Помоги проекту - поделись книгой:
— Серьёзными оговорками?
— А как иначе, помилуй? — Я почувствовал укол, дескать, вдруг умудрился не заметить, что страна катится в пропасть. — Кабинет тори, представляющий меньшинство, состоит из двоечников. Министр иностранных дел, которому я вроде как служу, невежественная свинья. С лейбористами дело обстоит не лучше. Это безумие под названием Брексит… — Я беру паузу. У меня тоже есть чувства. Об остальном пусть говорит моё негодующее молчание.
— Значит, у тебя есть серьёзные оговорки? — настаивает она невиннейшим голосом. — Даже очень серьёзные. Так?
Слишком поздно я осознаю, что чересчур раскрылся, хотя, может, с самого начала этого хотел: отдать ей победу, признать, что мне далеко до стандартов её блестящих профессоров, а затем снова станем теми, кто мы есть.
— Если я тебя правильно поняла, — продолжает она, когда мы отправляемся на очередное восхождение, — ради своей родины, в отношении которой у тебя есть серьёзные оговорки, и даже очень серьёзные, ты уговариваешь иностранных граждан, чтобы они предавали собственную. — И вдогонку: — По той простой причине, что у них, в отличие от тебя, нет оговорок в отношении твоей родины, а только в отношении своей. Так?
Я весело крякаю, тем самым признавая своё заслуженное поражение, но одновременно прошу о смягчении приговора.
— Но ведь они не невинные овечки, Стеф! Это их добровольное решение. В основном. И мы их берём под своё крыло. Социальное обеспечение. Нужны деньги — получите. Нужен Господь — вот вам Господь. Любые варианты, Стеф. Мы же их друзья. Они доверяют нам. Мы даём всё необходимое им, а они нам. Мир так устроен.
Но её не интересует, как устроен мир вообще. Её интересует мой мир, что становится понятно во время следующего подъёма.
— Когда ты предлагал другим, кем им быть, ты задумывался, кто есть ты?
— Я просто понимал, что я на правильной стороне, Стеф, — отвечаю я, чувствуя, как во мне начинает подниматься желчь, несмотря на все предупреждения Прю.
— Это на какой же?
— Моей службы. Моей страны. И твоей, кстати.
Наш последний подъём. Я сумел взять себя в руки.
— Папа?
— Выкладывай.
— У тебя за границей были романы?
— Романы?
— Любовные романы.
— Это тебе мама сказала?
— Нет.
— Тогда какого хрена ты лезешь в чужую жизнь? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя остановить.
— А такого, что я ни хрена не мама! — орёт она в ответ.
На этой грустной ноте мы в последний раз отпускаем перекладину и порознь возвращаемся в деревню. Вечером она отклоняет все предложения итальянских дружков позажигать, предпочитает пойти спать. Что и делает, выпив бутылку красного бургундского.
А я после приличествующей паузы пересказываю жене в красках наш разговор со Стеф, опуская, щадя себя и Прю, неуместный выкрик при расставании. Я пытаюсь убедить нас обоих, что моя миссия выполнена успешно, но Прю слишком хорошо меня знает. Утром мы улетаем обратно в Лондон, и Стеф отсаживается от нас через проход. А на следующий день, накануне её отъезда в Бристоль, у неё с матерью происходит жуткая свара. Ярость Стеф, как выясняется, вызвана не тем, что её отец шпион или что он уговаривал мужчин и женщин стать шпионами; её ярость обращена против страдалицы-матери, которая скрывала важнейшую тайну от собственной дочери и тем самым нарушила святое — женское доверие.
А когда Прю осторожно указывает ей на то, что это не столько её тайна, сколько моя, и даже не моя, а Конторы, в ответ Стеф делает ноги, ночует у бойфренда и одна летит в Бристоль. Семестр для неё начинается с двухдневным опозданием, а за своими вещами она посылает к нам всё того же бойфренда.
Появлялся ли Эд в качестве гостя в этой семейной мыльной опере? Нет, конечно. Каким образом? Он же не покидал Туманного Альбиона. Впрочем, однажды (наверняка я обознался, но эпизод запомнился), когда мы заказали в горнолыжных «Трёх вершинах», откуда открывается обзор на весь пейзаж, пирог с сыром и графин белого вина, Прю увидела молодого человека, похожего на Эда как две капли воды. Не какое-нибудь там чучело. Мужчину из плоти и крови.
Стеф отлёживалась. Мы с Прю, накатавшись вдоволь, решили тихо, зигзагами съехать по склону, поужинать и отправиться спать. И вот тебе на, в ресторан входит подобие Эда в вязаной шапочке с помпоном — такого же роста, с таким же видом отверженного, обиженного и слегка потерянного, — на пороге тщательно оббивает снег с ботинок, обращая на себя внимание посетителей, потом срывает защитные очки и щурится на сидящих, как будто забыл обычные очки дома. Я даже поднял руку, чтобы приветственно ему помахать, да вовремя себя остановил.
