Россия между революцией и контрреволюцией. Холодный восточный ветер 4

Андрей ФУРСОВ. История показала, что у трех этих неевропейских цивилизаций потенциал сопротивления капитализму, явлению с европейскими корнями, оказался выше, а цивилизационный иммунитет — сильнее. По европейской цивилизации капитализм ударил раньше, сильнее и глубже — уже в конце XIX века заговорили об упадке европейской цивилизации.

Кстати, Первую мировую вой ну мы называем «первой» по нашей самоуверенности — как людей XX–XXI веков. На самом деле, феномен мировых войн — это феномен именно капиталистической системы, мировой по своей сути, а потому вой ны за гегемонию в ней носят мировой характер. Первая вой на — Тридцатилетняя, 1618–1648 гг. Затем Англо-французская вой на, которая разыгрывалась в два раунда и суммарно оказалась тридцатилетней: Семилетняя вой на (1756–1763 гг. плюс революционные и наполеоновские вой ны (1792–1815 гг.). И, наконец, тридцатилетняя вой на XX века — период с 1914 по 1945 год. Хотя в нём и был временно́й зазор относительного покоя, насыщенного, впрочем, локальными вой нами, но общая напряжённость присутствовала постоянно, и всё, по сути, складывалось в одну войну.

«ЗАВТРА». С Первой мировой вой ны начинается новая фаза капитализма?

Андрей ФУРСОВ. Да, фаза позднего капитализма, которая во многих отношениях отличается от того, что было раньше, прежде всего — соотношением военных и мирных (экономических) факторов. В XX веке вой на стала играть принципиально новую роль. Дело в том, что капитализм — система экстенсивная. В этом отношении он похож на античное рабовладение, ему нужно постоянно расширяться — в отличие, например, от феодализма. Капиталистической системе, как и античной (рабовладельческой), нужна периферия. Механизм функционирования капсистемы таков: как только мировая норма прибыли падала, капитализм вырывал из некапиталистической зоны кусок, превращал его в свою периферию — зону дешёвой рабочей силы и сырья. Норма прибыли растёт. И так до следующего раза, поэтому колониальная экспансия капсистемы происходила не постоянно, а рывками.

«ЗАВТРА». Но к концу XIX века мир оказался поделён.

Андрей ФУРСОВ. Поэтому дальнейшее развитие предполагало вой ны европейских держав уже не со слабым противником: индийскими раджами, китайцами или зулусами, а между военно-промышленными комплексами (ВПК) самих европейских держав плюс, конечно, США.

Алгоритм развития капсистемы до середины 1960-х годов понятен. Мировая вой на уничтожала военно-промышленный потенциал неких держав, и дальнейшее развитие мировой экономики в течение 20–25 лет шло в основном за счёт восстановления этих экономик. Так было в 1920–1930-е годы, когда восстанавливались экономики Германии и Советского Союза. Понятно, что тогда присутствовали не только экономические факторы. Британцы готовили Гитлера к броску на СССР. А американцы подталкивали его против Британии, а затем, согласно их планам, Сталин должен был нанести удар по Третьему рейху и стать младшим партнёром США, которому они бы диктовали свою волю. Вышло всё иначе, но в данном контексте важно то, что целых 20 лет мировая экономика развивалась за счёт восстановления разрушенного Первой мировой вой ной. То же происходило и после Второй мировой. Шло восстановление советской, немецкой, итальянской, японской экономик — четыре экономических чуда!

К середине 1960-х годов чудеса закончились. Началось торможение социально-экономического прогресса и научно-технического прогресса (НТП). Причём началось оно одновременно и у нас, и на Западе. Тут странным образом совпали интересы советской номенклатуры и западной верхушки. На Западе причина этого была очевидна: дальнейшее развитие промышленного сектора слишком усиливало политико-экономические позиции рабочего класса и среднего слоя. Нужно было ослабить фундамент этих позиций. Для этого нужно было перевести часть промышленности в Третий мир. Это, к тому же, повышало прибыль за счёт дешевизны местной рабочей силы и её политической неорганизованности. Однако такой перевод предполагал «научное обоснование», и оно «выскочило», как козырь из рукава шулера — экологическая идеология, экологический алармизм с его антииндустриальной направленностью. В 1960-е годы на деньги фонда Рокфеллеров было создано экологическое движение. Затем появился Римский клуб с его жульнической неомальтузианской концепцией «нулевого роста». Результат: часть промышленной сферы начали переносить в страны Третьего мира, прибыль росла; что еще более важно выбивалась экономическая основа из-под политических позиций западного рабочего класса: мол, будете выступать — мы переведём всю промышленность в Азию, кореец или тайванец покорнее и дешевле, чем вы.

«ЗАВТРА». Но в Советском Союзе возникла ситуация другого рода?

Андрей ФУРСОВ. Мы были системным антикапитализмом, отрицанием капитализма, но отрицанием на уровне производственных отношений. А вот производительные силы у нас относились к тому же историческому типу, что и у отрицаемого на уровне производственных отношений капитализма — индустриальному. Чтобы антикапитализм превратился в посткапитализм, нужна была качественно новая система производства, более высокая производительность труда, более дешёвая энергетика. Именно это могло обеспечить рывок в будущее, и капиталистический Запад оставался бы в историческом офсайде. К середине 1960-х годов СССР имел все условия для такого рывка. Прежде всего это система ОГАС (Общегосударственная автоматизированная система учёта и обработки информации), прорывные разработки И. С. Филимоненко в области холодного термоядерного синтеза и такое направление как подкритичная ядерная энергетика с ускорителями. Ну и нужно было все это защитить «щитом» и «мечом» от возможного посягательства со стороны империалистов, прежде всего США весьма и весьма напрягали и пугали. Таким «щитом и мечом» были блестящие военно-космические разработки конструктора В. Н. Челомея.

