.

На другом возрастном «конце» среди лиц, моложе 18 лет, — 4,8 млн больных-хроников, 4 млн беспризорников, 2,4 млн умственно отсталых, неспособных окончить школу. Неудивительно, что по индексу человеческого развития РФ съехала с 60-го места в 2000 г. на 65-е в 2006 г. (СССР в 1990 г. занимал 32-е место); по уровню здравоохранения РФ скатилась на 125-е место; рушатся наука, образование, армия (три последние сферы имеют непосредственное отношение к формированию национально ориентированной элиты). И это на фоне стремительного роста, во-первых, числа миллиардеров — 34 в 2006 г. по сравнению с 25 в 2005 г.; во-вторых, запасов стабфонда, которые обогащают верхушку РФ и целые сегменты мирового капиталистического класса. И богатство сильных мира сего будет расти.

Что касается слабых мира сего, то в РФ на ближайшей повестке дня (2008–2010) — повышение тарифов на коммунальные услуги на 20 % в год, стоимости электроэнергии — на 14–18 %, на газ — на 25–27 %, на проезд по железной дороге — на 12–14 %, при этом обещание роста зарплаты — на 8–10 % (без учёта инфляции!).

Кто-то может сказать: но есть и действия властей, противоположные неолиберальной приватизации — национализация. Однако не всё то золото, что блестит. Да, действительно, «государственный» «Газпром» купил у Р. Абрамовича пакет акций «Сибнефти», прошло ещё несколько сделок такого типа. При этом, однако, государство покупает «пакеты» по намного более высокой цене, чем та, по которой оно продавало их частным лицам (так, в 1995 г. контрольный пакет акций «Сибнефти» был продан государством за 100 млн долл., а выкуплен почти десять лет спустя за 13 млрд долл.). Разница становится государственным долгом, который дополнительным бременем ложится на население (косвенная эксплуатация), а корпорация и чиновники кладут деньги в карман. Ничего общего с реальной национализацией это не имеет, перед нами превращённая, скрытая форма неолиберальной приватизации, которую должны оплатить лохи, причём дважды.

Удивительно вот что: люди, занимающиеся бизнесом, неспособны спроецировать на общество один из базовых принципов функционирования любой компании или корпорации. Как заметил в книге «Как быть крысой» Й. Сгрийверс, служащие никогда не будут лояльны компании, «существующей лишь для того, чтобы обогатить её владельцев». То же и с обществом. Разве будут ощущать люди не то что лояльность, а просто какую-то связь с властью, которая существует для самообогащения, причём за счёт обеднения основной массы населения? И социальная база у такой власти будет сужаться, чему в немалой степени способствуют процессы социальной дезинтеграции.

Идущие по нарастающей неолиберальные реформы не позволяют сформироваться среднему слою («классу»), размывают социальную середину, разрушают и разлагают нижнюю часть общества; таким образом, идёт разложение не только верхов, но также середины и низов — общее разложение и деморализация социума, чему в немалой степени способствуют телевидение и «жёлтая пресса».

Моральный кризис постсоветского общества в 2007 г. выражен более отчётливо, чем, например, в 1997 г. И кризис этот, безусловно, отражает кризис социальный. Похоже, что в ходе и посредством этого кризиса формируется новый тип общества. Какой — пока сказать трудно, есть удачная метафора — «общество либерпанка». В любом случае, сегодня процессы социального распада обгоняют процессы социальной организации. Так уже было в истории России в начале XX в., когда большевики сделали нестандартный ход — не стали обуздывать дезорганизацию, оседлали её, довели, ускорив, до логического конца, а потом начали создавать свою организацию. Правда, советский социум строился не в условиях глобализации. Впрочем, и последней вечность вовсе не гарантирована.

VI

Весьма противоречивую картину являют результаты отношений РФ с внешним миром за последние 7–8 лет. С одной стороны, — несколько всплесков антизападной риторики, участие в ШОС, нервирующее часть американского истеблишмента, критика американской агрессии против Ирака, укрепление позиций РФ в Центральной Азии и ряд других изменений. С другой стороны, — сдача баз в Лурдесе и Камрани под малоубедительным предлогом дороговизны их содержания («Челси» стоит дешевле? Можно ли оценивать стратегические интересы в деньгах — разумеется, если такие интересы есть?), появление американских баз в Центральной Азии при «спокойно-понимающем» отношении к этому Путина. Правда, базы были бы размещены в любом случае — РФ никто бы спрашивать не стал, здесь мы, скорее всего, имеем дело с хорошей миной при плохой игре, по крайней мере отчасти. Отчасти — потому что возможно ещё одно соображение: если американцы решили плотно влезть на Ближний Восток и в Центральную Азию и мы ничего не можем этому реально противопоставить, посторонимся — по принципу дзюдо — и позволим им влезть и увязнуть, что ослабит давление на нас. Если соображения были таковы, то в них есть резон. Тем более что коридор внешнеполитических возможностей, имеющийся у Путина благодаря деятельности Горбачёва, Ельцина и шеварднадзевско-козыревской «дипломатии», той «геополитической катастрофе» (выражение В. В. Путина), в организации которой они сыграли огромную роль, крайне узок, — не развернёшься. В такой ситуации надо пользоваться тем, что есть, например, выдавливать американцев из Центральной Азии с помощью Китая. Другой вопрос, не получится ли так, что потом надо будет выдавливать Китай, а делать это будет нечем и не с кем.

