Россия между революцией и контрреволюцией. Холодный восточный ветер 4

Именно с 1970-х годов начинается формирование того кластера (часть номенклатуры, КГБ, научного «истеблишмента», «теневиков», «воров в законе»), в интересах которого было разрушение СССР, экспроприация общей властно-экономической системы («коммунизма») в групповых/частных целях. Так в советском теле появились чужие, часть глобальной слизи, прораставшей сквозь мировую систему. Планировалось и делалось это советско-западным кластером совместно с определёнными игроками на Западе. Помимо прочего, в течение 1970-х годов они совместно подбирали и готовили кадры для того, что стало «перестройкой», в том числе и в Венском институте системных прикладных исследований. Делалось это всё под взмахи дирижёрской палочки Хозяев Мировой Игры.

Особенно ускорился этот процесс в результате и после рукотворного, запланированного в начале 1970-х годов нефтяного кризиса 1973 г., чудесным образом обогатившего не столько шейхов, сколько Запад и сделавшим ненужными в глазах советской верхушки какие-либо реформы и наступательные действия против Запада именно тогда, когда Запад, прежде всего США испытывали серьёзнейшие трудности и объективно СССР мог их «уронить», полоснув лезвием геоисторической бритвы, и совершить рывок в будущее, в Полдень XXII века. Вместо этого тупая советская верхушка проедала нефтедоллары и будущее страны, готовясь к «пикнику на обочине» исторического процесса, а К готовила свою неолиберальную перестройку и собирала силы для «окончательного решения» советского вопроса с помощью советского же сегмента К.

Очередь на бензоколонку в США в разгар нефтяного кризиса 1973 г.

Будучи пятой колонной внутри СССР, в мировом масштабе этот кластер в то же время функционировал в качестве элемента К. Именно этот слой руками своей агентуры как коллективного экономического (системного) убийцы разрушил СССР одновременно изнутри и извне, превратив часть антикапиталистической системы в зону интересов капиталистической К, уже к середине 1980-х годов став для неё скрытым внутренним контуром внешнего управления. Собственно, горбачёвщина и есть этот контур, ельцинщина лишь окончательно институциализировала и оформила его, в результате чего российская К заняла отведённое ей место в глобальной корпоратократической иерархии — несовпадение явного и скрытого, внутреннего и внешнего, государственного и глобального контуров.

Пессимизм ситуации и оптимизм законов эволюции

Нормализация страны, превращение РФ в новую историческую Россию требует изменения её положения в мировой системе Попытка сделать это затрагивает интересы огромного геоисторического кластера — глобальной К и её местной агентуры, Матрицы и её местных «агентов смитов». Можно ли теоретически победить такого монстра, Горыныча о трёх головах (военно-промышленно-интеллектуальный комплекс)? Победить в мире, в котором РФ далека от субъектности, а в самой ней хватает нечисти, играющей за мировых Хозяев Игры, вынесенных далеко за пределы РФ — не достать — и владеющих финансовыми, информационными и материальными «гиперболоидами» и прочими «кольцами всевластия». Это — с одной стороны. С другой — РФ в нынешнем её состоянии, представляющая не столько систему, сколько объединение, если пользоваться кибернетическими терминами.

Уничтоженные израильские танки возле египетского города Исмаилия

Так можно ли справиться с таким гигантом, порвать его сеть или встроить в неё разрушительный для неё вирус? Можно. Кто это может сделать? Гигант сопоставимых размеров? Нет. История эволюции даёт отрицательный ответ на этот вопрос.

В Большой Эволюционной Игре, как правило, побеждают «малыши», за которыми преимущество в интеллекте (информация) и организации (энергия). Динозавров «сделали» мелкие млекопитающие, чьё преимущество заключалось в обладании лимбическим мозгом, тёплой кровью и коротким сном — мощнейшим информационно-энергетическим оружием. Homo sapiens переиграл Parantrop robustus («синеволосые люди» Рони-старшего) за счёт социальной организации (т. е. «коллективного интеллекта»). Мелкие христианские общины подточили Римскую империю, а затем протестанты сыграли в аналогичную «игру» с гигантской католической машиной. Разумеется, «малыши» побеждают, как правило, в условиях кризиса — и чем он крупнее и тотальнее, тем больше шансов у «давидов» против «голиафов». Тем более что поскольку кризисные ситуации суть системные переходы, точки бифуркации, в них важна не сила (воздействие), мощь и масса, а направление, для движения в котором достаточно небольшого, но выверенного толчка, осуществляемого невеликим по мощи, но обладающим интеллектуальным и целевым преимуществом субъектом, знающим, куда двигаться. В точке бифуркации, когда «и даже тоненькую нить не в состояньи разрубить стальной клинок», небольшая группа людей, точно знающая адрес «кощеевой смерти» и безошибочно определяющая направление толчка-удара, уравнивается с гигантской машиной. Здесь не нужен рычаг — достаточно изменить направление удара, причём нередко — чужого: «Ступай, отравленная сталь, по назначенью» (Шекспир).

В сухом остатке: побеждают не числом и массой, а уменьем и информационно-энергетическим потенциалом, используя состояние точки бифуркации и силу противника против него же («принцип дзюдо») и «съедая» его пространство с его же помощью («принцип го»). Впрочем, это уже конкретика и практика. Именно таким уменьем должен обладать субъект стратегического действия (CCД), т. е. в нашем случае такой субъект, который способен ставить и решать задачи системного и исторического масштаба в интересах русского народа и других коренных народов России, опираясь на традиционные ценности нашей цивилизации, придавая им динамичный, наступательный характер и используя для этой цели и в своих интересах информационно-энергетический (организационный) потенциал, накопленный другими ССД, включая враждебные России и русским, в ходе истории.

Цель (смысл, императив) любого социального организма — развитие в соответствии со своей природой, своими ценностями на основе собственного целеполагания. Речь идёт об увеличении информационно-энергетического потенциала организма и роста его независимости от внешней среды. Перенося эти параметры на нынешнюю ситуацию в РФ, можно сказать, что целью ССД является сохранение России и русскости как единства населения (с его ценностями, исторической традицией/памятью, культурой, оргтипами) и его территории; сильная, мощная, процветающая Россия, державо- (системо-) образующим элементом которой выступает русская нация, живущая осмысленно, в соответствии со своими ценностями (главная из которых — социальная справедливость), в достатке и безопасности. Только наличие русского национального стержня гарантирует нормальную национальную жизнь другим коренным народам России; без этого стержня они становятся лёгкой добычей внешнего хищника — впрочем, как и русские без сильной организации имперского масштаба и качества.

О пользе и вреде национализма

На бумаге всё или почти всё кажется правильным и выполнимым. В реальности — иное. Мир не таков, каким нам хотелось бы его видеть. За каждой задачей скрывается на самом деле несколько задач, каждая из которых упрятана в другую, но вырастает до гигантских размеров, как только добираешься до неё. Причём решение этой задачи гарантирует лишь одно — возможность решать следующую. А вот неудача означает очень неприятную вещь — конец игры. Итак, проблемы.