«ЗАВТРА». Сейчас можно услышать голоса, что ОГАС существовала лишь на уровне идеи.

Андрей ФУРСОВ. И другие голоса: что это якобы из-за дороговизны ОГАС невозможно было бы реализовать, что это непосильное бремя для экономики и т. п. В одних случаях это было лукавство со стороны тех, кто по соображениям конкуренции стремился дискредитировать идеи ОГАС, ту команду, которая эту программу двигала. В других случаях перед нами просто тупое непонимание того, как функционировала советская экономика. ОГАС, система более «крутая», чем интернет с его иерархическим принципом на основе последовательных алгоритмов, действительно была «штукой» недешевой, однако ее внедрение, делавшее прозрачным документооборот и крайне затруднявшее приписки, позволяло высвободить значительные средства для реализации этого передового судьбоносного для СССР проекта. Дело в том, что в СССР приписки, завышение цифр по валу вели к тому, что, например, в 1984 году продукции официально было произведено на 1,3 трлн руб лей, а реально — на 0,5 трлн (на 40 %) меньше. И все это, как верно заметил А. Афанасьев, оплачивалось, т. е. попросту говоря, растранжиривалось. ОГАС ставила барьер на пути такого расхищения, а средства можно было использовать на прорывные направления. Когда говорят о дороговизне ОГАС, у меня возникает вопрос: а тупая гонка в области конвенционального оружия, которую подхлестывал наш генералитет и люди типа Д. Ф. Устинова — это не дороговизна? Внедрение челомеевских разработок, как и филимоненковских сэкономило бы много средств. И эта экономия с лихвой решала проблему «дороговизны». Не в ней дело, а в системе и квазиклассовом интересе номенклатуры, научно-технический прогресс они ощущали как угрозу своим позициям и привилегиям.

Торможение важнейших направлений научно-технического прогресса в СССР была на руку Западу.

Неслучайно при президенте США Линдоне Джонсоне в 1964 году была создана группа, которая называлась «To stop Glushkov» («Остановить Глушкова»). И началась кампания в западной прессе. Например, газета «Гардиан» опубликовала коллаж, где кибернетик Виктор Глушков нависает над Кремлём и обвивает его перфокартой, как змея. На Западе серьёзно испугались. ОГАС предполагала длительный процесс запуска, но реализация этой системы означала бы создание реального информационного общества у нас в стране.

Что же касается нашего гениального конструктора Челомея, то очень рекомендую всем книгу Николая Бодрихина «Челомей», вышедшую в серии «ЖЗЛ».

«ЗАВТРА». В этой книге как раз и отмечено, что его наибольший успех пришёлся на хрущёвские годы. Упомянуто там и про то, что сын Хрущёва работал в КБ Челомея. И есть фотография 1982 года, на которой академик на даче в Жуковке сфотографирован с внуками на фоне машины, на которой они приехали. Машина — «Мерседес».

Андрей ФУРСОВ. И что?

«ЗАВТРА». То есть человек, который делал выдающиеся ракеты, считал нормальным, что Советский Союз продаёт нефть в Германию, чтобы купить ему «мерседес»?

Андрей ФУРСОВ. Фотографироваться можно на фоне чего угодно. Что касается личного автотранспорта, то знающие люди говорят, что генконструкторам даже «Чайка» не была положена — только «Волга». Так что «Мерседес» — это едва ли. Но даже если бы «Мерседес» принадлежал Челомею — ему, что, обязательно на «Запорожце» ездить, носить «Москвошвей» и читать только нашу фантастику?

Отказ от рывка в посткапиталистическое будущее, даже от попытки его, сопровождался разворотом к конвергенции с Западом, хотя советская верхушка слова «конвергенция» не употребляла. Зато его активно использовала интеллектуальная «обслуга».

Шло сближение с Западом по линии Римского клуба, Трёхсторонней комиссии. Началось втягивание советской верхушки в ряд международных проектов. Сначала те группы на Западе, которые её втягивали, полагали, что тактически с СССР можно поиграть «в равенство» 10–15 лет, однако к середине семидесятых они на Западе потерпели поражение от финансистов и корпоратократии, да и сам СССР утратил стратегическую инициативу. На Западе почувствовали слабину Советского Союза, его превращение в традиционную квазиимперию, которую можно додавливать. Они поняли, что в СССР найдутся нужные «подельники» по части такой лжеинтеграции.

«ЗАВТРА». Вы подводите к теме заговора?

Андрей ФУРСОВ. Это не заговор. Это — долгосрочный политико-экономический (геоисторический) проект.

«ЗАВТРА». Если бы не Андропов стал генсеком, а Щёлоков (что, по некоторым сведениям, планировал Брежнев), то Советский Союз сохранился бы до сегодняшнего дня, на ваш взгляд?

Андрей ФУРСОВ. Думаю, нет. Я не считаю, Андропова самостоятельной фигурой: умелый партийный каптепмси-приспособленец, которого сначала двигал О. В. Куусинен, а затем, до какого-то времени — М. А. Суслов. Скорее волей обстоятельств он стал фронтменом чекистского кластера, оформившегося в команду ещё в сороковые — пятидесятые годы. Попав в шефы ГБ, Андропов попытался создать свою личную разведку во главе с Евгением Питоврановым — так называемую «Фирму». По этой линии он стремился встроить СССР в западный мир на равных, наивно полагая, что это возможно. При нем КГБ разбух настолько, что о какой-либо эффективности Конторы и говорить трудно.

В семидесятые годы в СССР оформилась социальная группа, которая сделала ставку на смену социально-экономического строя. Едва ли эти люди собирались ломать Советский Союз, они лишь хотели оттеснить КПСС от власти. Эта группа состояла из представителей госбезопасности, партноменклатуры и теневого капитала, который стал активно развиваться после того, как в страну в 1974–1975 годах, после нефтяного кризиса пришли, незапланированные 170–180 миллиардов долларов.