И ещё один вопрос по поводу успехов РФ в Центральной Азии: это успехи государства или определённых корпораций, решающих свои проблемы под маскхалатом государства, успехи ЗАО «государство»? Над этим вопросом стоит подумать, оценивая результаты политики РФ в Центральной Азии. Но даже если признать это успехом государства, то общим фоном этого частичного успеха будет общее ослабление позиций РФ в постсоветской зоне по сравнению с 1990-ми годами. Не видно, чтобы у нынешней РФ была какая-то внятная, т. е. стратегически выверенная политика в ближнем зарубежье, очевидные следствия — проблемы с Украиной, Молдавией, Грузией и даже Белоруссией. Ситуация в отношениях с Латвией, Эстонией и Туркменией (при Туркменбаши), где третируют русских, а если говорить о прибалтийских карликах, то вовсю пытаются вытирать ноги и о саму РФ, свидетельствует о примате корпорационных и плутократических интересов по отношению к государственным и национальным, о наличии, помимо внешней политики РФ, внешних политиках корпораций, ведомств, кланов и иных структур (впрочем, то же мы имеем, например, в США).

Сегодня, как и при Ельцине, у России нет союзников в дальнем зарубежье; за последние восемь лет их практически не осталось в ближнем зарубежье. Более того, РФ далеко не всегда выступает в качестве арбитра на постсоветском пространстве. Возможно, СНГ и должно было отойти в мир иной, но произошло это именно в последние годы. Можно ли признать внешнеполитический баланс последних лет положительным? Сомневаюсь. Другой вопрос — мог ли этот баланс теоретически быть положительным? Тоже сомневаюсь. Не сомневаюсь в том, что в принципе не всё сделано, чтобы он стал положительным.

VII

Если от конкретики и статистики перейти на уровень теории, то очевидны три результата уходящего восьмилетия:

• деполитизация общества;

• десивилизация общества (ослабление и упадок гражданского общества);

• маркетизация политики — внутренней и в какой-то степени внешней, т. е. вытеснение политических и национально-государственных составляющих рыночными, бизнесом.

Вообще, деполитизация и десивилизация общества начали развиваться с октября 1993 г., и к концу 1990-х плутократия в значительной степени преуспела в подрыве как политической сферы, так и гражданского общества — и та, и другое были приватизированы «семьями» плутократов. В последние 7–8 лет этот процесс ускорился и углубился, и многое в курсе центральной власти работало и работает на такой результат, когда политика превращается в административно-рыночно-репрессивную деятельность, а исходно хилое гражданское общество почти протягивает спирохетозные ножки. И тем не менее нельзя сказать, что это на 100 % результат сознательного курса на сужение гражданской и политической сфер. Во многих отношениях это системный и объективный, не зависящий от злой или доброй воли процесс, у которого сильные русские и мировые корни.

Суть в том, что и политика, и гражданское общество — феномены, нехарактерные для русской истории и русского общества. Оба эти феномена возникли на Западе (политика — в XVI–XVII вв., гражданское общество — в XIX в.). Они — роскошь и одновременно орудие западной цивилизации для решения её проблем. Для решения русских проблем ни политика, ни гражданское общество не годятся, они у нас не работают. В отличие от западной, в истории русской они появляются как продукт и признак разложения системы, социального упадка. Очаги гражданского общества впервые появились в России в 1870-е годы и исчезли в 1917 г.; политика в строгом смысле слова возникла в 1905 г. и кончилась в 1917–1918 гг. (формально с «мятежом» левых эсеров, по сути — с разгоном «учредилки»). Подчеркну, что и гражданское общество, и политика в пореформенной России часто носили уродливо-ублюдочный, фарсово-карикатурный характер.

Второе пришествие политики и гражданского общества — ещё более фарсовое и уродливое — состоялось в конце 1980-х как результат разложения советского коммунизма. На этот раз они оказались ещё более слабыми и менее жизнеспособными.

Русская история показывает, что по мере формирования её новых структур социальное пространство политики и гражданского общества сжимается. Иными словами, в русской истории гражданское общество и политика суть показатели упадка и регресса системы, а не подъёма и прогресса. Русские проблемы, будь то снизу или сверху, не решаются ни политическим, ни гражданско-общественным способом. Это не хорошо и не плохо — это реальность.