Начать с того, что русские до сих пор не являются нацией в строгом смысле этого слова. Или — являются не полностью: процесс формирования русской нации не завершён, более того, он деформирован. Нация в строгом смысле слова есть такая форма социо-этнической организации, базовой единицей («кирпичиком») которой является индивид: нация не может состоять из племён, кланов, каст, полисов, общин — эти коллективные формы, охватывая индивида, не позволяют сформироваться нации. Не случайно нации начинают возникать в Западной Европе в XVII–XIX вв. по мере разложения «первичных коллективностей». В Российской империи, где община просуществовала до начала XX в., условий для появления целостной русской нации не было; к тому же фокус групповой идентичности носил не этнический, а религиозный (православие) или монархический (самодержавие) характер. В таких условиях естественное состояние основной массы населения — народ(ность), тогда как небольшая часть — дворянство — превращается в квазинацию. Отмечу, что православие и монархический строй не способствуют, по крайней мере, в русских условиях, развитию нации. Поэтому нынешние призывы к возрождению православия и восстановлению монархии в России бессмысленны. И дело не только в том, что обе эти формы, особенно монархия, изжили себя ещё в начале XX в. Дело и в другом — они не способствуют, если не блокируют развитие нации. Показательно: те, кто ратует за православизацию и монархизацию России чаще всего помалкивают по вопросу о развитии русской нации и смотрят не в будущее, а в прошлое, обрекая себя тем самым на поражение.

В СССР русская нация тоже не сложилась: во-первых, формировалась общность нового типа — советский народ; во-вторых, русско-национальное, за исключением периода конца 1930-х — начала 1950-х годов, мягко говоря, не поощрялось — по контрасту с курсом на развитие «национального сознания» во всех республиках, кроме РСФСР.

Таким образом, на данный момент русская нация как таковая до конца не сформировалась. Более того, за период с 1980-х годов в значительной степени произошёл — отчасти стихийно, но в ещё большей степени целенаправленно — демонтаж и народа, прежде всего советского; впрочем, психоинформационные удары наносились по советским и русским архетипам сознания одновременно. В связи с этим возникает задача, теснейшим образом связанная с созданием сильной, процветающей и независимой России и предваряющая её. Речь идёт о воссоздании жизнеспособной, полноценной русской нации и соответствующих ей форм властной, социальной, экономической и духовной организации вкупе с обеспечением её психоисторической (смыслы и ценности) геополитической (хозяйство) безопасности в условиях надвигающего мирового системного кризиса, который, если не случится тотальной катастрофы, может продлиться 100–150 лет (т. е. охватит XXI, а возможно и XXII век).

Однако на пути достижения поставленной цели имеются серьёзнейшие препятствия. Во-первых, это как нынешняя внутренняя среда, причём речь идёт о состоянии не только власти, но и населения в целом, так и внешняя среда, враждебно настроенная к России и русским. Во-вторых, количественный аспект: невозможно создать нацию сразу из 130 млн человек — сначала должно быть создано ядро («модальный тип личности» — 7–8 % населения), что отчасти затрудняет и осложняет, а отчасти облегчает и упрощает решение задачи. В-третьих, возникает вопрос о том, кто будет создателем нации. Им-то как раз и может быть только принципиально новый, отвечающий современным русским и мировым условиям ССД, который, комбинируя сетевые, институционально-иерархические и территориальные принципы организации, способен решать стратегические задачи геополитического, системно-геоисторического и цивилизационного характера. На данный момент такой субъект в РФ не просматривается. О том, как он может появиться, мы поговорим позже. Здесь и сейчас скажем о тех задачах, которые объективно стоят перед ССД и о тех железных требованиях исторического процесса, которым он должен соответствовать, чтобы состояться, чтобы вступить Игру, в которой можно победить. Соответствие этим задачам и требованиям и формирует ССД, определяет, оконтуривает его.

Нация и империя

Одну задачу мы зафиксировали — окончательное оформление русской нации, без этого трудно представить себе новую историческую Россию. Нации, как показывает история, создаются посредством национализма, главные орудия которого — школа и армия (именно эти институты целенаправленно разрушались в РФ).

Вопрос, однако, в том, какой национализм и что его уравновешивает, поскольку у национализма есть свои плюсы и свои минусы. Плюсы очевидны: история западных стран, где национализм трактуется весьма положительно (достаточно посмотреть английские, немецкие, французские, испанские словари), показывает, что национализм — мощнейшее орудие внутренней интеграции и внешних побед. Национальная разобщённость и слабое чувство коллективной идентичности — две серьёзнейшие наши проблемы как в исторической, так и в повседневной жизни, из-за этого русские часто проигрывают внешне намного более слабым, но обладающим национальной сплочённостью этнорелигиозным, а то и этно-мафиозным группам, которые мощное чувство именно национальной идентичности, растворящей всё остальное, даже религию, превращает по сути в особые корпорации.

Однако, как говорят наши заклятые друзья англосаксы, every acquisition is a loss and every loss is an acquisition («каждое приобретение есть потеря и каждая потеря — приобретение»). Завершённый национализм часто приводит к окостенению, приближая финал развития того или иного народа. Нация завершается — оканчивает своё развитие, останавливается. Не это ли произошло с главными националистами Европы — французами, немцами и поляками? А вот у британцев нашлось нечто существенно ограничивающее национализм, компенсирующее его узкие места, выводящее за его рамки — при сохранении национальной идентичности как высшей ценности (Right or wrong, my country — «Права она или нет, но это моя страна»; этот принцип — залог побед англосаксов). Это нечто — имперскость, одно из лучших средств против жёсткости и крайностей национализма, не позволяющее ему превратиться в этноцентризм. Разумеется, «ненационализм» англосаксов не стоит преувеличивать, и тем не менее разница в этом плане между ними, с одной стороны, и французами, поляками и немцами с другой, очевидна. Эта разница — в отличии имперского национализма от узкоэтнического.

Существует определённая корреляция между незавершённостью русских как нации, с одной стороны, и имперскостью дореволюционной России и квазиимперскостью (протоглобальностью) СССР. И самодержавие, и советский строй тормозили и даже деформировали развитие русской нации. Однако они же не позволяли русским закостенеть в узконациональном восприятии реальности, делали их открытыми миру; правда, часто — слишком открытыми. Другое дело, что последние три сотни лет русские, неся основное бремя имперскости, непропорционально их доле в населении страны были представлены во многих решающих сферах общества.

Действительно, русские тащили на себе основное бремя и Российской империи, и СССР, как правило, не получая за это достойного вознаграждения («победитель не получает ничего»); в верхушке был непропорционально высокий процент нерусских. Однако трагическая ирония истории заключается в том, что вне и без империи русские вообще лишаются исторических шансов. В отличие от Запада, где империя — политическая форма и не более того, в России империя есть социальная форма, и её крушение приводит к разрыву социальной ткани и катастрофе прежде всего для русских. В связи с этим любые попытки квалифицировать имперскость как бремя, которое необходимо сбросить, создав узконациональное русское государство следует рассматривать либо как глупость, либо как сознательное участие в одной из западных (англосаксонских, ватиканских и иных) схем, общий знаменатель которых — «ударим русским национализмом по России».