Теневая экономика курировалась «перестроившейся» частью КГБ, которая стремилась встроить её в мировую, используя внелегальные каналы. Иначе она бы не смогла функционировать и делать своё «теневое дело». К середине восьмидесятых эти люди поставили задачу легализации капиталов и полного доступа к власти. Уже в середине семидесятых годов началась подготовка «бригад», которые должны были ломать систему.

«ЗАВТРА». Кого отбирали и по каким принципам?

Андрей ФУРСОВ. Отбирали тщеславных, жадных, недалёких людей, которыми можно было манипулировать. И в случае чего — легко сдать… Ну, Горбачёв, Шеварднадзе, конечно. И младшая команда — те, что учились в МИПСА (Международном институте прикладного системного анализа) — это чубайсо-гайдары — и прочие. Формировалась эшелонированная система ползучего захвата власти с тупым расчетом — деревня она и есть деревня — на то, что Запад позволит им на равных сесть за один стол. Уже в 1987–1988 годах процесс начал выходить из-под контроля, речь пошла о демонтаже не только системы, но и СССР. Произошёл перехват процесса, неслучайно Олбрайт правильно сказала, что главное достижение Буша-старшего — его руководство процессом развала советской империи.

Но вернёмся к середине шестидесятых годов, когда началось торможение НТП и заработала деградационная динамика. Для меня в этом отношении символически важны два года — 1967-й и 1968-й. 1967 год — это июньский пленум ЦК КПСС, который фактически похоронил последние попытки рывка в будущее, начало развертывания деградационной эволюции советской системы. 1968 год — явный старт аналогичного процесса на Западе, наиболее ярко проявившегося в так называемой «студенческой революции». Помимо политического аспекта, у нее был психоисторический. По сути это был выход на первый план западного социума троечников. Да, западная система образования нуждалась в изменениях, в улучшениях, но результатом 1968 года стало ухудшение этой сферы, перешедшее в упадок. Поколение 1968 года подготовило следующее, еще более убогое поколение политиков, экономистов, ученых: «слепые поводыри слепых». А после 1991 года плоды деятельности этих социальных недоделков хлынули к нам.

В начале восьмидесятых годов три группы американских специалистов по заказу Рейгана дали прогноз мирового развития. Все три группы, работавшие независимо друг от друга, пришли к сходным выводам: надвигается кризис, первая волна — 1987–1988 гг., вторая — 1992–1993 гг. При этом в капиталистическом сегменте мировой системы производство упадет на 20–25 %, в социалистическом — на 10–12 %.

«ЗАВТРА». А в политическом плане что они прогнозировали?

Андрей ФУРСОВ. Согласно прогнозам, во Франции и в Италии был вероятен приход к власти коммунистов — либо в союзе с другими силами, либо самостоятельно; в Великобритании — левых лейбористов. США ждали негритянские бунты в крупнейших городах. С момента появления прогнозов ослабление Советского Союза из разряда политических задач западных верхушек перешло в судьбоносные. Хотя. Не для всех: Рейган, например, не был сторонником разрушения Советского Союза, он хотел его максимально ослабить. В значительно большей степени в разрушении Советского Союза были заинтересованы британцы. И немцы, конечно, — после того, как Горбачёв сделал возможным аншлюс ГДР Западной Германией.

Разрушение Советского Союза надолго отсрочило мировой кризис. Но в 2008-м он «шарахнул». Сегодня мы живём в условиях непрекращающегося кризиса, который заливают деньгами. 2018 и 2019 годы показали, что мировая система (не экономика, а именно мировая система в целом) находится в состоянии перегрева. Обычно в таких случаях происходила мировая вой на, но в XXI веке, когда всё нашпиговано ядерным оружием и когда даже Латинская Америка — сплошь индустриальная экономика, единственным континентом, где можно вести вой ны, остаётся Африка. Хотя и это не решает никаких проблем.

«ЗАВТРА». И тут подвернулся коронавирус…

Андрей ФУРСОВ. Который в эрзац-манере решил многие проблемы, которые обычно решала война. А могут ведь объявить и вторую волну, как мы слышали. Месяца два назад я сказал, что второй волной будет не волна вируса, а возникновение какого-то серьёзного движения. Тогда я думал, что это будет нечто экологическое во главе с какой-нибудь Тунберг или кем-то ещё. Но такого движения не возникло. Убогая Тунберг удивительным образом почти промолчала, вякнув только, что «пандемия» — это для экологии хорошо. По этой логике если бы все умерли, наверное, было бы для таких «экологов» ещё лучше.

«ЗАВТРА». Зато вспыхнуло в США!

Андрей ФУРСОВ. Да, по Соединённым Штатам покатилась психическая эпидемия, потому что «флойдобесие» — это, безусловно, «наведённая» психическая эпидемия, и она перекинулась на Европу. А движением оказалось не экологическое, а — по форме — негро-нацистское, которое, впрочем, поддерживает часть белых, а направляют его уж тем более белые из Демократической партии плюс клан Обамы. Соединённые Штаты поставлены на грань гражданской войны. Понятно, почему рвануло именно там. Дальнейшая схватка за господство в мире в значительной степени зависит от того, останется ли Трамп президентом. Дело, конечно, не столько в нём лично, сколько в тех силах, которые стоят за ним и ломают ультраглобалистскую парадигму последних тридцати лет. Если Трамп останется, то точка невозврата будет пройдена, и на процессе ультраглобализации можно будет смело ставить большой жирный крест.