Впрочем, и на современном Западе нарастает процесс если ещё не полного упадка, то стремительного ослабления-отступления нации-государства, политической сферы и гражданского общества. Связано это с неолиберальной трансформацией позднего капитализма, когда капитал перестаёт нуждаться во многих прежних своих институтах, структурах и сферах и начинает обеспечивать проблемы капиталистического накопления иными способами. В этом плане у деполитизации и десивилизации постсоветского социума — не только русские властные корни и причины, но и мировые неолиберальные: неолиберальному brave new world’у ни политика, ни гражданственность не нужны и легче всего они искореняются там, где никогда не были сильны.

С неолиберальной глобализацией связан и развернувшийся особенно активно в последние годы процесс маркетизации внутренней и отчасти внешней политики РФ. Вообще-то, этот процесс — процесс вытеснения политических интересов государства экономическими интересами различных групп и корпораций — идёт во всём мире. Идёт он и в РФ. Многие политические комбинации в РФ, политика РФ в СНГ и в «дальнем зарубежье» — всё это преследует экономические цели, причём нередко вовсе не государства, а отдельных кланов, компаний или групп лиц. И это далеко не только сегодняшняя русская тенденция, а частный случай проявления общемировой тенденции деполитизации посредством экономической приватизации и приватизации власти. Об этой тенденции немало говорят и пишут на Западе (например, Ч. Льюис — руководитель американского Центра общественной чистоты, и многие другие).

VIII

В завершение хочу отметить следующее. РФ в своём развитии подходит к очень важной развилке, точке бифуркации, выражаясь пригожинским языком. Проедание советского наследия подходит к концу и, по-видимому, будет завершено к середине следующего десятилетия (аккурат к 2017 г.?), а, возможно, и раньше. После этого дальнейшее развитие РФ может пойти одним из двух путей. Либо центральная власть будет решать общесистемные проблемы за счёт экспроприации и депривации населения, что чревато взрывом и распадом страны, либо за счёт экспроприации огромного паразитического слоя коррумпированных чиновников и плутократов; это чревато внутриэлитной войной с подключением к ней криминала и этнократий внутри страны и внешних сил. То есть оба варианта опасны и чреваты серьёзными последствиями. Попытка отказаться от выбора, потянуть время даёт ситуацию Николая II, Керенского, Горбачёва.

Вообще, судьбоносные повороты и моменты в русской истории, повороты, ведущие к формированию новых систем, происходили именно тогда, когда проедалось наследие (прежде всего, материальное) предыдущей эпохи и вставала задача большого передела с ленинским вопросом «кто — кого». Таких моментов было два — в 1560-е и в 1920-е годы.

В первом случае было проедено наследие удельно-ордынской Руси (прежде всего, исчерпан земельный фонд для раздачи поместий), и власть посредством опричнины создала самодержавие — новую, центрально («государственно») ориентированную форму власти, ограничивавшую аппетиты тогдашних «олигархов» из нескольких кланов Рюриковичей и Гедиминовичей.

Второй случай — это ликвидация группой Сталина уродливой рыночно-административной системы НЭПа (треугольник «комначальник — руководитель треста — нэпман в качестве барыги») в конце 1920-х годов, когда стало ясно, что дореволюционное наследие проедено и впереди — олигархизация комвласти на коррупционной основе, сырьевая ориентация экономики, финансовая и политическая зависимость от Запада — весь набор постсоветских прелестей. Выбор группы Иосифа Грозного, как и Ивана Грозного, совпал с общенациональными задачами страны.

Сегодня мы накануне третьего поворотного момента в русской истории — национальный или криминально-плутократический (с распадом, криминально-гражданскими войнами, неохазариями и неоордами и т. п.) варианты развития. По сути, этот выбор обозначился уже в 1999–2000 гг., однако при всех тенденциях к развитию во втором направлении, окончательный выбор за время президентства Путина, за первые восемь лет XXI в. так и не был сделан, он остался в качестве наследия преемнику. Последний (даже если им вдруг окажется сам Путин — далеко не худший вариант) уже не сможет передать его дальше — нет времени, и это, пожалуй, первый «метафизический» итог восьмилетия — упущенное время. Конечно, Путину пришлось действовать в крайне неблагоприятных внутренних и внешних условиях, резко ограничивающих возможности политической субъектности. Но верно и то, что президент избрал неолиберальный экономический курс как средство преодоления этих условий и этот курс входит в острое противоречие с сохранением социальной и государственной целостности РФ. Чем-то придётся жертвовать. Сам императив выбора — ещё один «метафизический» результат президентства Путина.