С учётом всего этого ССД должен строить новую историческую Россию как импероподобное образование, границы которого могут существенно отличаться как от царской России, так и от СССР. Кроме того, у новой исторической России должно быть не только физическое измерение, но и метафизическое — виртуальное. Речь идёт о сетевом русском мире как реализации русского проекта глобализации — единство материального и виртуального. Сетевые формы, великолепно дополняя территориальные, способны развиваться и сами по себе (см. две «академии» из знаменитого пятикнижия А. Азимова). Как знать, возможно Четвёртый Рим как диалектическое единство сетевого глобального русского мира и новой исторической России как макрорегиональной территории начнёт строиться в виртуальной сфере, прорастая из неё как из будущего в материальное настоящее.

По форме новая историческая Россия может быть разной: имперская федерация, империя-паутина, комбинация неоорденских, неоимперских и корпоративных структур — всё это уже историческая конкретика реального властного строительства, реализующегося в виде социальной (классовой, психоисторической, международной и т. п.) борьбы.

Русские, безусловно, должны превратиться в нацию, но нацию — ядро не столько национального государства (нации-государства), сколько ядро импероподобного образования. Ядровость, разумеется, должна иметь достойное вознаграждение — этносоциальное, геоисторическое, материальное; прежде всего это пропорциональная доле русских в населении представленность в решающих сферах общества (управление, экономика, финансы, духовная сфера и др.). Только так можно исправить ошибки прошлого, связанные с «бременем русского человека».

При соблюдении принципа пропорциональности имперскость не будет угнетать нацию, не позволит здоровому национализму превратиться в этнизм, удержит от крайностей. Собственно, интернационализм есть не что иное, как диалог-союз национализмов, противостоящий как космополитизму, выдающему себя за универсализм, так и различным формам этно-религиозного партикуляризма.

Наконец, имперскость может на наднациональном уровне эффективно ограничивать избыточный русский провинциальный универсализм — избыточную «всечеловечность» русских, нередко забывающих о своих интересах и жертвующих собой в пользу «человечества», которое представляет собой не что иное, как идеологический конструкт мировых Хозяев Игры, рассчитанный на простаков и действующий как психоисторическое оружие. Впрочем, конструкт этот можно и нужно обратить и против самих конструкторов, наполнив новым содержанием, но это отдельный вопрос.

Империя и свобода:

«продлись, продлись очарованье…»

Имперскость, однако, решая одни проблемы, создаёт другие. Главная из них, представляется, следующая: империи творят только свободные люди, субъекты стратегического действия. Однако, будучи созданными, империи начинают подавлять свободу и свободных (сочетание свободы и империи длится весьма недолго). Что может уравновесить, ограничить имперскость в этом плане? Определённый социально-экономический строй, доминирующая система распределения факторов производства. На что в историческом опыте может в этом плане опереться новая Россия? Здесь мы сталкиваемся с интереснейшим аспектом русской истории.

У нас не было ни феодализма, ни капитализма в строгом смысле слова, а то, что напоминало эти последние, как правило, представляло собой внешние, заимствованные формы. Последние, во-первых, из-за низкого уровня совокупного общественного, а, следовательно и прибавочного продукта требовали отчуждения у населения не только прибавочного, но и часто необходимого продукта; результат — западнизация верхов = регресс системы в целом; классика «жанра» — пореформенная Россия и постсоветская РФ. Во-вторых, эти формы так и не смогла пустить прочные корни в русской реальности, прорасти в неё. Недаром в учебниках по поводу как феодализма, так и капитализма в России писалось: «развивался в большей степени вширь, чем вглубь». Иными словами, и тот, и другой наслаивались на нечто. Это нечто было по сути поздневарварской/раннеклассовой основой, которая в хозяйственном, а в значительной части и социальном плане сохранилась до конца XIX в., отторгая как дворянско-петербургский, так и буржуазный строй и в то же время разлагаясь под их воздействием, и — внимание — разлагая их. В этом плане советский коммунизм, Красный проект с его отрицанием частной собственности, классовости (т. е. «питерской системы» в её самодержавно-дворянском, а затем квазибуржуазном, по сути — антинародном варианте) негативно-диалектически стал современным (modern) выражением поздневарварской/раннеклассовой сути русской жизни в том виде, в котором она существовала в течение последнего тысячелетия. Эта классовая неоформленность, кстати, соответствует национальной неоформленности — и наоборот.

Коммунизм, советский строй как антикапитализм был негативным по принципу конструкции строем, двойным отрицанием — самодержавия и капитализма. Социальный строй новой России должен создаваться по позитивному принципу — не антикапитализм (над ним уже и так работают Хозяева Мировой Игры, сбрасывая капитализм в качестве социальных отходов в Россию, Китай, Индию и другие страны) и даже не некапитализм (анти и не надо отбросить), а некое положительное начало, возникающее на стыке русской традиции и мировой истории. Туманно? Да. Но развеять туман может только историческая практика, реализующаяся в виде социальной борьбы. Конкретный результат последней и определяет форму будущего общественно-политического устройства. Из кризиса «длинного XVI века» (1453–1648) Запад вышел тремя путями — французским, немецким и английским, каждый из которых определялся борьбой крестьян и сеньоров (победа, поражение, ничья) при участии короны. Конкретная форма будущего устройства России и других стран мира, да и мира в целом, будет решаться в социальных битвах XXI в.

В самом общем плане в России с её невысоким уровнем создаваемого совокупного общественного продукта нужно общество с минимально выраженными классовыми различиями («нация-корпорация»), характеризующееся приматом общественной (государственно-корпоративной) собственности, слабо выраженной поляризацией (децильный коэффициент не более 5:1). Такой социально-экономический строй способен ограничить наступление империи на свободу индивидов, которые, кстати, могут противопоставить империи такую форму социальной организации, как корпорацию, разумеется, не в капиталистическом смысле слова.

Конечно же, «гладко было на бумаге», но это судьба всех проектов и идеалов. Совет один — киплинговский: «Умей мечтать, не став рабом мечтанья и мыслить, мысли не обожествив». К тому же, перефразируя Ленина, писавшего о том, что не надо становиться идиотами демократии, замечу: не надо становиться идиотами имперскости, а также свободы и равенства, не говоря уже о братстве, которыми столь умело пользуются различные «братья», «дети» и прочие «родственники».

Внешний мир:

диалектика дьяволектики

Отдельно среди условий деятельности русского ССД (русского — не значит, что там только русские; там может быть представлен человек любой национальности, исходящий из того, что только русские могут удержать свою естественно-историческую территорию, защитить её от любого хищника и стать державообразующим народом на благо всех коренных народов России или, перефразируя евразийцев, русосферы) стоит вопрос о создании благоприятной внешней среды. Кто может быть союзником ССД на мировой арене? Ответ на этот вопрос всегда был труден для России, вдвойне — для РФ, многократно — в условиях мирового кризиса, когда идёт острейшая борьба всех против всех за место под солнцем послекапиталистического мира, даже если это солнце будет тёмным, как в некоторых версиях игры «Dungeons and dragons» — «Солнце лучше, чем ничто».

