Агент на передовой

— Наше предложение, Дом? Или только Лондонского управления?

— Наше общее предложение, Нат, как мы договорились. Гавань и Лондонское управление маршируют одной колонной.

— И кто же официальный автор предложения?

— Твой номер два, женщина без страха и упрёка, автор операции, хотя и в статусе стажёра. В соответствии с традицией она сделает презентацию по всем правилам в оперативном конференц-зале в следующую пятницу ровно в 10.30. Тебя это устраивает?

Только когда получу письменное подтверждение, Дом. Я звоню Вив — союзнице, как выясняется. Она мне присылает по электронной почте официальное подтверждение. У нас с Домом одинаковый статус. Флоренс признана автором проекта. Вот теперь я могу послать эсэмэску Эду. Прошу прощения, что пишу в последний момент, но как вы насчёт ближайшего понедельника?

Он готов.

* * *

На этот раз никакого мятого костюма и прищепок на брюках, никакого бурчания по поводу грузовиков или безмозглых начальников, никакого дипломата из кожзаменителя. Джинсы, кроссовки, рубашка с распахнутым воротом и счастливая улыбка из-под велосипедного шлема, который он расстёгивает. Должен признаться, что после трёх недель вкалывания с утра до ночи эта широкая улыбка и размашистое рукопожатие действуют на меня освежающе.

— Сначала очко взыграло, но потом всё-таки осмелели, да?

— Наложил в штаны, — весело подыгрываю я ему, и мы бодрой кавалерийской походкой направляемся в раздевалку.

И снова игра на тоненького. Сегодня никаких зрителей, и всё напряжение только по делу. Как и в прошлый раз, мы идём нос к носу до последних розыгрышей, но, к моей досаде — хотя и к моему облегчению, ибо кому охота постоянно укладывать на лопатки своего противника? — он меня всё-таки разделывает под орех, и на этот раз я без промедления приглашаю его в бар заправиться. По понедельникам игроков в клубе негусто. То ли чисто импульсивно, то ли по привычке я выбираю угловой столик на двоих, с оловянной столешницей, подальше от бассейна, откуда просматривается парадный вход.

С тех пор, без всякого обсуждения, этот изолированный столик становится для нас тем, что моя мать в свои «немецкие минуты» назвала бы Stammtisch,[4] а мои chers collegues[5] — местом преступления. Это касается как наших регулярных вечерних встреч по понедельникам, так и импровизированных, в другие дни.

* * *

Я не ожидал, что наше послематчевое пиво как-то выйдет за рамки обычной формальности: проигравший оплачивает первую кружку, победитель — вторую, если понадобилась, обменялись любезностями, назначили следующую встречу, приняли душ и разошлись по домам. А поскольку Эд в том возрасте, когда жизнь после девяти вечера только начинается, я предполагал, что одной кружкой всё ограничится и дома я сварю себе яйцо, так как Прю наверняка засидится с дорогими клиентами-нахлебниками.

— Живёте в Лондоне? — спрашивает Эд, когда мы усаживаемся со своим пивом.

Я это подтверждаю.

— И чего делаете?

Для членов клуба это уже перебор, ну да ладно.

— Присматриваюсь, — отвечаю. — До недавнего времени зарабатывал на жизнь за границей. Сейчас вернулся домой и думаю, в какой бы пирог запустить зубы. — И для ровного счёта: — А пока помогаю старому приятелю наладить бизнес. — Отработанный, рутинный ответ. — Ну а вы, Эд? Элис сказала, что вы исследователь. Верно?

Он задумывается — похоже, ему никто не задавал подобного вопроса. Вид у него такой, словно его в чём-то уличили и ему это не очень приятно.

— Исследователь, ага. Точно. — Ещё подумал. — Приходят материалы. Их надо разобрать. Потом передать профессионалам. Как-то так.

— Ежедневные новости?

— Ага. Внутренние, иностранные, фейковые.

— А корпоративные? — подсказываю я, вспомнив его инвективы в адрес начальства.

— Ага. Корпоративный уклад, ещё какой. Если не играешь по правилам, то ты в жопе.

Отстрелялся, подумал я. Но он, поразмышляв, продолжает:

— Пару лет оттрубил в Германии. Страна понравилась, а вот работа не очень. Вот и вернулся.