Вообще, глобализацию часто путают с двумя другими процессами — интернационализацией и интеграцией. Если глобализацию определять как просто расширение зоны взаимодействия различных экономических систем, отсчёт надо вести с неолитической революции. На самом деле, глобализация — процесс очень недавний. Капитализм на первых порах — это интернационализация экономик по линии торговли. Затем, в индустриальную эпоху, происходит интеграция. Технически глобализация связана с научно-технической революцией, то есть с невещественными, информационными факторами. Социально-политическая сторона глобализации — это разрушение Советского Союза и превращение США в единственную сверхдержаву. Пока существовал СССР, глобализации в её нынешнем виде быть не могло, так как существовали две альтернативные друг другу мировые системы. При том, что уже с конца шестидесятых годов пошла эрозия мировой социалистической системы и к началу восьмидесятых она стала очевидной, пока существовал СССР, глобализация в том виде, в каком она «рванула» после 1991 года, была невозможна. Неслучайно Киссинджер сказал, что «глобализация» — это новая форма господства США в мире. Правда, однополярный мир быстро закончился благодаря действиям самих же США. К тому же выявилось, что капитализм исчерпал все некапиталистические зоны мира. Экстенсивному развитию капитализма планета поставила предел, тогда как на пути его внутренней интенсификации стоят такие институты, как государство, политика, гражданское общество, массовое образование. Всё это хозяева капсистемы демонтируют с середины 1970-х годов. «Интенсификация» капитализма означает, что объектом депривации должны стать те группы, которые раньше хорошо жили за счёт эксплуатации внешнего мира, они должны потреблять меньше и иметь меньше социальной защиты. Именно к этому объективно подталкивают и коронабесие, и флойдобесие. Последнее. В частности, используется для демонтажа такого института современного общества как полиция.

Здесь мы сталкиваемся с интересной вещью. Я когда-то уже говорил о том, что не надо сваливать в одну кучу всех глобалистов. Есть умеренные, которые исходят из того, что должно быть государство, но под контролем МВФ, Мирового банка и так далее. Есть ультраглобалисты, которые считают, что государств быть не должно — только крупные корпорации, Ост-Индские компании, «большие Венеции» и тому подобное. В доцифровую эпоху ультраглобалистов сдерживало следующее: нужен был железный кулак государства, которое своими военными базами и авианосцами гарантировало «буржуинам» защиту. Это были США. В такой ситуации пока существуют РФ и КНР демонтаж США невозможен. Однако сейчас у меня создаётся тревожное ощущение, что мировая цифровизация может позволить обнулить ведущие государства почти одновременно: «цифровое государство» внедряется в каждое из обычных государств, и они становятся аватарами глобально-сетевого «глубинного государства». Реальные лидеры этих государств остаются без функций, а «цифровики» во всём мире быстро объединяются. То есть не надо сначала разрушать Россию, потом Китай, потом США. Это делается одномоментно по принципу домино. Мировой «домик» может упасть, останется цифровая сеть, которая контролирует и авианосцы, и социальные сети. «Вещественно-институциональное» государство можно в такой ситуации и не ломать, это пустая скорлупа, на которую списываются все неудачи и провалы.

«ЗАВТРА». Насколько реален такой прогноз?

Андрей ФУРСОВ. Я не утверждаю, что всё так и пойдёт. Но вспомните Хантингтона, который у нас больше всего известен довольно слабой книгой о столкновении цивилизаций. На самом деле «слабость» эта — из серии «так и задумано». Хантингтон — серьёзный человек, непосредственно связанный с разведсообществом США. «Столкновение цивилизаций» — концептуальный вирус, который был специально запущен для отвлечения внимания от реальных проблем. В 1970-е годы Хантингтон подготовил закрытый доклад, в котором показал, что уже в то время в значительной степени произошла переориентация спецслужб Запада с государства на транснациональные корпорации и корпоратократию. Вместе с этой переориентацией спецслужбы стали автономным игроком в мировой системе, оседлав её криминальную составляющую. Эти процессы, связанные со спецслужбами (переориентация, автономизация, криминализация), похоже, были интегральным элементом формирования «глубинных государств» в крупнейших государствах мира, включая СССР. В этих условиях объективно должна была развиваться тенденция и координации действий этих структур и формирование, если не мегаструктуры, то Сети, которая и стала главным бенефициаром глобализации вообще и её криминальной составляющей в частности. Поскольку спецслужбам нужна была своя экономическая база, они поставили под контроль наркотрафик. Конец XX — начало XXI века демонстрирует взаимопроникновение спецслужб: цэрэушники и «мишники» работали у «младореформаторов» (хотя, скорее, те работали у них) и заседают в правлении формально российских корпораций, а бывшие пэгэушники присутствуют в правлении рокфеллеровских банков. Цифровизация может придать этому «слиянию в экстазе» законченную форму.

Если «обнуление» государства с помощью цифры глобальной матрицей нетократии произойдёт, то чем-то это будет похоже на произошедшую в 1970-е годы и позже переориентацию-автономизацию спецслужб.

Условно говоря, создаётся цифровое государство в стране N, а реальный режим «обнуляется». Он может даже формально сохраниться, но как дверца, нарисованная на холсте в известной детской сказке. Буратино, Пьеро, Мальвина и остальные будут играть свою игру с такими же буратинами, пьеро и мальвинами в других цифровых государствах, а руководителей «обычных» государств станут выставлять карабасами-барабасами и дуремарами (см. антитрамповскую кампанию).

«ЗАВТРА». Только зачем в этой цифровой картине мира авианосцы? Система общемирового цифрового концлагеря и так позволит контролировать каждого человека.

Андрей ФУРСОВ. Авианосцы смогут при таком пессимистичном сценарии выполнять другую функцию. Главное, однако, в том, что в социосистемном плане цифровая система — это уже не капитализм.

«ЗАВТРА». А рабовладение!

Андрей ФУРСОВ. Нет. Рабовладение — отчуждение тела человека, а здесь отчуждается сознание, подсознание и поведение человека. Это посткапиталистический мир, где объект отчуждения — духовная сфера. Прежде чем её отнять, им нужно в мировом масштабе разрушить массовое образование, науку, поставить под контроль генетическую систему человека (ввести геномный паспорт). Другое дело, что это не простой процесс, на пути возможны сбои. И вообще всё может пойти прахом.