В самом общем плане союзником русского ССД могут быть государства, народы и группы, над которыми вот-вот должны сомкнуться волны «прогресса», запланированного Хозяевами Игры, демонтирующими капитализм в своих интересах; группы, заинтересованные в относительно эгалитарном посткапитализме, в сохранении гуманитарных и демократических достижений буржуазного общества, в продолжении существования прежде всего европейской цивилизации и белой расы, тающей буквально на глазах. Этот интерес может материализоваться в надидеологическом союзе консерваторов и марксистов, которые в условиях кризиса обретают одного и того же противника, если не врага, и по сути одни и те же задачи. Консерватизм в условиях кризиса может обернуться динамичной левой стратегией, а марксизм — консервирующим наиболее демократические достижения курсом. Иными словами, IV Риму, чтобы он состоялся, нужен V Интернационал, но не только он.

В конкретном плане в условиях разворачивающейся мировой борьбы (упрощённо) между госбюрократиями и финансовым капиталом и представляющими их наднациональными структурами (реально — между наднационально-государственными кластерами неоорденского и клубного типа и старыми структурами типа Ватикана) союзником русского ССД могут неожиданно (на первый взгляд) оказаться те силы (тоже ССД), которые так или иначе заинтересованы в нынешних условиях в сильной России (союзник, противовес, нельзя исключить — контробъект нового сплочения, впоследствии подлежащий уничтожению — см. игру западных держав в 1930-е годы по накачиванию Третьего рейха); я уже не говорю о скрытых ССД и ССД-реликтах прошлого, которые в условиях кризиса вынуждены будут выбраться на поверхность, выйти из тени и искать себе тактических союзников. Разумеется, всё это похоже на союз с дьяволом, но такова диалектика. Только так можно вырваться из социального ада. Как писал в своё время о кризисной европейской ситуации XV–XVIII вв. Ф. Бродель: «Можно ли вырваться из социального ада? В одиночку — никогда». В таких условиях особое значение приобретают вопросы цены вопроса и знания того, с кем имеешь дело, а следовательно, знание современного мира — того, как он работает.

Знание — сила, или О необходимости зловещего интеллектуального превосходства

Ну, возник в РФ ССД, энергия «материализовалась» в политическую волю, а эта последняя «отлилась» в некую оргформу. Что дальше? Что делать? Как делать? Поздно пить боржоми, когда печень развалилась. Поздно пытаться отвечать на вопросы, когда столкнулся с ними на практике, это надо делать раньше, много раньше: ССД и должен формироваться прежде всего как информационный (знающе-понимающий) субъект, как субъект обладающий мощным знанием, а следовательно, обоснованной программой действий. Генетическая, эмбриональная фаза развития ССД — информационная. Подготовительная работа требует изучения опыта ССД, существовавших в истории, причём успешных. Учиться нужно у победителей, старательно избегая ошибок проигравших и в то же время внимательно анализируя исторические ошибки, прежде всего собственные — нам нужна серьёзная работа над ошибками нашей истории плюс изучение опыта тех ССД, которые реализовали себя. К сожалению, в русской истории не было эффективных и долгосрочных ССД, да и о тех разнокалиберных вариациях, что были, например, опричнина Ивана Грозного, Спецкомитет Бокия, личная разведка Сталина, Спецкомитет Берия — мы знаем очень мало.

Что есть главное оружие ССД и в то же время необходимое условие его возникновения, его locus standi и field of employment одновременно? Информация. Только на её основе может возникнуть организация с энергетическим (волевым) потенциалом, овеществляющая себя в истории. Информация, организованная определённым образом, т. е. ЗНАНИЕ и ПОНИМАНИЕ — собственной страны, мира, массовых процессов, законов истории и тайного и явного управления историческими процессами, того, как реально устроен мир.

Одной из причин поражений российской/советской верхушки в геоисторических баталиях двух последних столетий было прежде всего недостаточное знание и понимание собственной страны, мира, частью которого она является («неосознанность происходящего», как говорят люди из Римского клуба), природы его хозяев, их целей и стратегии, их сильных сторон и уязвимых мест, своих реальных противников на мировой арене, короче, того, как работает современный мир. Исключением был Сталин — единственный из правителей России за последние 200 лет её истории, который ЗНАЛ и ПОНИМАЛ, кому он противостоит (прежде всего потому, что был «родом» из большевиков, знал «свою» партию — в обоих смыслах слова «партия», подоплёку её истории в варианте самого «длинного курса»). После смерти Сталина ситуация, особенно по мере интеграции советской верхушки в капсистему, ухудшалась, став почти катастрофической в 1970–1980-е годы, когда наиболее поражёнными изнутри и извне оказались защитная (КГБ) и когнитивная (наука) подсистемы системы.

Главное «орудие производства» ССД — психоисторическое оружие, т. е. совокупность идеальных (информационных, научно-образовательных и духовных) средств, посредством которых ССД направляет исторический процесс (или влияет на его направление), позитивно воздействуя на сознание, психику, духовную сферу в целом коллективов и индивидов.

Одним из серьёзнейших видов психоисторического оружия является реальная картина мира, особенно сегодня, когда эта картина сознательно дробится, фрагментируется, подменяется муляжом, когда нарастает дефицит понимания этой общей картины. Именно реальную картину мира должна обеспечить информационно-аналитическая деятельность — мониторинг информпотоков, которые отражают не только реальность, но и интересы стоящих за ней сил — «инженеров» и «конструкторов».

Сегодня на людей сознательно обрушивается мощный мутный поток третьестепенной информации, в которой топят и прячут реальное положение дел. В связи с этим необходимое условие существования ССД — наличие ударной группы интеллектуального или, если угодно, «информационно-аналитического спецназа», операторов эксклюзивной информации, способных в то же время «свернуть», «сжать», «упаковать» в адекватную форму нарастающий поток информации, услышать в его шуме Музыку Истории, дать соответствующую научную интерпретацию его содержанию и определить скрывающиеся за этим шумом интересы — cui bono (кому выгодно).

А вот с этим — с наукой об обществе — у нас (да и в мире) самые серьёзные проблемы.

Для этого, в свою очередь, нужна новая наука об обществе, поскольку старая, в том виде, в каком она сформировалась в XIX — первой половине XX в., во-первых, обслуживает определённые интересы; во-вторых, даже и в таком «служебном» виде работает всё хуже и хуже. Это неудивительно: она всегда в основном соответствовала лишь реалиям североатлантического ядра капсистемы, нынешнему состоянию мировой системы эта наука не соответствует, а потому переживает методологический кризис, намного более серьёзный, чем античная философия в III–IV вв. н. э. или западная схоластика в XV–XVI вв. Более того, современная наука как по принципу своей конструкции, так и по вложенным в неё интересам принципиально скрывает реальные пружины, рычаги и механизмы мирового управления, т. е. выступает в качестве криптоматики. В связи с этим ССД необходимо принципиально новое рациональное знание о мире, новая наука о человеке, обществе, мире.

Показательно, что бросая вызов англосаксам и понимая, что знание — сила, СССР и Третий рейх прежде всего озаботились созданием науки об обществе, которая способна выступить альтернативой англосаксонской науке. У большевиков это был марксизм с его классовым подходом (как бы к нему ни относиться), у национал-социалистов — праворадикальные, консервативные и расово ориентированные схемы (опять же, как бы к ним не относиться). Именно это позволило и большевикам, и национал-социалистам обрести (пусть на время) то, что К. Поланьи назвал «зловещим интеллектуальным превосходством» над оппонентами. Под стать новому знанию были и новые его структуры: Институт марксизма-ленинизма в СССР и система Аненербе в Германии. Я не говорю в данном случае о качестве и цене всех исследований, речь идёт о принципе.