Третий «метафизический» результат президентства Путина заключается в расставании с советизмом (даже в его постформе). За последние 7–8 лет почти окончательно ушла в прошлое эпоха, стартовавшая в середине 1970-х годов и характеризовавшаяся сырьевой переориентацией советской экономики, началом превращения номенклатуры и её явных и теневых прилипал в квазикласс и ослаблением позиций СССР на мировой арене. И дело не только в том, что за последние годы ещё более ослабли позиции РФ в мировой политике, а в значительной части СНГ проведена по сути зачистка от России. Дело в том, что за эти годы встало на ноги и вошло в жизнь поколение, либо не знавшее советской жизни, либо формировавшееся в период её разложения, — поколение, не прошедшее советскую образовательную школу, советскую армию, советские структуры повседневности, поколение, не «болевшее» за успехи советского спорта и, по сути, не получившее «объектов», которыми можно гордиться. Более того, это поколение, которое во многих отношениях вообще не имело опыта упорядоченной (хотя бы на советский лад) социальной жизни и для которого совстрой — почти такое же прошлое, как российское самодержавие. Под советской эпохой подведена черта.

Но в то же время и в мировой системе заканчивается эпоха, стартовавшая в середине 1970-х годов, — эпоха, главной характеристикой которой были понижательная волна Кондратьевского цикла, неолиберальная (контр)революция, «восстание элит» (против среднего класса и низов), т. е. наступление верхов на низы, ужесточение эксплуатации в капсистеме, возвращение последней к ситуации «железной пяты» начала XX в. (в этом плане возвращение РФ по многим социальным и экономическим показателям в Россию начало XX в. — часть мирового тренда, чем, правда, едва ли можно гордиться).

В ближайшее время начнётся демонтаж-трансформация системы мировой торговли, которая начала складываться в середине 1970-х, — об этом уже говорят открыто западные политики (см., например, выступление премьер-министра Великобритании Гордона Брауна 24 ноября с. г. на переговорах с премьер-министром Индии Манмоханом Сингхом). Этот демонтаж не может быть ничем иным, как началом болезненного, конфликтного и крайне опасного демонтажа западными верхушками отжившего своё капитализма и создания на его месте нового — посткапиталистического, — но вовсе не эгалитарного и свободного от эксплуатации общества, которое в чём-то может напоминать нынешнюю РФ. Последняя по хитрой диалектике мирового развития забежала вперёд и своим «либер-панком» в брутальной форме демонстрирует Западу кое-что из его будущего.

В одной временнóй точке — первое десятилетие XXI в. — сошлись концы двух эпох русской (советской) и мировой истории, сделав эту точку крайне сложной, плотной, перенасыщенной социальным динамитом, а потому готовой взорваться. Президентство Путина пришлось именно на эти годы — годы мирового великого перелома, когда «век вывихнут». В последний раз в русской истории такое «вывихнутое» взаимоналожение концов двух эпох — русской и мировой истории — имело место в начале XX в., оно пришлось на царствование Николая II.

Исторический реванш обеспечит образование

— Андрей Ильич, расскажите, пожалуйста, о недавно изданной книге «De Conspiratione». Что общее объединяет вошедшие в нее монографии российских ученых-политологов?

— Сборник монографий «De Conspiratione / О заговоре» посвящен скрытым пружинам и рычагам мировой борьбы за власть, информацию и ресурсы. В сборник вошли очень разные по тематике монографии: криптоэкономика мирового алмазного рынка и тесные связи натовцев и албанской мафии в большой политике; террор как новая реальность и скрытая история капиталистической системы в XVI–XIX вв. Однако при всех различиях у четырех монографий общая черта — стремление не скользить по поверхности событий, оставаясь на уровне профессорско-профанной науки, а заглянуть вглубь, помня тезисы французского историка Фернана Броделя («событие это пыль») и директора ЦРУ Аллена Даллеса («человек может запутаться в фактах, но если он понимает тенденции, то его уже не запутать»).

Наш посыл очень прост: мировая история — это, прежде всего, история закрытых структур, в последние триста лет — закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления.

Это не конспирология, а политэкономия, а точнее, криптополитэкономия капитализма. Нормальное функционирование этой системы требует наличия закрытых наднациональных структур, которые снимают важнейшие системные противоречия и обеспечивают целостные и долгосрочные интересы системообразующего элемента капитализма — верхнего сегмента мирового капиталистического класса.

— Как возник у Вас замысел данной работы?

— Замысел написать цикл работ (задуман именно цикл, 4–5 книг) возник несколько лет назад из острого ощущения неадекватности объяснительных моделей того, что происходило в последние 300–400 лет в мире и в России. Есть две крайности в концептуальных объяснениях истории последних столетий. Один ряд схем исходит из того, что все лежит на поверхности, надо изучать массовые процессы, считать экономстатистику, анализировать логику голосования людей на выборах и т. п. — и все будет ясно; перефразируя вольтеровского героя можно сказать, что девиз этих схем — «все ясно в этом самом ясном из миров». Я усматриваю в этих схемах высокомерие профанно-профессорской науки, обслуживающей сильных мира сего и под видом «объективных» исследований скрывающей написание/искажение истории в определенных социальных, а еще точнее — классовых интересах, интеллектуальной (если так можно выразиться) функцией которых и являются эти исследования. Их цель — что-то, нередко второстепенное, выпятить на первый план, а что-то, чаще всего главное, укрыть.