«ЗАВТРА». Но стремящиеся к преображению мира люди не могут жить без развития, духовного движения, а цифровой контроль — система, упрощающая весь строй поведения человека. Его превращают в биоробота с заданными критериями хорошего гражданина, с присуждением баллов за исполнение. Творческий человек не впишется в эту систему.

Андрей ФУРСОВ. В закрытых системах энтропия возрастает, они относительно быстро вырождаются. У любой закрытой системы очень ограниченные возможности развития. Уверен, цифросистема охватит далеко не весь земной шар, вне её останутся огромные части Африки, Азии, Латинской Америки, мусульманского мира. Поскольку в новую систему встроен механизм закрытости, то велика вероятность реализации здесь варианта, похожего на крушение Римской империи. Не исключаю возможность схемы, которую Ибн Хальдун в XIV веке дал для Арабского востока: приходит племя бедуинов и вырезает зажравшуюся верхушку, оно, это первое поколение не только захватывает, но и упрочивает власть; второе поколение расширяет границы, третье поколение вкладывается в искусство и науку, а четвёртое поколение… деградирует. Приходит новая волна бедуинов и начинается новый цикл. Закрытая система в какой-то момент может стать лёгкой добычей для неоварваров.

«ЗАВТРА». Но творческие люди всегда будут бороться против такой системы. Их не будут устраивать жёсткие цифровые рамки.

Андрей ФУРСОВ. А вот это и будет главным противоречием. С одной стороны, система основана на жёстком контроле над сознанием и поведением, с другой — для нормального функционирования, не говоря уже о развитии, ей нужен определённый процент людей с нестандартным мышлением и, как следствие, поведением.

Разумеется, исторические аналогии носят поверхностный характер, но европейский XV век весьма поучителен. После того, как «чёрная смерть» в середине XIV века выкосила Европу (двадцать миллионов из шестидесяти миллионов населения), возникла нехватка рабочих рук, и хотя к тому времени крепостное право практически исчезло, сеньоры решили восстановить жёсткий контроль над крестьянами. Через два поколения в Европе вспыхнули три восстания одновременно: чомпи (чесальщики шерсти) в Италии, «белые колпаки» во Франции и крестьяне во главе с Уотом Тайлером в Англии. Эти три восстания в 1378–1382 годах сломали хребет феодализму.

В результате в первой половине XV века сеньоры столкнулись с ситуацией: либо они утрачивают социальные привилегии и становятся просто богатыми людьми, как зажиточные крестьяне или горожане (проще говоря, отдают привилегии «вниз»), либо отдают привилегии «вверх» и «блокируются» с королями и герцогами, с которыми всегда враждовали. Понятно, что те и их будут давить тоже, но сеньоры сохранят социальный статус, пусть и ограниченный. Бо́льшая часть сеньоров выбрала второй вариант. В результате появились очень жестокие монархии — Генриха VII в Англии и Людовика XI во Франции. Современники назвали их «новыми монархиями», потому что они давили как низы, так и верхи. Возникло крайне репрессивное государство, которого в традиционном Средневековье не было. Реагируя на эту репрессивную новизну, Макиавелли придумал новый термин «lo stato» («лё стато» — государство) — в том самом смысле, в котором мы сегодня употребляем этот термин. Выбор у господ был простым и жёстким: либо репрессивные режимы, которые будут давить не только низы, но и верхи, либо «демократизация». Думаю, оказавшись в похожей ситуации, нынешние «верхушки» во всём мире сделают выбор в пользу репрессивного цифрового режима, который поставит под контроль и их, и их самих, но подарит им ещё лет шестьдесят-семьдесят, а то и целую сотню исторической отсрочки.

Так что в ближайшие 10–15 лет будет идти борьба за переход к новой системе. Причём вариантов перехода к ней будет несколько; напомню, что из Средних веков в Современность вариантов перехода было три: французский, немецкий и английский. Конкретные формы и результаты перехода в посткапиталистический мир будут определяться в жестокой социал-дарвинистской борьбе за будущее, за то, кто кого отсечёт от него. Кажется, в двух зонах мировой системы будущее уже наступило — это погружающаяся в неоархаику Африка и Китай с его системой социальных рейтингов. А вот в России, Латинской Америке, Штатах, Европе, мусульманском мире настоящая борьба впереди.

«ЗАВТРА». И что же нам делать в этой ситуации?

Андрей ФУРСОВ. Я не раздаю советы такого рода. Я учёный, а не политик. Главное — в любых обстоятельствах быть мужчиной — защитником своей семьи и гражданином — защитником своей Родины, стараясь жить достойной и интересной жизнью.

«ЗАВТРА». Валентин Катасонов на канале «День ТВ» не так давно отозвался о кризисе 2020 года в совсем апокалиптических тонах. Вы разделяете такой взгляд?

Андрей ФУРСОВ. Я не сторонник истерических прогнозов. «Апокалипсис» — это не мой язык. Мой язык — терминальная фаза системного кризиса капитализма. Что касается России, то здесь ситуация чем-то напоминает начало XX века. Когда недавно меня спросили: «В каком году мы оказались?». Я ответил: в 1904-м. Дальше — либо 1903-й, либо 1905-й.

«ЗАВТРА». Теоретически это возможно?

Андрей ФУРСОВ. Теоретически всё возможно! Для преодоления кризиса с минимальными потерями наша верхушка должна начать отождествлять себя с основной массой населения. Люди должны ощущать своё общество как социально справедливое. Почему в Советском Союзе в последние двадцать лет накапливалось раздражение? Не только по экономическим причинам. Люди видели, что верхушка не верит высоким принципам, которые провозглашает, социум становится всё менее справедливым.