В связи с этим создание ССД предполагает, прежде всего, разработки принципиально новых методологий социальных исследований и создание новых социальных дисциплин, а по сути — новой сети дисциплин, выводящих социально-исторический анализ в новое измерение, а потому позволяющий с их помощью расправляться с конвенциональной наукой «оппонентов» (казус Декарта). Это метафизическое ядро должно обрасти «физикой». Как — вот в чём вопрос.

Пусть сильнее грянет буря?

Последний по счёту, но не по значению — по значению, возможно, первый вопрос: как и откуда может появиться ССД?

Как известно, низы ССД не продуцируют; в то же время без поддержки хотя бы «ограниченного контингента» низов ССД не возникнет. Дилемма. История показывает, что практическое решение этой дилеммы требует союза части верхушки с наиболее активной частью средних и нижних слоёв общества, которым национально и стратегически ориентированная часть верхов может предложить либо перспективу, либо план спасения, либо и то и другое. Таким образом, необходимым, но недостаточным условием становления ССД является — и это опять же показывает русская история — раскол верхушки, властвующей элиты. При этом одна из расколовшихся частей, решая свои шкурные проблемы, начинает отождествлять себя, свои интересы с большей частью населения страны. И — на этом пути — вырабатывает или скорее усваивает комплекс идей, основанный на социальной справедливости, на «этике брахманов и кшатриев», противостоящей «этике» и «идеологии» денег, обретает державно-мировые, планетарные интересы вместо местечково-гешефтных, торгашеских и формирует аппарат подавления гешефтмахеров в особо крупных размерах и связанных с ними сил.

В каких условиях происходят расколы верхов? В России это, как правило, происходит тогда, когда существующая система окончательно проедает наследие предшествующей и надо делать рывок. Таких ситуаций в русской истории было две: 1) 1564 год, когда было проедено наследие ордынско-удельной эпохи вообще и славного тридцатилетия Василия III в частности; 2) 1929 г., когда было проедено наследие самодержавия, и острейшим образом встал вопрос о превращении СССР в сырьевой придаток Запада и полной десуверенизации страны в перспективе, к чему объективно вели дело гвардейцы кардиналов мировой революции Ленина и Троцкого — как левые, так и правые — формулировка «правотроцкистский блок» не досужая выдумка.

В таких ситуациях встаёт вопрос об источнике исторического рывка — за счёт низов или за счёт подавления части верхушки; для самой верхушки он звучит так: с кем вы, «мастера власти» — с народом или с «жирными котами»? Иван Грозный и Иосиф Грозный дали вполне ясный ответ на этот вопрос — и истории, и народу, и «жирным котам». Естественно, и народу тоже досталось — в истории иначе не бывает, здесь надо сравнивать русскую историю с западной и восточной, и сравнение будет в нашу пользу.

Если говорить о XX в., то Сталин и его команда разгромили интернационал-социалистов (левых глобалистов) и начали строить социализм не в земшарном варианте, что на самом деле означало бы сработать на определённые сегменты Фининтерна и их интересы, а в квазиимперском — «в одной отдельно взятой стране», которая должна была превратиться в «одну отдельно взятую мировую систему». Победи этот вариант на рубеже 1920–1930-х годов, 1990-е годы наступили бы уже в 1930-е с намного более тяжёлыми последствиями, нежели те, к которым привели страну горбачёвщина и ельцинщина. В том числе и потому, что в 1929 г. у СССР не было серьёзного фундамента, а в 1991 г. он был — советское, сталинское наследие, да такой, что его, включая экономику, ВПК, образование не удалось полностью распилить-угробить за два десятилетия.

В нынешнем десятилетии будет проедено советское наследие. Произойдёт это на фоне углубляющегося мирового кризиса, мировой бури небывалой силы и нового глобального передела. Всё это создаёт серьёзнейшую ситуацию, чреватую смутой сверху донизу и распадом страны. Однако здесь диалектика: буря — это угроза, но это и шанс. Только в условиях бури, ходящей ходуном палубы и скрипящих мачт, моряки могут избавиться от захвативших их судно пиратов, пошвырять их за борт, а оставшихся, когда стихнет, — вздёрнуть на рее.

Буря Столетия создаёт условия для возникновения ССД. Хотя возникновение — это лишь первый акт и первый шаг. Как говорил толкиновский Гэндальф (цитата из шекспировского «Макбета»): «If we fail we fall; if we succed we will face a not her task» («Если мы проиграем, мы погибли, если выиграем, то столкнёмся с новой задачей»). По сути это и есть наша ситуация в ожидании ССД. Появится ли он? Не знаю. Но порой мне кажется, что я слышу вдалеке тяжёлую поступь его шагов. Или это поднимается холодный восточный ветер?

Однако. 2011. № 1

Новая опричнина, или «стрельба по-македонски» из будущего

1

В 1565 г. великий русский царь Иван Грозный учредил опричнину. Эта организация, как и ее создатель, были многократно оболганы в России (царской, советской, либерастической, а точнее — либер-панковской) и, естественно, за рубежом. Естественно — поскольку кому же «в европах» и «в америках» понравится демиург самодержавия, со временем ставшего конкурентом западного «треугольника» «капитал — государство — закрытые национальные структуры мирового согласования» (конспиро- или криптоструктуры). Именно опричнина стала эмбриональной формой самодержавия, и форма эта обладала настолько мощной инерцией/энергией, что, несмотря на сильнейшее сопротивление, на временные отступления, к середине XVII в., одновременно с вестфальским миром и английской революцией в Европе, отлилась в особый субъект русского и исторического развития.

Опричнина, явившаяся как своего рода чрезвычайная комиссия, не была ни случайностью, ни вывертом русской истории. В данных исторических условиях это был один из двух возможных вариантов развития Московии — превращение страны либо в боярскую олигархию, русский (но очень русский) вариант Речи Посполитой, либо в едино(само)державную властную систему. Первый вариант вел к последующему распаду олигархического государства — Россия не компактная Польша, а огромная и к тому же многонациональная (уже в середине XVI в.) страна. И, конечно же, к превращению в объект захвата для соседей с запада и юга. Второй вариант системно был более вероятным в силу нескольких факторов. Речь идет, во-первых, о незначительном по объему создаваемом совокупном общественном продукте, что предполагало наличие жесткого распределительного контроля (в том числе за уровнем потребления верхушки) из центра/верха — т. е. центроверха; во-вторых, о внешней угрозе; в-третьих, о сложности стоящих перед властью задач и необходимости их срочного решения. Срочность, необходимость историко-стратегического рывка была обусловлена спецификой русского развития — не вглубь, а вширь, приматом экстенсивного развития над интенсивным, замедленностью темпов. Все это в определенные моменты требует сверхинтенсивного развития, рывка, который меняет судьбу, после чего страна, выложившись, опять замедляет свое развитие. Недаром китайцы называют Россию «э го» — «страна внезапных замедлений и ускорений».