Альтернативный ряд схем — примитивная, дешевая конспирология, которая трактует важнейшие события в истории как заговор небольшого числа лиц. Ясно, что эта фольк-конспирология всего лишь зеркальное отражение профессорско-профанной науки. Между двумя этими объяснительными рядами лежит не истина, а проблема. Проблема эта — соотношение системного и субъектного в истории, возможности и пределы проектно-конструкторского подхода к историческому процессу, возможности направлять его в определенных интересах.

С легкой (в данном случае, скорее, нелегкой) руки Ленина условия исторического процесса у нас до сих пор делят на объективные и субъективные. К последним относят наличие и действия лиц, групп, партий, обусловленные их целями, ценностями и представлениями. Однако группы группам рознь. Одно дело группа выпивающих работяг, у которых в кармане лишь «вошь на аркане» и совсем другое — десяток семей, контролирующих процентов 40–50 мировых ресурсов и СМИ. Представления таких групп, а точнее их интересы — это уже не субъективный, а субъектный фактор. Субъектные факторы, как и системные, носят объективный характер. Субъективное — это частный, как правило, второстепенный аспект субъектного.

Именно субъект — т. е. организованная и реализующая свои классовые интересы сила, обладающая властью, собственностью и информацией — есть реальная движущая сила истории. Именно субъект организует массы и устраивает революции, которые суть исключительно затратные организационно-финансовые процессы. Без субъекта с его организацией и финансами массы способны лишь на бунт. Сами по себе так называемые «объективные условия» мало что обеспечивают. Не случайно, в конце правления Людовика XIV и в разгар правления Людовика XV ситуация во Франции была намного хуже, чем в 1780-е годы, однако революция не вспыхнула — дело ограничилось бунтами. Не было субъекта — организованного сгустка классовой энергии, не менее объективного по мощи и интересам, чем широкие массы — мир, как любил повторять Эйнштейн, понятие не количественное, а качественное.

Мир — это диалектическое взаимодействие субъектности (не путать с субъективностью) и системности. Причем, если системность лежит на поверхности, то субъектность, особенно властная, находится чаще всего в тени: реальная власть — это тайная, или, по крайней мере, скрытая власть. Анализ объективной политико-экономической деятельности реальных субъектов, их криптоистория в тесной связи с системными процессами — экономическими циклами, борьбой за гегемонию, сменой технологических укладов, «революциями цен» и стал той главной, по сути нерешаемой профессорско-профанной наукой задачей, за которую взялись авторы «De Conspiratione», специально выбрав провоцирующее название.

— На презентации книги издатель Кирилл Михайлов рассказал о готовящемся труде, который продолжит тематику «De Conspiratione». Андрей Ильич, на каких вопросах в следующей работе Вы сделаете акцент?

— Следующий том будет называться «De Aenigmae / О тайне». Там будут разнообразные сюжеты — от анализа новейших исследований, посвященных египетским пирамидам до тайной истории Евросоюза плюс многое другое. Следующие сборники будут посвящены войнам (включая Холодную), разрушению СССР, революциям.

— Есть ли интересные труды иностранных коллег по аналогичной тематике?

— За рубежом издано и издается немало работ по закрытым структурам и тайным обществам. Разумеется, хватает среди них и мусора, и откровенной заказухи, но есть и вполне серьезные работы. Принципиальное отличие наших исследований от классической, если так можно выразиться, конспирологии заключается в том, что нас интересует не заговор в узком смысле, а Заговор как важнейший элемент, одна из несущих конструкций капиталистической системы — как феномен криптополитэкономии, частным случаем которой является конспирология в узком смысле.

— Какой аудитории, на Ваш взгляд, будет интересна эта книга в первую очередь? Только сейчас в том числе и в Ваших трудах вскрываются подлинные причины и «поджигатели» Первой и Второй мировых войн, приведших к переформатированию мира и огромным потерям для России. Выскажитесь очень кратко еще раз на эту тему.

— Думаю, что книги нашей серии (условно мы ее называем «черной» из-за строгой черной обложки) интересны всем тем, кто хочет узнать и понять реальную историю. На презентациях «De Conspiratione» (а их было три) я видел десятки людей разного возраста и разных профессий. Кстати, первый тираж «De Conspiratione» — 1000 экземпляров — раскупили за два месяца, несмотря на цену (650–800 рублей), пришлось печатать второй тираж — эта тысяча разошлась за месяц, и тогда издатель решил напечатать третий, теперь уже три тысячи, которые довольно быстро распродаются.