— На ту же работу?

— Ага, та же жопа, только в профиль. Подумал, может, как-то развернусь.

— Не развернулись?

— Так и ковыряюсь. Делаю что могу. Ага.

Вот в сухом остатке и весь наш с ним разговор о том, кто чем занимается. Меня это устроило, и его, судя по всему, тоже, потому что больше к данной теме мы не возвращались, хотя мои chers coltigues считают иначе. Но я помню, словно это было вчера, как резко повернулась беседа, стоило нам только оставить тему профессиональных занятий.

Какое-то время Эд скалился в никуда и, судя по гримасам, спорил сам с собой по какому-то серьёзному поводу.

— Нат, вы не против, если я вам задам вопрос? — вдруг выпаливает он с решительным видом.

— Конечно нет, — отвечаю я дружелюбно.

— Я вас очень уважаю. Хотя мы совсем мало знакомы. Но стоит разок поиграть с человеком, чтобы тебе стало про него всё понятно.

— Продолжайте.

— Спасибо. Продолжаю. Я полагаю, что для нас и всей Европы, как и для либеральной демократии в целом, выход Великобритании из Евросоюза под присмотром Дональда Трампа и её последующая безоговорочная зависимость от Соединённых Штатов, которые катятся к институциональному расизму и неофашизму, — это жопа глубже некуда. Вот я и спрашиваю: вы в целом со мной согласны или вы оскорблены моими словами и мне лучше встать и уйти? Да, нет?

Удивлённый этим ничем не спровоцированным обращением к моим политическим взглядам со стороны едва знакомого молодого человека, я предпочитаю выдержать вежливую паузу, как это называет Прю. Какое-то время он невидящим взглядом таращится на плескающихся в бассейне людей, а затем снова обращается ко мне:

— Просто не хочу изображать перед вами не пойми кого, раз я восхищаюсь вами как игроком и человеком. Брексит, я считаю, самое важное для Британии решение после 1939 года. Все говорят «после 1945-го», уж не знаю почему. Вот я и спрашиваю: вы со мной согласны? Понимаю, что лезу на рожон. Многим не нравится, что я задаю вопросы в лоб, но уж какой есть.

— На рабочем месте? — спрашиваю, чтобы выиграть время.

— На рабочем месте свобода слова — табу. Нам нельзя выражать своё личное мнение ни по какому вопросу. Иначе ты прокажённый. Вот почему я держу рот на замке и все меня считают букой. Но я могу вам назвать множество других мест, где люди не желают слышать настоящую правду, по крайней мере от меня. Даже если восхищаются западной демократией, они предпочитают не заморачиваться и не думать о долге ответственных граждан перед лицом надвигающейся фашистской угрозы. Однако вы так и не ответили на мой вопрос.

Признаюсь вам здесь и сейчас, как я это уже делал ad nauseam[6] перед моими cbers collegues: хотя выражение «жопа глубже некуда» не входит в мой активный словарь, тема Брексита давно для меня что красная тряпка для быка. Я рождён и воспитан европейцем, в моих жилах течёт французская, немецкая, английская и старая русская кровь, и в континентальной Европе я чувствую себя как дома, не хуже, чем в Баттерси. Касательно же позиции, что в трамповской Америке доминируют белые расисты, мы с Эдом и здесь не сильно расходимся, как и многие мои chers collegues, хотя публично они предпочитают высказываться куда нейтральнее.

При всём при том я остерегался давать ему прямой ответ. Всегда возникает вопрос: вдруг это подстава? Не пытается ли он что-то из меня вытянуть или скомпрометировать? На что с абсолютной уверенностью я отвечаю отрицательно. Только не этот парень, ни в коем разе, исключено. Тогда второй вопрос: стоит ли игнорировать написанную от руки нашим китайским барменом, стариной Фредом, записку, прилепленную к зеркалу позади стойки: «НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ О БРЕКСИТЕ»?

Наконец, я ведь не забыл, что являюсь государственным служащим, притом секретным, давшим клятву поддерживать политику правительства, если считать, что таковая имеется в наличии? Или сказать себе: передо мной смелый, честный парень, да, эксцентричный, не всем нравится, что даже к лучшему, зато сердце у него там, где положено, он желает быть услышанным, он всего на семь или восемь лет старше моей дочери с её радикальными взглядами по любому вопросу и ко всему прочему очень неплохо играет в бадминтон?