На Руси к середине XVI в. накопился целый ворох нерешенных задач, тянувшихся с прежних времен — киевских и удельно-ордынских, т. е. системные условия, предпосылки были налицо. Не было субъектного условия, т. е. субъекта, способного реализовать системную логику, необходимость, решить назревшие задачи. Институциональных средств решения этих задач не было; напротив, наличные институты работали на консервацию этих проблем, на сохранение сформировавшегося в ордынскую эпоху «княже-боярского комбайна», т. е. на боярско-олигархический вариант. Еще более осложняло ситуацию если не полное отсутствие, то несформированность общественных групп, способных активно поддержать установление антиолигархического единодержавия, воплощающего общенациональные интересы, целостные и долгосрочные тенденции развития Большой системы «Россия». Но и кланово организованная боярская верхушка — десятки и десятки кланов, с которой из-за недоформированности социальной структуры царь оставался один на один, — не выступала как единое целое, а потому ее можно было уравновесить некой оргструктурой социально-новаторского типа, объективно выступающего в качестве оргоружия, эдакого властного гиперболоида. Такой гиперболоид и был создан; автор — инженер Грозный; конкретная форма — опричнина.

Опричнина была чрезвычайной комиссией, призванной преодолеть сформировавшийся в ордынское время и во многом ставший залогом тогдашних успехов Москвы олигархический (княже-боярский) принцип, подавить его, снять в себе — результатом этого снятия и стало самодержавие. Опричнина (в разное время от 3 тыс. до 5 тыс. человек) была квазиорденской организацией, в которой служили представители различных групп и рангов господствующего слоя и которая, надстраиваясь над «остальной» Русью, почти обнуляла ее органы власти — институциональные (прежде всего Боярскую думу).

Опричнина стала не только триумфом чрезвычайки над институтами, не только новым уделом-ордой над ними, не только эмбрионом самодержавия, но и важнейшим принципом власти в России, «заточенным» на преодоление-подавление олигархического принципа и порождающим этим актом преодоления самодержавие как принцип (форму в платоновском смысле) и реальность, как «волю и представление».

Со времен грозного царя опричный принцип постоянно присутствует в русской истории, встроен в нее, как и его антипод — олигархический принцип. Их материализации чередуются: опричный принцип подавляет олигархический, порождая самодержавие, последнее со временем расслабляется-олигархизируется, в результате возникает спрос на новую опричнину или, как минимум, на возрождение опричного принципа с малой или неявной его материализацией. Всякий раз, когда Россия сталкивалась с острой проблемой стратегического рывка в будущее, этот рывок осуществлялся на основе опричного принципа — осуществлялся в той или иной форме чрезвычайки. Даже отмена крепостного состояния готовилась чрезвычайкой — Редакционными комиссиями, поскольку существовавшие институты работали против затеи Александра II и его квазилиберального окружения.

2

Широкомасштабно опричнина и опричный принцип являлись в русской истории трижды: во времена Ивана IV, Петра I и Иосифа Сталина. Чрезвычайки эти были разными. Во-первых, если опричнина XVI в. была полной материализацией опричного принципа, то при Петре I его торжество над институциональным принципом не было полным, а что касается Сталина, то он в значительно большей степени использовал опричнину как принцип, чем как организацию, заставляя работать на опричный манер, в чрезвычайном режиме иные формы. Во-вторых, каждая новая опричнина была более жестокой, чем предыдущая, в ней был больший процент тех, кого И. Солоневич называл «биологическими подонками человечества». И это естественно: чем менее здоровым является общество, чем более оно больно и порочно, тем более жестокие силы оно порождает для самоизлечения, для коррекции исторического курса, тем более жестокие методы использует, тем более мерзкий человеческий материал попадает в опричнину.

Если Иван IV имел дело с не очень больным обществом, то Петр I оказался в менее благоприятной ситуации, ну а Сталин так просто имел перед собой больное, гнилое, разодранное поздним самодержавием, мировой войной, революцией, гражданской войной и НЭПом, малоспособное к развитию общество. Если же говорить о внешнем, геополитическом аспекте, то каждая последующая опричнина возникала и как реакция на значительно более острую, сложную и тяжелую для страны ситуацию. Опричнина Грозного развивалась в контексте Ливонской войны и набегов крымчаков; Петр I столкнулся со значительно более серьезной угрозой, ну а сталинский СССР в конце 1920–1930-х годов оказался почти в катастрофической ситуации тотального вражеского окружения.

РФ как в плане здоровья, а точнее болезни общества, степени ее запущенности, так и в плане внешних угроз находится в значительно худшем положении, чем сталинский СССР. Внешнеполитически у РФ нет стратегических союзников, одни «партнеры». РФ — более больное общество, чем нэповский СССР; кроме того, у большевиков был футуристический план, их режим был идеалистическим и устремленным в будущее. У нынешней верхушки нет ни идеализма, ни футуристичности, ни, как следствие, стратегии борьбы за будущее; она ориентирована на прошлое — в смысле на утилизацию и прожирание достижений прошлых, т. е. советских поколений. Поэтому если России суждено выскочить из исторической ловушки на основе мобилизационно-опричного проекта (а это единственно возможный вариант как с точки зрения логики и диалектики русской истории, так и с точки зрения складывающейся мировой ситуации — нового глобального передела, новой пересдачи Карт Истории со стиранием из нее ластиком проигравших), то новой опричнине, неоопричнине XXI в. суждено стать более жесткой и репрессивной, чем сталинская, а возможно и всех трех вместе взятых. Слишком много гнили, грязи и слизи накопилось с конца 1970-х годов, слишком изгадили страну за два поколения — счищать придется, скорее всего (увы) с мясом и кровью, вот будет потеха для биологических подонков. Это потом их ликвидируют, как сделал Сталин в конце 1930-х. В связи с этим одна из задач неоопричнины — жесткий контроль над самой собой, т. е. использование элементов институционального принципа в реализации неинституциональной формы. И, естественно, ориентация на целостные и долгосрочные национальные интересы, прежде всего на интересы державообразующего народа, поскольку без него как без стержня и другим коренным народам исторической России не устоять перед напором иноземных Чужих и Хищников и их пятой колонны.

В связи с реализацией национальных интересов необходимо отметить отличие опричнины Ивана Грозного и Иосифа Грозного от таковой Петра I, грозненской опричнины от питерской. С какими бы издержками ни реализовывались обе версии грозненской опричнины, в конечном счете они были национально ориентированы и стремились к реализации исторической самобытности России. Питерская версия была иной. У нее была четкая классовая ориентация, ее целью было создание принципиально нового господствующего класса, намного более эксплуататорского и западоподобного («западоидного») социокультурно — и в этом плане противостоящего основной массе населения в качестве чуждого ей не только классово, но и социокультурно элемента. Инерция, приданная обществу питерской опричниной, логически привела к нескольким десятилетиям хозяйничанья иноземцев при власти, к трансформации (в нарушение русской традиции) дворянства из служилого в привилегированно-паразитическое сословие (указ Петра III от 18 февраля 1762 г.) и к превращению крепостных в рабов в правление Екатерины II.