Это перекликается с тем, о чём писал Лесков — писатель не меньшего уровня, чем Толстой и Достоевский. Основная его идея заключалась в том, что главный враг мужика не помещик, не «буржуин», а тот же мужик, который из грязи выбился в князи. Это очень актуально, так как выбравшиеся из грязи в князи сейчас преимущественно и давят население: какие-то полупроститутки из «Дома-2» смеют что-то вякать про «нищебродов», которым не надо помогать.

«ЗАВТРА». А они сами — «аристократия»!

Андрей ФУРСОВ. «Аристократия помойки». Главная проблема этой публики заключается в том, что даже «помойка» быстро «проедается».

«ЗАВТРА». А что вы думаете о нынешнем Китае?

Андрей ФУРСОВ. Чем больше экономических успехов у КНР, тем больше там будет социальных проблем. Я не удивлюсь, если лет через пятнадцать-двадцать эта страна распадётся на Север и Юг. Китай говорит, что он готов взять на себя глобальную ношу, но это не мировая держава, это «автоцентричная» страна.

«ЗАВТРА» …которая не предлагает миру никакой идеологии!

Андрей ФУРСОВ. Абсолютно точно. Кроме того, китайцы — гениальные имитаторы чужого. Я думаю, у Китая в ближайшие десятилетия будут настолько серьёзные проблемы, что им уже будет не до «остального мира». Я всегда был противником той точки зрения, что, Китай, мол, «лидер XXI века». Такие же разговоры велись по поводу Японии в 1970-е годы, и они благополучно закончились в конце 1980-х — 1990-е. И хотя Китай намного более могучая страна, чем Япония, думаю, здесь будет нечто похожее. Кроме того, нельзя забывать, когда именно и на чём «выскочил» Китай. Он «выскочил», когда рухнул СССР, и это многое объясняет.

«ЗАВТРА». У России есть шанс вырваться из мировой западни?

Андрей ФУРСОВ. Шанс остаётся всегда. У России большой опыт выскакивания из ловушек, когда во всём мире кризис. Но это не значит, что так будет всегда. Будем надеяться и работать на это. Есть замечательный тезис Антонио Грамши: «Пессимизм разума и оптимизм воли». Оптимизм воли — это готовность биться насмерть за свою страну, за традиционные ценности — так, чтобы противник чётко осознавал: даже если мы, русские, не выиграем, но и его, суку, под топор уложим.

«ЗАВТРА». Большое спасибо за беседу, Андрей Ильич!

Беседовал Сергей ПРАВОСУДОВ

На пороге нового мира: хмурое утро, огонь и сталь

(Мировые элиты, местная «илитка» и левый проект)

Беседа с Андреем Фурсовым[13]

— Давайте определимся с термином. Элита — это группа лиц, от поколения к поколению преумножающих богатство и власть, или социальный слой, сформированный культурно-образовательным, управленческим и властным институтами, определяющими вектор развития, отстаивающими интересы страны на мировой игральной доске?

— Понятие «элита» весьма многозначно, хотя и не столь, как «цивилизация» или «демократия». В обиходном значении элита — это лучшие. Однако в обществоведении, будь то социология или политическая наука, под элитой понимается внутренне связанный слой людей, занимающий верхние «этажи» социума благодаря власти, собственности и образованию. Мы прекрасно знаем, что во власти часто оказываются далеко не лучшие, а вовсе наоборот.

Частью элиты является правящий слой, хотя не все представители правящего слоя могут фиксироваться как элита. Впрочем, элитой общества являются многие из тех, кто не относится к правящему классу, но влияют на общественные настроения своей профессиональной деятельностью (писатели, журналисты, деятели культуры и науки и т. п.). В то же время такое понятие, как «господствующий класс/слой», шире понятия «элита»: например, далеко не всех торгашей или банкиров, разбогатевших на грабительских реформах 1860–1870-х годов, можно отнести к элите, и не потому, что они сморкались в пол, а потому, что не влияли на власть и не имели образования. Слово «элита» и научный термин «элита» далеко не всегда совпадают. Далее я буду пользоваться термином «элита» в научно-обществоведческом плане, делая, когда это необходимо, оговорки. Впрочем, в то время как политологи говорят об «элите РФ», народ и многие публицисты называют эту публику «илиткой» — и в целом они правы.

— Однако сегодня нередко говорят о наднациональных элитах, игнорирующих общественные интересы…

— Наличие наднациональных, надгосударственных элит и их структур — имманентная черта капитализма как системы; более того, без наличия этих структур его нормальное функционирование трудно представить. Суть в том, что капитализм в экономическом плане — единое целое без границ, а в политическом — сумма государств, разделённых границами. Налицо противоречие в капсистеме между капиталом и государством, экономикой и политикой, целостностью и суммарностью. У крупной буржуазии, особенно финансовой, всегда есть интересы за пределами их государства, реализация этих интересов требует нарушения политических границ, т. е. снятия указанного противоречия. Систематически это возможно лишь при наличии структуры (организации), которая носит надгосударственный (наднациональный) и закрытый характер, а потому способна влиять на государство (государства) в закрытом режиме.

Когда на рубеже XVII–XVIII вв. наличие такой структуры стало императивом, у европейской, прежде всего, английской и голландской, буржуазии и у созданных ею новых, т. е. буржуазных, монархий таких своих структур не было и они схватились за то, что имелось на тот момент наднационального. Во-первых, это были масонские структуры; во-вторых, разбросанные по всей Европе и тесно связанные друг с другом еврейские общины, еврейский торговый капитал (позднее, уже в XX в. к еврейской диаспоре добавилась армянская, но она, как и ещё позже ливанская, не достигла еврейского уровня влияния); в-третьих, связанные родственными надгосударственными (династическими) узами монархические и аристократические семьи.