Тогда придётся добавить в эту гремучую смесь ещё один ингредиент, который я только сейчас готов признать, хотя эта мысль дремала во мне со дня нашего удивительного знакомства. Я понимал, что становлюсь свидетелем довольно редкого в моей жизни явления, тем более в таком молодом человеке: внутренние убеждения, не продиктованные выгодой, или завистью, или местью, или бахвальством, — нет, настоящие убеждения, ни убавить ни прибавить.

Бармен Фред медленно и вдумчиво разливает охлаждённое пиво по кружкам с логотипом клуба. Вот над такой запотевшей кружкой, склонив голову и поглаживая длинными пальцами округлые бока, завис Эд в ожидании моего ответа.

— Эд, — говорю я после долгой паузы, приличествующей серьёзному обдумыванию. — Скажу так. Да, Брексит — это жопа глубже некуда, но вряд ли в наших силах повернуть часы вспять. Такой ответ вас устроит?

Не устроит, как мы оба понимаем. Моя так называемая вежливая пауза не идёт ни в какое сравнение с затяжными зависаниями Эда, которые я со временем начинаю воспринимать как характерную особенность наших разговоров.

— А как насчёт президента Трампа? — Он выделяет это имя так, словно речь идёт о самом дьяволе. — Вы не считаете, как я, что он является угрозой и приговором всему цивилизованному миру плюс поощряет систематическую и ничем не ограниченную нацификацию Америки?

Наверное, я уже улыбаюсь, но это не находит отклика в угрюмом выражении лица моего собеседника, которому нужен вербальный ответ, а не успокоительные гримасы.

— Не в такой фундаментальной форме, но в принципе, да, Эд, здесь я с вами тоже согласен, если это может служить утешением, — говорю я мягко. — Но он ведь не будет президентом вечно, правда? И конституция его ограничивает, не давая полной свободы действий.

Но ему этого мало.

— А как вам все эти узколобые фанатики, которыми он себя окружил? Христиане-фундаменталисты, считающие, что это Иисус придумал жадность? Куда денутся они?

Я решаю отшутиться:

— Эд, когда уйдёт Трамп, этих людей развеет ветром, как прах. Лучше давайте выпьем по второй.

Ну теперь-то точно должна последовать широкая улыбка, сметающая всё лишнее. Но нет. Вместо этого ко мне через стол тянется здоровенная костлявая рука.

— Значит, мы на одной волне?

Я её пожимаю со словами: да, мы на одной волне, и только тогда он уходит за второй порцией пива.

* * *

Последовал ещё добрый десяток понедельничных игр с дальнейшими посиделками, и я ни разу не пытался отмести или затушевать все эти прямолинейные выпады. Иными словами, ни одна наша постбадминтонная встреча — начиная со второго матча, как помечено в моём ежедневнике, — за привычным Stammtisch не проходила без его политического монолога по животрепещущим вопросам.

Со временем он навострился. О самом первом грубоватом наскоке забыли. Эд не был грубым. Он просто сильно увлекался. Что, в свою очередь, — сейчас это легко признать — уводило в крайности. К четвёртому матчу стало ясно, что он очень хорошо информирован и не пропускает ни одной широко обсуждаемой политической новости, будь то Брексит, Трамп, Сирия или ещё какой-то долгосрочный конфликт. Для него это было настолько личным делом, что я поступил бы попросту негуманно, если бы попытался его заткнуть. Самый большой подарок молодым — наше время. То, чего я явно недодал Стеф, и, вероятнее всего, родители Эда тоже были не слишком щедры в этом отношении.

Моим chers collegues очень хотелось верить, что, даря ему своё время, я, таким образом, его раскручивал. Они указывали на нашу разницу в возрасте и моё «профессиональное обаяние». Чушь собачья. Эд сразу решил, что в его нехитром бестиарии я всего лишь ухо, готовое слушать, и с таким же успехом это мог быть сосед в автобусе. Что-то я не припоминаю случая, когда бы моё мнение, даже самое сочувственное, произвело на него хоть какое-то впечатление. Он был благодарен за то, что нашёл слушателя, который не приходил в ужас, не возражал и просто не уходил пообщаться с кем-то другим. Уж не знаю, насколько бы его хватило в настоящем споре, чтобы не сорваться. То, что его точка зрения на любой предмет была мне очевидна ещё до того, как он откроет рот, меня особо не волновало. Да, он зациклен на одной теме. Знакомая порода. Несколько раз я таких вербовал. Его интересует геополитика. Он умён — в жёстких границах своих установок — и легко выходит из себя (хотя я не проверял), если их ставят под сомнение.