Что касается механизма возникновения двух мировых войн XX века, то я, действительно, немало высказывался и писал на эту тему. Если говорить вкратце, то обе войны затеяли закрытые наднациональные структуры мирового согласования и управления (клубы, ложи, комиссии, группы и т. п.) с мощным англо-американским ядром и пропиской. Они выражают интересы мировой верхушки — 400–500 семей транснациональной финансово-промышленной олигархии и кластера традиционной монархии и аристократии. Именно верхушки, поскольку обе войны были навязаны этой верхушкой не только своим странам и народам, но и большей части господствующих классов своих стран, достаточно вспомнить, как группа британских «заговорщиков» и «поджигателей» (я пользуюсь названиями замечательных романов Н. Шпанова) переиграла в начале августа 1914 г. Палату общин, вовсе не желавшую войны. Это лишний раз подтверждает тезис о том, что «мир» — понятие качественное, а «большинство» и «меньшинство» — понятия диалектические: 10 волков и 100 овец — кто здесь большинство? В обществе большинство определяется не числом людей, а объемом («весом») власти, собственности и информации, контролируемым данной группой и степенью организованности последней.

Задачей заговорщиков и поджигателей в 1914 г. было сокрушение четырех империй Старого Света в интересах британского и американского капитала, артикулируемых закрытыми структурами. Задача была почти решена: империи разрушены, и впереди маячил мир без национально-государственных границ — эдакая глобальная Венеция под управлением мирового правительства, к чему стремились как правые (Фининтерн), так и левые (Коминтерн) глобалисты. Однако Сталин и его команда, выражавшие интересы большой исторической системы «Россия» смогли, воспользовавшись противоречиями в верхушке капиталистической системы, поломать ее планы, и на месте Российской империи возник СССР — «красная империя» системного антикапитализма. Для ее сокрушения англо-американские структуры создали «Гитлер инкорпорейтед» — Третий рейх, который, однако, в 1939 г. во многом вышел из-под их контроля, а потому Вторая мировая война пошла несколько по иному сценарию, чем тот, что планировали заговорщики и поджигатели по обе стороны Северной Атлантики.

СССР не только сокрушил вермахт, но и не позволил обладателям атомной бомбы уничтожить себя во второй половине 1940-х годов, а в первой половине 1950-х — на 10 лет раньше, чем рассчитывали на Западе, восстановил экономику и превратился в «сверхдержаву № 2». Так Сталин во второй и в третий раз сорвал планы глобалистов, именно этим объясняется ненависть к нему на Западе и прозападной пятой колонны у нас в стране.

Цели, которые ставили наднациональные аристократически-олигархические круги в отношении России в 1900-е и в 1930-е, их новому поколению во многом удалось достичь в 1991 г., когда международный союз западной корпоратократии и ее советского сегмента (часть номенклатуры, спецслужб и крупного теневого денежного капитала) свалил СССР как классового, геополитического и цивилизационного конкурента стремительно приходящего в упадок Запада — этот грядущий упадок стал дополнительной причиной, подталкивавшей Запад к разрушению СССР. Но, как и в 1920-е годы, выяснилось, что у большой исторической системы «Россия» сохраняется мощная историческая инерция и традиция, что дело вовсе не только в коммунизме, и враги России и русских это прекрасно понимали. Так, З. Бжезинский в одном из интервью сказал: не надо морочить себе голову, мы (Запад) боролись не с коммунизмом, а с Россией, как бы она ни называлась. А верный союзник, а точнее марионетка западной корпоратократии, один из главных «прорабов перестройки», если не главный, Яковлев заявил, что перестройкой они (перестройщики) ломали не коммунизм, а тысячелетнюю модель русской истории. Да, прав был Л. В. Шебаршин, заметивший, что Западу (и, добавлю я, его пятой колонне — смердяковым различных мастей) от России нужно одно: чтобы ее не было.

Но повторю: и в 1991 г., несмотря на ельцинщину, семибанкирщину и прочие мерзости, разрушить Россию не удалось. А с началом XXI в. процесс, пусть медленно, со скрипом, пошел в другую сторону, впрочем, иногда получается не вперед, а «шаг вперед, два шага назад». Изменению положения способствовала как ситуация в самой РФ, так и — в значительной степени — мировые сдвиги: мировой кризис, который подвел черту под «неолиберальным тридцатилетием» и возвестивший начало новой, антилиберальной эпохи; китайский фактор; обостряющаяся борьба в мировой верхушке. Таким образом, игра не окончена, завершен лишь очередной раунд — не в нашу пользу, но тем слаще должен быть исторический реванш, и в его подготовке огромную роль будет играть образование.

— Андрей Ильич, как Вы считаете, важно ли изучать глобальные проблемы более глубоко в рамках нашей системы высшего образования?