Интересы и цели капиталистического накопления, капсистемы в целом привели к тому, что в начале XIX в., с окончанием наполеоновских войн, все эти наднациональные структуры Запада тесно переплелись друг с другом и оформилась невиданная до тех пор уже не просто международная (международными были союзы государств), а мировая сеть. Её главными узлами (или, если угодно, головами дракона) на тот момент были государство-гегемон капсистемы Великобритания, управляемая клубами и островными ложами; масонские организации — островные и континентальные, финансовый капитал (прежде всего Ротшильды). Ну и, конечно, династическая система Европы, королевские и герцогские семьи (на первом плане — Великобритания, а также Нидерланды, Швеция, Норвегия, Лихтенштейн). Эта сеть ни в коем случае не была мировым правительством. Во-первых, таковое по целому ряду причин (прежде всего конкуренция и различие интересов) было невозможно; во-вторых, мировая сеть намного эффективнее мирового института, каковым является правительство или объединение правительств.

К середине XIX в. масонские структуры («эпоха революций» 1789–1848 гг.) так или иначе пришли к власти в крупнейших государствах Европы, произошло огосударствление регулярного масонства (которому теперь противостояли «дикие ложи»), но на этом восходящая линия истории масонства по сути закончилась — оно стало выполнять функцию рекрутирования элиты, социального лифта, канала связи и — в ряде ситуаций — ширмы.

В последней трети XIX в. экономическая рецессия 1873–1896 гг., ослабление Великобритании как гегемона капсистемы, подъём США и Германии, обострение борьбы за новый передел мира («эпоха империализма») потребовали создания новых, постмасонских наднациональных структур мирового согласования и управления. Они и были созданы в Великобритании — общество Сесила Родса, которое после его смерти плавно трансформировалось в общество Милнера — «Круглый стол» (Round Table), или «Мы» (We).

Вообще нужно сказать, что эволюция закрытых наднациональных структур как оргоружия верхушки мирового капкласса практически полностью совпадает с эволюцией капсистемы, точнее, её североатлантического ядра: каждый поворот, каждый новый период в развитии капсистемы, в наступлении нового этапа формирования североатлантического господствующего класса сопровождался появлением новых (или перерождением, качественной «реновацией» старых) закрытых структур. Если говорить о послевоенном времени, то это Бильдербергский клуб и намного более серьёзные структуры типа Siècle («Век») и Cercle («Круг»). Впоследствии были созданы структуры с «двойным дном» — «Римский клуб» (1968) и «Трёхсторонняя комиссия» (1973). Задачами всех этих структур было:

во-первых, теснее сплотить две ветви западной элиты — англо-американскую и западноевропейскую (главным образом североитальянские и южно-немецкие гвельфские и испанские аристократические семьи, традиционно ориентирующиеся на Ватикан);

во-вторых, урегулировать отношения между финансовым и промышленным капиталом, а также между государственно-монополистическим капиталом и транснациональными корпорациями;

в-третьих, ослабить СССР путём втягивания его правящего слоя (номенклатуры) в глобальные процессы по внешне нейтральным направлениям (экология, демография, глобальное прогнозирование и управление).

Решение третьей задачи позволяло одним группам мировой буржуазии в своих тактических интересах использовать СССР против других групп или государств (как в довоенный период это делали США, используя сталинский СССР по одной линии — в их борьбе против Великобритании и Германии, по другой — в борьбе промышленного капитала против финансового). Подспудно в ходе этого «сотрудничества» делалось всё, чтобы стратегически максимально ослабить СССР — вплоть до его демонтажа, активно поощряя формирование в нём заинтересованных в этом лиц, групп, структур.

Хочу подчеркнуть особую роль в мировой сети монархо-аристократических («династических») семей. Они никуда не делись при капитализме. То, что они далеко не всегда на виду, — это нормально, это факт. Как, например, и то, что по оценкам специалистов, до 50 % немецкой промышленности владеют (прямо или опосредованно) представители аристократии. О масштабах землевладения монарших и аристократических семей я уже не говорю. В Англии с XII в., со времён Ричарда Львиное Сердце, власть и собственность принадлежат примерно одному и тому же 1 % населения, внутри которого многие перероднились. Это значит, что торжество вертикальной мобильности над горизонтальной в эпоху индустриального капитализма — не более, чем миф.

— Складывается впечатление, что сегодня многоглавый дракон, его мировая сеть переживает глобальный ценностный кризис…

— Дело не в ценностном кризисе как таковом — он всего лишь элемент целого и следствие причины. Он — проявление терминальной фазы системного кризиса капитализма. Научно-техническое и промышленное развитие капсистемы в 1950–1960-е годы стало реально угрожать позициям «хозяев истории» — так мировую верхушку и её закрытые структуры называл Дизраэли, один из самых известных и влиятельных британских премьеров XIX в., ставленник Ротшильдов, воспевший их в романе «Коннингсби».

На рубеже 1960–1970-х годов мировой правящий класс стал существенно притормаживать и научно-технический прогресс, и промышленный рост, обосновывая это экологической угрозой. Отсюда — квазиидеология экологизма (пост)западных элит, в основе которой — ненависть к человечеству как совокупности лишних едоков (линия от Мальтуса дотянулась до Гейтса).

В те же 1960-е годы по своим эгоистично-квазиклассовым причинам от рывка в посткапиталистическое будущее отказались хозяева системного антикапитализма — советское высшее руководство. К тому же последнее, во-первых, взяло курс на интеграцию в мировую капсистему — вместо того, чтобы создавать реальную надгосударственную систему мирового социализма; во-вторых, стало активно участвовать в создании нерегулируемого мирового финансового рынка, стихию которого в 1980-е годы буржуины наведут на соцлагерь.

Иными словами, на рубеже 1960–1970-х годов был дан старт деградационной модели развития, сменившей двухсотлетнюю модель восходящего, прогрессивного развития капсистемы. Новая модель, помимо прочего, предполагала разрушение, демонтаж традиционных форм и институтов эпохи Модерна — государства, гражданского общества, политики и особенно образования.