Какую выгоду я лично извлекал из наших отношений за пределами корта? К этому вопросу мои chers collegues возвращались постоянно. На допросах у меня не было готового ответа. Гораздо позже я вспомнил, как чувство моральной ответственности, исходившее от Эда, словно бы взывало к моей совести, а затем следовала широкая, несколько пристыженная улыбка, которая как бы всё отменяла. Все вместе это давало мне ощущение, будто я предоставляю убежище вымирающему виду. Что-то в этом роде я сказал Прю, когда предложил позвать его к нам выпить или пригласить на воскресный ланч. Но мою мудрую супругу это не убедило.

— Мне кажется, дорогой, что вы нашли друг друга. Оставь его себе, нечего мне к вам влезать.

Я воспользовался её советом. Наша рутина оставалась неизменной до самого конца. Отбегавшись на корте, мы натягивали куртки, иногда заматывали шею шарфом и шли за свой Stammtisch, где проигравший сразу отправлялся к стойке бара. За столиком мы обменивались парочкой любезностей, порой вспоминали какой-нибудь розыгрыш. Он задавал мне расплывчатый вопрос о моей семье, я спрашивал, хорошо ли он провёл выходные. Следовали вежливые ответы. Потом он умолкал в некотором ожидании, и я быстро научился не прерывать эту паузу, после чего звучал доклад дня. Я с ним соглашался или отчасти соглашался, в крайнем случае говорил: «Эй, тише, Эд», — и сопровождал это смешком старого и умудрённого жизнью человека. Лишь изредка, и то в самом мягком тоне, я позволял себе поставить под сомнение особенно пикантное высказывание, но осмотрительно, помня о его уязвимости.

Иногда казалось, что это говорит не он, а кто-то другой. Голос, в норме довольно приятный, подскакивал на целую октаву и ненадолго зависал на дидактической нотке, но за это время я успевал подумать: знакомый регистр, в духе Стеф. И спорить бесполезно, накатывает волна, а тебя словно и нет, лучше всего покивать в ожидании, что волна спадёт сама собой.

А по существу? В каком-то смысле каждый раз один и тот же замес. Брексит — это самосожжение. Британцев ведёт по краю пропасти кучка преуспевающих элитарных мародёров, выдающих себя за представителей народа. Трамп — антихрист, Путин — такой же. Для Трампа, богатенького мальчика, откосившего от армии, воспитанного в стране великой, хотя и не без изъянов, демократии, не может быть искупления ни в этой жизни, ни в следующей. Для Путина, никогда не знавшего демократии, вдали ещё что-то мерцает. Так нонконформистское прошлое Эда постепенно находило выражение в его словоизлияниях.

Как развивались события, Нат? — интересовались мои chers collegues. Его взгляды менялись? Не было ли у вас ощущения, что он готов сделать некое важное признание? Опять же мне нечем было их утешить. Может, он стал свободнее и разговорчивее, укрепившись в доверии к слушателю, то есть ко мне. Может, со временем я стал более дружелюбной аудиторией, хотя никакой враждебности с моей стороны и так вроде не было.

Но я готов признать: случались у нас за Stammtisch посиделки, когда меня отпускали разные заботы — Стеф, Прю, или что-то начудивший новый агент, или эпидемия гриппа, которая на пару недель оставила нас без передатчиков, — и я был почти весь внимание. В такие минуты я позволял себе поспорить с очередным радикальным утверждением — не столько для того, чтобы его опровергнуть, сколько из желания несколько умерить бескомпромиссный тон Эда. В этом смысле — да… менялись не столько его взгляды, сколько моё отношение — я начал к нему привыкать — и его реакции, готовность иногда, пусть и неохотно, посмеяться над собой.