Иными словами, грозненские и питерская опричнины имеют различные классовую, цивилизационную и историческую ориентации — так сказать, традиционную и нетрадиционную. Поэтому уповать на опричнину вообще как средство и способ решения наших сегодняшних проблем, когда мы оказались, как говаривал Иван Грозный, «в говнех», не стоит. Речь может идти только о грозненской опричнине, причем ни одну из ее версий, даже самую близкую к нам исторически — сталинскую — повторить невозможно и не нужно. Мы живем в другую эпоху, в более больном обществе, в более сложной геополитической обстановке. К тому же мы живем в многократно более сложной, опасной и трудно прогнозируемой системно-исторической ситуации — ситуации системного кризиса капитализма, его слома/демонтажа и превращения в иную систему (или в иные системы), превращения, которое захватит как минимум весь XXI в. и грозит обернуться новыми «темными веками» с сильным футуро-архаическим привкусом.

Все три наши предыдущие опричнины протекали в рамках капиталистической эпохи, евразийским и мировым коррелятами которой в России были самодержавие и коммунизм. Иван IV жил в эпоху генезиса капитализма в Европе и формирования первых планов Запада по установлению контроля над Россией; однако тогда историческая Россия в незначительной степени ощущала внешнее влияние. Реформы Петра I, если брать их международный контекст, приходятся на структурный кризис — переходный период от гегемонии Нидерландов к гегемонии Великобритании, первые шаги формирования закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления (в их первоначальной, масонской форме). На порядки более сложной была ситуация Сталина: структурный кризис властных форм в России (кризис самодержавия), совпавший с мировым структурным кризисом — переход от британского цикла накопления к американскому и, соответственно, от гегемонии Великобритании к гегемонии США via мировая Тридцатилетняя война 1914–1945 гг.; кризис старых форм закрытых наднациональных структур и появление новых, структурный кризис капитализма и кризис западной цивилизации, который оказывал серьезное влияние на самодержавную Россию, особенно на ее деградирующую верхушку (по принципу «язычник, чахнущий от язв христианства» — К. Маркс).

Таким образом, мало того, что все три наши опричнины совпадали со структурными кризисами русской истории и были средством выхода из них, они еще совпадали и со структурными кризисами в Европе/мире, были ответом и на них. Сегодня мы имеем не структурный, а системный кризис, причем двойной — во-первых, кризис советского коммунизма, стартовавший в 1970-е годы, и как фазы русской истории, и как мирового системного антикапитализма («постсоветский социум» есть не что иное, как самовоспроизводящийся процесс разложения позднесоветского общества); во-вторых, кризис капитализма; взаимоналожение этих кризисов, срежиссированное в виде управляемого хаоса глобальной корпоратократией и ее советским сегментом и разрушило СССР.

Поскольку русские кризисы «длинного XVI века» (1453–1648 гг.) были элементом европейских/мировых кризисов, наши опричнины органично вплетались в эти эпохи, причем разные мировые и русские эпохи формировали разные опричнины. Особенность нынешней ситуации заключается в том, что возрождение в РФ опричного принципа может начать развиваться по линии столкновения не неоопричнины и возникших за последние десятилетия деградантно-хилых коррумпированных институций, а по линии «неоопричнина грозненского типа versus неоопричнина питерского типа». Насколько страшно это может быть в реальности, хорошо показано в романе О. Маркеева «Неучтенный фактор»; опричнина, сочетающаяся не с самодержавно-национальным, а с олигархическим принципом может оказаться крайне неприятной штукой; разумеется, она не будет долговечной, но разрушить Россию при определенных условиях вполне может, тем более в условиях глобализации.

3

В нынешней ситуации новая русская опричнина должна будет решать проблему противостояния глобализации и «хозяевам глобальной игры». Какую форму властно-экономической организации можно противопоставить глобализаторам? Национальное государство? Едва ли. Во-первых, оно неадекватно нынешней эпохе типологически. Во-вторых, противостоять глобализации способна политико-экономическая целостность с относительно современной технической базой и демографическим потенциалом 250/300–400 млн человек. Таких государств в мире всего три, причем одно из них скорее сумма штатов (бывших княжеств), чем единое целое. В-третьих, национальное государство в значительной мере целенаправленно подорвано глобализаторами, сознательно бьющими по суверенитету, который они объявляют чуть ли не архаикой. Реально противостоять глобализации и использовать в своих интересах ее кризис может политико-экономическая целостность, комбинирующая институциональные и чрезвычайные формы, способная существовать и как институт, и как сетевая структура, а в качестве института демонстрирующая качества, характерные для иных, чем государство форм, например, военно-религиозных орденов. Я уже не говорю об адекватной экономической базе, демографическом потенциале и устремленности в будущее, т. е. о наличии проекта будущего и футуристичности как социокультурной, психоисторической ориентации.

Речь идет о политико-экономическом образовании, руководящей и направляющей силой которого выступает союз госбюрократий, неоорденских и сетевых структур. Я называю такие образования импероподобными (ИПО). Подобными империям, но не империями, поскольку эпоха последних ушла в прошлое, и говорить надо не о реставрации, а о создании чего-то нового, временной (на период борьбы и кризиса) территориальной формой которого и будут ИПО. Занимая обширную территорию, ИПО не должно довольствоваться ею; оно должно создавать свои анклавы по всему миру, располагая их в важнейших точках, как это делают опытные игроки в вэйци/го, при этом далеко не все анклавы должны быть открытыми и видимыми, лучше 50:50, как азимовские «академии» («foundations»); вспомним тезис Ленина о том, что наибольший успех приносит комбинация легальных и нелегальных форм. Нелегальная опричнина — чем не тема для размышлений? Помимо физического пространства ИПО должно активно осваивать виртуальное, пронизывая оба пространства своими сетями, способными существовать автономно от ядра по принципу ризомы (корневища).

В то же время одно, отдельно взятое ИПО не сможет долго и успешно противостоять глобализаторам, нужен союз ИПО, их интернационал — здесь необходимо учитывать негативный опыт СССР, которому так и не удалось создать полноценную альтернативную капитализму мировую систему. Чтоб Четвертый Рим состоялся, ему нужен Пятый Интернационал, причем тактически, в краткосрочной перспективе в нем могут быть как левые, так и правые антиглобалистские режимы. Как писал все тот же Ленин, взятие власти есть дело восстания, его политическая цель выяснится после взятия.

Ядро ИПО должно состоять из ВПК, армии, спецслужб и научных, а точнее когнитивных (время науки как конкретно-исторической рациональной организации знания, похоже, подходит к концу) структур. Разумеется, все элементы этого «четырехугольника» должны быть существенно модифицированы:

• развернуты в сторону своего имперско-государственного целого и его державообразующего народа, его традиций и ценностей (прежде всего социальной справедливости), а не в сторону «хозяев глобальной игры»;

• активно адаптированы к борьбе в условиях сетевого общества, принципиально являющегося обществом сетевой войны;

• ориентированы на будущее, а, следовательно, руководствоваться не сиюминутными и вульгарно-материалистическими установками, а стратегическими и идеалистическими.

Именно неоопричнина должна создать такое ядро, особенно обратив внимание на модификацию спецслужб и науки об обществе. Дело в том, что и первые, и вторая переживают затянувшийся кризис. Парадокс, но спецслужбы во многом до сих пор не адаптировались к монополярному миру, возникшему после окончания Холодной войны. В еще меньшей степени они адаптированы к миру, в котором огромные массивы открытой информации серьезно потеснили по весу, роли и значению закрытую, а отчасти даже и секретную информацию — многое можно вычислить, комбинируя дедуктивный и индуктивный методы аналитики.