Иными словами, с 1960-х годов в обоих сегментах мировой системы — капиталистическом и социалистическом — одновременно началась контрреволюция в научно-технической сфере. Если в СССР в случае продолжения научно-технического прогресса возникала угроза ослабления контроля над обществом со стороны партноменклатуры, то на Западе с аналогичной угрозой сталкивались финансово-промышленные олигархии и корпорации. Отсюда — торможение НТП. Причём произошло это в тот момент, когда СССР благодаря наработкам В. М. Глушкова (система ОГАС), И. С. Филимоненко (холодный термоядерный синтез) и В. Н. Челомея (военные наработки) мог уйти в отрыв и навсегда оставить США в историческом офсайде со всеми вытекающими системно-мировыми и геополитическими последствиями. Тем более, что к концу 1960-х США проиграли СССР экономическую гонку и перестали быть самовоспроизводящимся хозяйственным «организмом», а к концу 1970-х практически многие основные отрасли американской промышленности утратили конкурентоспособность даже на внутреннем рынке. Вот здесь-то и можно было «ронять» США. Однако вместо этого советская верхушка купилась на проекты Римского клуба и предложенный американцами детант («разрядка напряжённости») и не только не подтолкнула падающего, но своими финансовыми играми с Ротшильдами и нефте-зерновыми — с Рокфеллерами помогла ему устоять, укрепиться, после чего с начала 1980-х США развернули решающее наступление на СССР: второй раз предоставлять шанс воспользоваться их слабостью они не собирались — «империю зла» надо было «уронить». 1970–1980-е годы выявили, что позднекапиталистическое общество сложнее существующей системы управления/власти — как официальной государственной, так и закрытой надгосударственной. Согласно закону Эшби, управляющая (под)система должна быть сложнее управляемой ею системы, только в этом случае система может нормально развиваться, а управляющие сохранят свои позиции — власть, статус, собственность. В течение двухсот лет, со времени активного начала промышленной революции, западные верхи в плане организационном, научно-техническом и культурно-образовательном были сложнее низов и «мидлов» — это обеспечивалось научно-техническим, промышленно-экономическим прогрессом, который в то же время постоянно повышал социальный и образовательный уровень сложности общества. В какой-то момент этот уровень стал угрожать позициям верхов, и они сознательно пошли на его снижение. Ощущая опасность для себя в дальнейшем прогрессе, они сделали ставку на деградацию основной массы населения. Чтобы относительно тупой мог управлять, управляемые должны быть ещё тупее — схема «тупой и ещё тупее».

Эта схема сегодня реализуется в большей части мира, именно этим обусловлено разрушение образования, выхолащивание из него творческого элемента, подмена творчества дрессурой (система тестов). Именно это происходит и в РФ. О том, что население должно быть необразованным, иначе им нельзя управлять, нельзя манипулировать, открыто заявил несколько лет назад на Петербургском экономическом форуме Г. Греф. И действительно, если ты сам тупой, то в качестве управляемых тебе нужны ещё тупее. Греф не понял, что своим тезисом он фактически признал тупость — свою и слоя, к которому принадлежит.

Цифровизация призвана решить как минимум три задачи: 1) окончательно сформировать систему тотального контроля над населением; 2) сформировать слои новых бедных («рабы Цифры») и новых богатых («господа Цифры»); 3) окончательно разрушить систему образования. «Алхимики» Цифры торопятся, поскольку кризис может сорвать все их планы, особенно в России. Но, похоже, времени им не хватит — не успеют.

За несколько лет до Грефа другой «герой» наших дней А. Фурсенко заявил, что пороком советской школы было стремление воспитать творца, тогда как задача постсоветской (читай: антисоветской) школы — воспитать квалифицированного потребителя, способного пользоваться тем, что создают другие. Фурсенко сам не понял, что сказал. По сути, он зафиксировал тот факт, что в РФ сознательно не воспитывают созидателей, что это в принципе несозидательная структура; во-вторых, что эрэфовский потребитель, пользуясь тем, что создаёт заграничный созидатель, зависит от него.

А если забугорный созидатель не захочет удовлетворять потребности российского потребителя и начнёт шантажировать его? Что делать? Сосать лапу — сам-то только потреблять умеет. И куда деваться этому тридесятому царству потреблятства? По сути Фурсенко выдал главную тайну правящего слоя РФ: ориентация не на созидание, а на потребление, на зависимость от забугорных созидателей. Впрочем, ничего другого у компрадорско-олигархического строя и быть не может. И не случайно в народе появился термин «илитка»: зависимые потребленцы, выменивающие «золото» и нефть на «стеклянные бусы» и яхты, на элиту не тянут.

Что ещё хуже для «илитки», подход Фурсенко по сути создаёт могильщиков режима. Если главное — не творчество, не идеальные побуждения (сюда входит реальный патриотизм — любовь к Родине, а не к власти), а потребление, то ты, дружок, должен это потребление как главное в жизни обеспечить. Обеспечивается это социальными лифтами. А если такие лифты не работают, если ты не можешь обеспечить уровень потребления, который демонстрируется с экрана, то адепт потреблятства развернётся в сторону того, кто это потребление обеспечит или пообещает обеспечить, показав красивую обёртку, как мы это видели несколько лет назад на Украине («хочу кружевные трусики и в Европу!»), а сегодня — в Белоруссии: кольцо сжимается. И отдельное «спасибо» за это — воспитателям «квалифицированных потребителей».

Ясно, что упор на потребление — это дополнительный удар по образованию, как и цифровизация последнего. Потреблятское образование в такой же степени есть продукт «аристократии помойки» как и средство её создания. Как пел Михаил Иванович Ножкин, «опять наверх попёрла лабуда».