Но примите во внимание простую вещь, и это не попытка самооправдания, а констатация факта: я не всегда внимательно его слушал, а иногда и вовсе выключался. Если в Гавани была напряжёнка — а это случалось всё чаще, — перед тем как идти за Stammtisch, я обязательно совал в задний карман служебный мобильник и украдкой проверял сообщения, пока Эд разглагольствовал.

А когда его монологи, по-юношески невинные и безапелляционные, совсем уж меня доставали, после прощального рукопожатия я не шёл прямо домой к Прю, а выбирал обходной маршрут через парк, чтобы как-то привести мысли в порядок.

* * *

И последнее о том, что бадминтон значил для Эда и что он значит для меня. В глазах неверующих это смягчённая версия сквоша для мужчин с избыточным весом, опасающихся инфаркта. Для истинно верующих это спорт номер один. Сквош — сплошные муки и страдания. Бадминтон — хитрость, терпение, скорость и невероятные спасения. Выпад из засады, пока волан описывает неторопливую дугу. В отличие от сквоша, бадминтону чужды социальные различия. Ему тесно в рамках привилегированной частной школы. Он далёк от теннисного аллюра на открытом воздухе и от мини-футбола. Не начисляет очков за красивый замах. Не прощает ошибок. Бережёт твои колени, но, говорят, ужасно вреден для тазобедренных суставов. Он требует более быстрых реакций, чем тот же сквош, и это доказанный факт. Здесь между игроками нет особой душевности, каждый, в общем-то, сидит в своей скорлупе. В глазах других спортсменов мы выглядим немного чудаками-одиночками.

Мой отец играл в бадминтон, когда служил в Сингапуре. Только одиночные партии. С армейскими, со мной. На нормандских пляжах во время летних отпусков. В Нёйи, через бельевую верёвку вместо сетки, с фляжкой красного дерева, наполненной шотландским виски, в свободной руке. Бадминтон — лучшее, что он мне дал. Когда меня отправили с вещами в Шотландию, в эту ужасную школу-интернат, я там играл в бадминтон, как и он до меня, а впоследствии я выступал за свой университет. А когда уже служил в Конторе и ждал первого назначения в дальние страны, я подбил своих партнёров, и мы под кодовой кличкой «Диверсанты» бросали вызов новичкам.

А Эд? Как он обратился в истинную спортивную веру? Мы сидим за Stammtisch. Он глядит незамутнённым взором в свою пивную кружку, как обычно делал, когда решал мировые проблемы, или гадал, что не так с его бэкхендом, или просто медитировал. Для него простых вопросов не существовало. До всего приходилось докапываться. — В школе у нас была учительница физкультуры, — наконец отвечает он, широко осклабившись. — Как-то вечером повела меня и ещё одного парня в свой клуб. Так и пошло. Короткая юбка и блестящие белые ляжки. Ага.

Глава 6

Вот, для сведения моих chers collegues, вся информация о жизни Эда вне корта, которую я успел почерпнуть до падения. Сейчас, когда я это записываю, меня бы удивил объём, если бы не вошедший в привычку профессиональный навык слушать и запоминать.

Родились они с сестрой, с разницей в десять лет, на севере Англии, в семье шахтёров, издавна принадлежавших к методистской церкви. Его дед в двадцать с небольшим приехал из Ирландии. Когда шахта закрылась, его отец занялся морской торговлей.

ЭД: Я его практически не видел. В конце жизни заболел раком, болезнь как будто поджидала его дома.

Отец, правоверный коммунист, сжёг свой членский билет после вторжения Советского Союза в Афганистан в 1979 году. Похоже, Эд ухаживал за ним, когда тот лежал на смертном одре.

После смерти отца семья перебралась поближе к Донкастеру. Эд поступил в среднюю школу; не спрашивайте меня, как она называлась. Его мать всё свободное от работы время проводила на образовательных курсах для взрослых, пока эти курсы не закрылись.

ЭД: У мамы были мозги, которые ей никогда не давали применить, плюс ещё Лора на руках.

Лора — его младшая сестра, ребёнок с ограниченными возможностями — испытывала трудности с обучением.

В восемнадцать лет Эд отрёкся от христианской веры ради «общего гуманизма», который я бы назвал нонконформизмом без бога, но из чувства такта помалкивал.