Прю, быстрая на реакции, успела перехватить взглядом мой жест и, видя моё замешательство, мне самому непонятное, потребовала полного и честного объяснения. Я дал ей краткую версию: в Атлетическом клубе есть парень, который от меня не отстанет, пока я с ним не сыграю. Но Прю этого мало. Чем он успел меня зацепить? Почему я так спонтанно отреагировал на его двойника? Совсем не в моём стиле.
На что я дал сразу несколько ответов, и Прю, по обыкновению, запомнила их лучше, чем я: чудак… в нём чувствуется какая-то отвага… а когда эта шумная братия в баре попыталась его поднять на смех, он продолжил тупо меня долбить, пока не добился своего, и только тогда, дав им понять, как далеко он их посылает, ушёл со сцены.
Если вы любите горы так, как их люблю я, то прощание с ними вызовет у вас депрессию, но вид обшарпанного трёхэтажного краснокирпичного здания на задворках Камден-тауна в девять утра, в дождливый понедельник, когда ты не знаешь, что тебя ждёт внутри, — это, скажу я вам, ни с чем не сравнить.
Каким образом секретная подстанция заканчивает свои дни в такой дыре, можно только гадать. Как она получила ироническое прозвище Гавань — ещё одна загадка. Существует теория, что здесь была конспиративная квартира для захваченных немецких шпионов во время Второй мировой войны; согласно другой теории, бывший шеф держал здесь свою любовницу; а третья утверждает, будто Контора, постоянно меняя правила игры, объявила, что из соображений безопасности лучше всего разбросать свои подстанции по всему Лондону, а когда от этой устаревшей доктрины отказались, про малозначительную Гавань просто забыли.
Я поднимаюсь по трём растрескавшимся ступенькам. Обшарпанная дверь открывается передо мной раньше, чем я успеваю вставить старый ключ. На пороге стоит некогда грозный Джайлс Уокфорд, растолстевший, со слезящимися глазами, а ведь в своё время был одним из самых толковых кураторов в нашей конюшне и всего на три года старше меня.
— Дружище! — восклицает он сипловатым голосом, обдавая меня парами вчерашнего виски. — Всегда точен как часы. Салям, сэр. Какая честь! Лучшего кандидата мне на смену не придумаешь.
Он знакомит меня со своей командой, по два человека в комнатках над и под узкой деревянной лестницей.
Игорь, депрессивный шестидесятипятилетний литовец, во времена холодной войны контролировал лучшую за всю историю Конторы балканскую сеть, а сейчас на связи с наёмными работниками иностранных посольств — уборщиками, швейцарами и машинистками.
Марика, эстонка и, по слухам, любовница Игоря, вдова вышедшего на пенсию агента, умершего в Петербурге, тогда ещё Ленинграде.
Дениз, толстая и коренастая, вспыльчивая русскоговорящая шотландка с норвежскими корнями.
И наконец, юный Илья, востроглазый русскоговорящий англофинн, которого я лично завербовал как двойного агента в Хельсинки пять лет назад. Он продолжил работать с моим преемником под обещание британского гражданства. Поначалу Контора не желала с ним иметь никаких дел. Только после моих настойчивых обращений к Брину Джордану его согласились взять на низшую должность в разведслужбе: младший делопроизводитель с допуском класса С. Он встречает меня радостными финскими восклицаниями и русскими объятиями.
А на втором этаже, приговорённая к пожизненной безвестности, сидит совсем уже мелкая шушера, помощники делопроизводителей — билингвы с базовой оперативной подготовкой.
Большая экскурсия закончилась, и я уже начал сомневаться в существовании обещанного мне второго номера, когда Джайлс чинно постучался в дверь из матового стекла, соседствующую с его промозглым кабинетом, и вот, похоже, в бывшей комнате для прислуги я впервые вижу Флоренс: молодая, ладная, с открытым лицом, бойко говорящая по-русски, второй год стажерства, недавнее приобретение Гавани и, если верить Дому, её главная надежда.
«Тогда почему её не отправили непосредственно в Русский отдел?» — спросил я. «Мы посчитали её ещё немного зелёной, Нат, — ответил Дом высокомерно, переходя на свой особый язык и давая мне понять, что за этим решением стоял не кто иной, как он. — Талантливая, да, но ещё годик ей не помешает».
Талантливая, но ещё годик ей не помешает. Я попросил Мойру показать мне её личное дело. Как и следовало ожидать, Дом украл этот афоризм.
Отныне всё, за что берётся Гавань, дело рук Флоренс. По крайней мере, так отложилось в моей памяти. Возможно, были и другие достойные проекты, но после того, как мой взгляд упал на черновой вариант операции «Розовый бутон», она стала главным шоу в нашем захудалом городишке, а её единственной звездой была Флоренс.
Это она по своей инициативе завербовала разочарованную любовницу живущего в Лондоне украинского олигарха под кодовым именем Орсон, который, если верить документам, имел связи как с Московским центром, так и с пропутинскими членами украинского правительства.