Наука об обществе переживает кризис как содержательный (ее дисциплины, ее понятийный аппарат), так и организационный. Охваченная детеоретизацией, совпавшей с неолиберальной контрреволюцией 1980–2000-х годов и столкнувшаяся с огромным валом информации, наука на рубеже XX–XXI вв. оказалась в ситуации, отчасти напоминающей ту, в которой оказалась схоластика на рубеже XV–XVI вв., т. е. в канун своей гибели. На повестке дня — задача создания нового рационального знания об обществе, мире и поведении, знания, способного быстро обрабатывать и концептуально свертывать, кодировать/декодировать, алгоритмизировать огромные объемы постоянно меняющейся информации.

Создавать и развивать новое знание должны структуры нового типа — когнитивно-разведывательные (когнитивно-аналитические) центры (КРЦ), комбинирующие наиболее сильные стороны когнитивной деятельности ученых и сотрудников аналитических подразделений спецслужб. КРЦ — неотъемлемый элемент неоопричнины, который создается ею в той же степени, в какой создает ее. Это — интеллектуальный аспект неоопричнины, без которого она не состоится. Современный мир — мир сетевых и психоисторических войн; участник, субъект этого мира — автоматически субъект (или объект, но в этом качестве он долго не просуществует) этих войн. Победа в психоисторической войне, во всех трех ее измерениях и, соответственно, на всех фронтах (информационном, концептуальном и смысловом/метафизическом) это победа прежде всего когнитивно-волевая. Нам, русским, необходимо обратить на это особое внимание. Одной из главных причин поражения позднесамодержавной и позднесоветской верхушек было проседание интеллектуально-волевой планки, непонимание того, как функционирует мир, отсутствие его реальной картины (в Римском клубе это называют «высокой степенью неосознанности происходящего»). Слабость собственной теоретической и историко-стратегической мысли позднесамодержавной и позднесоветской верхушек вкупе с кланово-олигархической обезволенностью и отсутствием идеалов приводили верхушку и ее интеллектуальную обслугу («красненькие» и «зелененькие» Э. Неизвестного) к зависимости от чужой, западной мысли, от чужих схем. А тот, кто смотрит на мир чужими глазами, рано или поздно начинает смотреть на него в чужих интересах со всеми вытекающими последствиями. Неоопричнина должна обладать новыми когнитивными методами, новым знанием о мире, его реальной картиной — самым мощным психоисторическим оружием.

Для битв в психосфере, победы в которой в условиях сегодняшнего и тем более завтрашнего технологического уклада, NBIC-конвергенции и т. п. гарантируют победы во всем остальном, необходима опричнина нового типа как новый властно-интеллектуальный гиперболоид, как новое оргоружие, соответствующее настоящему и ближайшему будущему, как новый субъект стратегического действия. Таким оргоружием и субъектом в начале XX в. были необольшевики Ленина — «партия нового типа», а затем «партия Сталина», которая уже не была партией, но так и не стала неоорденом, утратив футуристический запал и растеряв «зловещее» интеллектуальное и идеологическое преимущество над противником. Именно такое преимущество должна обеспечить неоопричнине сеть КРЦ, совпадающая с ней по принципу кругов Эйлера.

Мир и Россия вступают в критический отрезок истории: пройдет 10–20 лет, и мы будем жить в совершенно ином, чем нынешний, мире, в мире намного менее приятном, менее предсказуемом и более опасном. Сутью этого мира станет борьба за будущее по принципу «кто исключит кого», «кто сотрет кого из Истории». В битве за будущее сначала нужно не допустить реализации мировой верхушкой «заговора темновековья» и возникновения «мира черного солнца» (это — программа-минимум). Ну а после этого можно побороться и за эру Великого Кольца — светлый мир Ивана Ефремова или за нечто сравнимо-эквивалентное (программа-максимум). Но, повторю: сначала уничтожается мир Дарта Вейдера и только после этого строится мир Дара Ветера.

Создание из РФ как обломка СССР новой исторической России, будь то в виде Евразийского Союза или чего-то похожего, в качестве ИПО с анклавами, разбросанными по всему миру и сетями, охватывающими этот мир (здесь нам больше указ Иосиф Виссарионович с его личной разведкой, чем Иван Васильевич), способна начать только новая опричнина — при всех ее издержках, иначе в истории не бывает. Она сформирует новый интеллектуально-политический слой, новых лидеров России — транснациональных (но не наднациональных) русских, которые могут легко действовать в любой точке мира, «на дальних берегах», лихо участвуя в играх всех престолов и поворачивая колесо времени в нужную сторону, но оставаясь при этом психоисторически и социокультурно русскими, носителями русских традиций и ценностей, работающими на русский интерес. Я не знаю, кто завершит этот процесс, но начать его может только неоопричнина, и в нем будет немало пота, крови и слез, но без борьбы нет побед.

Новая опричнина, конечно же, будет нести на себе отпечаток уходящей эпохи, но в значительной степени она будет — если состоится — выстрелом из будущего. И чем дальше из будущего — а еще лучше с двух рук, «по-македонски», тем успешней. История показывает: победителями становятся те, кто ухитряется нанести удар из будущего по призыву из прошлого, в нашем случае — по призыву царей грозненской опричнины. Именно такой удар позволит смыть позор горбачевщины и ельцинщины, порожденных ими целой плеяды предателей-регрессоров, и взять реванш за август 1991 г. и октябрь 1993 г., став достойными мая 1945 г., когда наши отцы и деды расписались на стенах Рейхстага. На чем распишемся мы?

Сверхновая реальность. 2014. № 6.

Агония старого мира

«ЗАВТРА». Андрей Ильич, давайте попробуем взглянуть на современность сквозь призму истории. Какой вам видится современность?

Андрей ФУРСОВ. Я её вижу как историк. Когда-то Фернан Бродель бросил фразу: «Событие — это пыль»: отдельные события невозможно понять вне средне- и долгосрочного исторического контекста. Кризисная ситуация, в которой оказался сегодняшний мир, намного серьёзнее, чем Великая депрессия 1929–1933 годов или длинная рецессия 1873–1896 годов. Мы живём в условиях системного кризиса капиталистической системы, его терминальной фазы. К тому же налицо взаимоналожение и взаимопроникновение нескольких кризисных волн различной природы и длительности.

Сделаем небольшой экскурс в историю капсистемы. Если взять период генезиса капитализма, то есть середину XV — середину XVII века, то это ещё не капитализм как таковой. Как говорил Гегель, «когда вещь начинается, её ещё нет». С середины XVII века стартует ранняя, доиндустриальная стадия капиталистической системы. Она заканчивается в 1780-х годах тремя революциями: индустриальной в Англии, политической во Франции и духовной в Германии. Ответом на этот мощный взрыв стало появление в XIX веке трёх великих идеологий: консерватизма, либерализма и марксизма. Затем наступила вторая, зрелая, фаза капиталистической системы — период с Французской революции до Первой мировой войны. Тогда капитализм ещё не задавил европейскую цивилизацию, хотя одной из первых жертв капитализма была именно она.

«ЗАВТРА». Обычно же говорят только о том, что капитализм деформировал развитие индийской, мусульманской, китайской цивилизаций.