— Разумеется, важно. Однако, во-первых, надо четко определять, что такое глобальные проблемы и глобализация и не путать последнюю с интеграцией и интернационализацией, что происходит очень часто. Во-вторых, необходимо органично встроить изучение глобальных проблем, которые возникли вместе с глобализацией на рубеже 1970–1980-х годов (не раньше), в систему образования. В-третьих, необходимо изучать глобальных субъектов, которые — парадокс — возникли до глобализации (как говаривал Гегель, «когда вещь начинается, ее еще нет») и, по сути создали ее, использовав и оседлав объективные системные закономерности развития современного мира.

— Какой отпечаток, по Вашему мнению, накладывают реформы Высшей школы на образование сегодня?

— Нынешнюю «реформу» Высшей школы — внедрение «болонской системы» — трудно назвать реформой. По сути это погром-разгром нашего высшего образования. Если к этому добавить ЕГЭ, который касается прежде всего средней школы, но поскольку по его результатам поступают в высшую, то и он имеет отношение к «реформе» высшей школы. Я много писал и о ЕГЭ, и о «болонской системе» — все это есть в интернете, поэтому здесь скажу вкратце.

Что касается «болонской системы», то у нее три главные цели. Во-первых, это разрушение университета как социального института Модерна, обеспечивающего реально высокий уровень образования, тесно связанный с универсальным знанием и целостной картиной мира; «болонская система» подменяет реальное знание ублюдочным нечто, которое именуется «компетенцией». «Компетенция» — это сугубо практическое знание, а точнее даже не знание, а навык, в получении которого образование подменяется чем-то очень похожим на дрессуру. В результате резкого снижения качества образования и подмены образовательных принципов дрессурными университет стремительно вырождается в подобие обычного института-колледжа. В результате в университете резко увеличивается власть чиновника над профессором, резко возрастает формальная сторона обучения в ущерб содержательной, в результате чего выигрывают наиболее серые преподаватели, готовые адаптироваться к любой схеме; преподаватели иного типа маргинализируются и вытесняются.

Во-вторых, помимо деградации/формализации/бюрократизации обучения «болонская система» работает на его маркетизацию, на превращение в рынок услуг. В этом плане она — законное дитя неолиберальной контрреволюции, стартовавшей на рубеже 1970–1980-х годов тэтчеризмом и рейганомикой и означавшей не что иное как глобальный передел активов в пользу верхов и погром средних слоев во всем мире; собственно, «болонская система» это и есть удар прежде всего по средним слоям, который наносится в сфере образования и из сферы образования. Это образовательный передел, создающий информационно и образовательно бедных, легко манипулируемых и готовых к дальнейшей рыночной эксплуатации людей. Суть здесь в следующем. Допустим, человек приобрел некую компетенцию — узкую специализацию, которая была востребована на рынке в момент начала его обучения. Но в момент окончания ниша оказывается заполненной и в спросе уже другие узкоспециализированные компетенции. Что делать? Приобретать новые компетенции — за деньги, естественно, тем-то компетенции и отличаются от университетского/универсального знания, которое характеризуется широтой и глубиной и исходно позволяет относительно легко адаптироваться к поворотам судьбы. Как известно, узкая специализация (идиоадаптация) — тупиковый путь эволюции, в отличие от универсальной адаптации (ароморфоз). «Болонская система» и есть активное заталкивание большей части студентов на рельсы узкоспециализированной адаптации, т. е. в жизненный тупик.

Большей части, но не всех, и здесь мы подходим к третьему моменту.

В-третьих, поскольку «болонская система» не распространяется на богатые частные вузы, где учится верхушка, где готовят будущих хозяев жизни и где, в частности, строжайше запрещена тестовая система, которая отучает от главного — от умения ставить вопрос, проблему, то совершенно ясно, что оформляется двухконтурная система образования, направленная на достижение максимальной социальной поляризации в сфере образования perse и посредством сферы образования в обществе в целом. Разумеется, неравенство в образовании, в возможностях его получения существовало всегда. Однако в «доболонскую» эпоху представитель среднего слоя, поступавший в университет, получал возможность конкуренции с отпрысками верхушки. Конечно, такую возможность получали далеко не все поступившие и тем более далеко не все ее реализовывали. Однако она существовала, а вместе с ней существовала возможность конкуренции. В условиях, когда контроль над информацией и — шире — психосферой становится решающим фактором в развитии общества, мировая верхушка стремится устранить даже теоретическую возможность конкуренции со своими отпрысками представителей иных классов и слоев (разумеется, кроме тех, кого она сама решит отобрать и поставить себе на службу).

Подводя итог по поводу «болонской системы» отмечу, что это не столько образовательная стратегия, сколько социальная инженерия деструктивного типа, и надо сделать все возможное для ее саботажа и последующего свертывания — именно такого рода «партизанскую войну» ведут профессора многих европейских университетов.