После школы он поступил в университет — какой именно, я не знаю. Компьютерные технологии, немецкий язык факультативно. О полученной степени не докладывал; скорее всего, средняя.

Что касается девушек, то для Эда это была деликатная тема, и без приглашения я в неё свой нос не совал. То ли он им не нравился, то ли они ему. Подозреваю, что живой интерес к международным отношениям и некоторая чудаковатость делали из него непростого спутника жизни. Подозреваю также, что он не понимал силы своего обаяния.

Ну а друзья-мужчины, с которыми он занимался в спортзале, вместе бегал, или крутил педали, или сиживал в пабах? Эд при мне ни разу не упомянул ни одного такого, и я сомневаюсь, что они вообще существовали. Сдаётся мне, своё одиночество он подсознательно носил на груди, как такой знак почёта.

Обо мне он услышал по сарафанному радио, выбрал в качестве своего постоянного оппонента и не собирался ни с кем делить.

Когда однажды у меня появился повод спросить, зачем он пошёл в массмедиа, если ему так не нравится эта работа, первый ответ прозвучал уклончиво.

ЭД: Прочитал где-то объявление, пришёл на собеседование. Предложили написать что-то вроде тестового задания. Ладно, говорят, вы нам подходите. И всё, ага.

Я поинтересовался, есть ли у него коллеги близкие по духу, на что он просто помотал головой — видимо, не придавал этому вопросу значения.

Ну а какие-то хорошие новости в одинокой вселенной Эда, на мой взгляд, были? Германия и ещё раз Германия.

Он был основательно повёрнут на Германии. Наверное, я и сам чуток повёрнут в ту же сторону — через мамину неоднозначную генетику. Эд год проучился в Тюбингене и ещё пару лет работал в Берлине на свою медийную компанию. Германия — ммм, пальчики оближешь. Немцы — лучшие европейцы. Никакая другая нация не сравнится с ними в понимании, что такое Европейский союз, вещал Эд. У него была мысль всё обрубить и начать там новую жизнь, но не сложилось с девушкой, аспиранткой Берлинского университета. Именно благодаря ей, насколько я могу судить, он стал изучать историю подъёма германского национализма в двадцатых годах прошлого столетия — её специализация. Можно предположить, что именно из этих поверхностных штудий он вывел пугающие параллели между европейскими диктаторами и Дональдом Трампом. Стоило только коснуться сего предмета, и остановить его было уже невозможно.

В мире Эда не существовало разделительной черты между фанатиками Брексита и фанатиками Трампа. И те и другие расисты и ксенофобы. И те и другие бьют поклоны в одном святилище ностальгического империализма. Оседлав эту тему, он терял всякую объективность. Трамписты и брекситёры сговорились, чтобы лишить его европейского статуса по праву рождения. Одиночка во многих отношениях, в данном вопросе он без всякого стеснения декларировал, что выступает от имени своего поколения, а мог ткнуть пальцем и в моё.

Как-то, подустав после обычного изнурительного поединка, мы с ним сидели в раздевалке. Он достал из шкафчика свой смартфон и настоял на том, чтобы я посмотрел видео ближайшего круга Трампа. Как они сидят за столом и каждый по очереди выражает свою безоговорочную преданность дорогому вождю.

— Это же, блин, клятва фюреру, — пояснил он мне, ещё не успев восстановить дыхание. — Один к одному, Нат. Вы только поглядите.

Я послушно поглядел. Да, вызывает рвотный рефлекс.

Никогда его не спрашивал, но, думаю, именно принесённое Германией покаяние за грехи прошлого сильнее всего откликнулось в душе этого секуляризованного методиста. Великая нация, серьёзно оступившись, смогла повиниться перед миром за свои преступления. Какая ещё страна сделала хоть что-то подобное, хотел он знать. Турция извинилась за геноцид перед армянами и курдами? Америка извинилась перед вьетнамским народом? Британцы покаялись за то, что колонизировали три четверти земного шара и обратили в рабство несметное число людей?

А размашистое рукопожатие? Сам он мне этого не говорил, но догадываюсь, что эту привычку он подцепил в Берлине, где какое-то время жил с прусской семьёй вышеупомянутой девушки, и сохранил из своеобразного чувства лояльности.