Что касается ЕГЭ, то это уже не просто деструктивная акция, а социокультурная диверсия, направленная на разрушение образования. Это образовательный аналог гайдаро-чубайсовских реформ, направленных на разрушение экономики России и превращение ее в страну Третьего мира, в полуколонию. У этих действий — один источник, одни и те же авторы и проектировщики. Задача ЕГЭ — сделать обучаемого (в перспективе) потребителем. Когда-то А. А. Фурсенко откровенно сказал, что порок советской школы в том, что она стремилась воспитать человека-творца, тогда как задача школы в РФ и, соответственно егэшной реформы, в воспитании квалифицированного потребителя. А ведь это не просто подход к образованию, а целая философия — философия потреблятства, реализация которой в принципе лишает нашу страну возможности конкурировать на мировой арене. Так же, как гайдаро-чубайсовская реформа должна была превратить РФ в сырьевой придаток промышленно развитого Запада, не способный конкурировать с ним.

Я надеюсь, что со временем авторы и исполнители всех неолиберальных реформ в РФ — и экономической, и образовательной — получат по заслугам. Суд должен состояться, и не только суд Истории (он уже состоялся), но обычный уголовный.

— Какой путь следовало бы выбрать в образовании будущего поколения?

— Это сложный вопрос с точки зрения конкретики, поэтому ограничусь фиксацией общих параметров. Главными задачами образования как системы, органично и с необходимостью сочетающей воспитание и обучение, мне представляются следующие:

1) воспитание патриотизма и тесно связанных с ним гражданственности и нравственности;

2) воспитание трудовой этики и семейных ценностей — смысл ясен: продолжать род и трудиться;

3) научение думать, научение учиться, т. е. быть саморазвивающейся субъектосистемой;

4) обеспечение обучающегося целостной картиной мира, в основе которой лежат широкая эрудиция и рациональное универсальное мировоззрение;

5) обеспечение обучающегося глубоким эмпирическим и теоретическим знанием конкретного, специализированного предмета, который он изучает.

Иными словами, узкоспециальное знание — лишь элемент более широкого познавательно-мировоззренческого и нравственного комплексов, который вне и без этого комплекса бессилен, а порой просто опасен.

Разумеется, решить на практике эту пятерку задач труднее и сложнее, чем сказать об этом, но решать надо — вопреки всем обстоятельствам.

В целом же, говоря об образовании, надо помнить, что оно становится одной из главных сфер классогенеза в XXI веке: здесь идет процесс опережающего отсечения от общественного пирога целых групп; здесь разворачивается битва за контроль над психосферой, за психические ресурсы человечества; здесь выковываются будущие «хозяева истории», властелины ее колец, с одной стороны, и будущие низы — информационно бедные, не имеющие картины мира, а потому легко манипулируемые (рефлексивное управление) массы. Я уже не говорю, что современное «мировое образование» (у нас оно насаждается посредством ЕГЭ, «болонской системы» и т. п.) выступает средством разрушения Постзападом умирающей западной цивилизацией, прежде всего нашей. Нельзя позволить нежити питаться нашей энергией, цепляясь костлявыми пальцами за наш мир. По этим пальцам — топором. И «топором» этим должно стать образование, отражающее наши исторические традиции, наши ценности (прежде всего — социальную справедливость), спрессованные в когнитивную стратегию геоисторической победы в XXI веке.

Вузовский вестник, № 3 (1—15 февраля), 2014.

«Я — советский офицер, сын советского офицера, расписавшегося на Рейхстаге»[12]

— Какие события ушедшего 2013 года и первых трех месяцев 2014 г. были наиболее важными и оказали влияние на то, что произойдет в 2014 году?

— Конечно же, это прежде всего Сирия и Украина. В обоих случаях Запад стремился привести к власти прозападные силы. В Сирии это не удалось, а на Украине удалось, но эта победа оказалась пирровой.

— Что вы имеете в виду?

— За тридцать дней, которые отделяют середину февраля от середины марта, условно 15 февраля от 17 марта, Россия и мир изменились. Закончилась эпоха, начавшаяся в 1989–1991 гг. сдачей Горбачевым на Мальте соцлагеря и разрушением Советского Союза. В течение двух с гаком десятилетий коллективный Запад, построившись клином-свиньей, двигался на восток, выполняя с помощью советской, а затем российской пятой колонны то, что не удалось Гитлеру в его Drang nach Osten. От русского мира отламывали куски, и эти территории тут же ставили под контроль финансово-экономические и информационные оккупанты с Запада, быстро находившие местных коллаборационистов, главным образом из так называемой «политической элиты». Наиболее важным и значимым куском, который в результате горбачевщины удалось отломить от исторической России, была Украина. Ее уже с конца перестроечных времен активно готовили в качестве главного антирусского плацдарма, стремясь использовать в качестве средства, блокирующего возрождение России как великой державы. Эта подготовка стала логическим развитием в новых условиях давнего курса, старт которому дали Ватикан, а также Австро-Венгрия и Германия.