Её амбициозный план в угрожающе сгущённых красках призывал к тому, чтобы тихушники проникли в дуплекс Орсона (75 миллионов фунтов стерлингов) на Парк-лейн, нашпиговали его жучками и подключились к компьютерам, установленным за стальной дверью посередине мраморной лестницы, ведущей в комнату отдыха с панорамным обзором. В настоящем виде шансы «Розового бутона» получить зелёный свет от Директората по оперативным вопросам, по моему мнению, были нулевыми. Незаконные вторжения — горячая тема, а тихушники на вес золота. На этом шумном рынке «Розовый бутон» будет гласом вопиющего в пустыне. Но чем глубже я вникал в презентацию, тем больше проникался мыслью, что жёсткая правка и чёткий хронометраж могут превратить «Розовый бутон» в нечто высококлассное и вполне действенное. А в самой Флоренс, как мне неустанно заявлял Джайлс за полуночной бутылкой «Талискера» в кухоньке на задворках нашей Гавани, «Розовый бутон» обрёл решительного, хотя и несколько зацикленного, поборника.
— Девушка своими ножками обошла все точки, своими руками перешерстила все документы. С тех пор как она вышла на Орсона, больше ни о чём не думает. Я её спросил: «Это твоя личная вендетта?» Она даже не улыбнулась. Таких, как он, паразитов, говорит, надо уничтожать.
И плеснул себе ещё виски.
— Девушка не только подыгрывает Астре, чтобы стать её лучшей подругой (Астра — кодовое имя разочарованной любовницы Орсона), она ещё обработала ночного портье в этом подозрительном доме, и он теперь с нами заодно. Навешала ему лапшу на уши, дескать, она тайно работает в «Дейли мейл» и собирает материал об образе жизни лондонских олигархов. Портье на неё губы раскатал, верит каждому её слову. Когда она желает заглянуть в клетку льва, пять тысяч фунтов из спецфонда «Дейли мейл» — и всегда пожалуйста. Это она-то зелёная? Нам бы такие яйца.
Я устраиваю тихий ланч с Перси Прайсом, могущественным главой наружки, которая сама по себе является империей. Протокол меня обязывает пригласить Дома. Быстро выясняется, что Перси и Дом плохо стыкуются, а вот у меня с Перси, худощавым и молчаливым экс-полицейским, которому хорошо за пятьдесят, давние отношения. Десять лет назад с помощью его команды тихушников и моего агента мы украли прототип ракеты с российского выставочного стенда на Международной ярмарке вооружений.
— Мои мальчики и девочки постоянно натыкаются на этого Орсона, — в задумчивости говорит Перси. — Стоит нам заняться очередным ловкачом-миллиардером, запустившим палец в русский пирог, как тут же выскакивает Орсон. Мы, конечно, не следователи, мы наблюдатели. Наблюдаем за кем прикажут. Но я очень рад, что кто-то наконец решил им заняться. Он и ему подобные давно мозолят мне глаза.
Перси готов приоткрыть для нас форточку. Но никакой гарантии. Если Директорат в последний момент решит, что какая-то операция будет поважнее этой, ни он, ни кто другой нам не поможет.
— Вся информация идёт через меня, Перси, — вступает Дом, на что мы оба говорим: «Само собой, Дом».
Спустя три дня Перси звонит мне на служебный мобильник. У нас некоторое затишье, Нат. Стоит чуть-чуть поддать. Спасибо, Перси, говорю. Я передам Дому, как полагается. Читай: как можно позже или никогда.
Каморка Флоренс в шаге от моего кабинета. Отныне, говорю я ей, вы будете проводить с разочарованной любовницей Орсона по кличке Астра столько времени, сколько вам потребуется. Выезжать с ней за город, вместе заниматься шопингом, устраивать девичьи посиделки в «Фортнуме», который Астра обожает. Ещё пусть разогреет ночного портье в целевом особняке. Игнорируя Дома, я приказываю выделить на это барашка в бумажке — пять сотенных. С моей подачи она подготовит вчерне официальный запрос на тайный шмон орсоновского дуплекса, который осуществит команда тихушников с одобрения Директората. Обращаясь к последнему на ранней стадии, мы подчёркиваем серьёзность своих намерений.
Поначалу чутьё мне подсказывало не слишком доверять Флоренс, девице из высшего общества, в детстве катавшейся на пони, а сейчас неизвестно с какими тараканами в голове. У Стеф она сразу вызвала бы презрение, а Прю выразила бы озабоченность. У неё большие карие неулыбчивые глаза. Чтобы скрыть фигуру на рабочем месте, она носит мешковатые шерстяные юбки. Туфли без каблуков, никакой косметики. Согласно личному делу живёт с родителями в Пимлико и не имеет постоянного партнёра. Свою сексуальную ориентацию пожелала оставить неназванной. Мужское золотое кольцо с печаткой на безымянном пальце я воспринимаю как знак: держитесь от меня подальше. Она широко шагает, чуть подавшись вперёд. Наклон чувствуется и в том, как она говорит: речь типичной выпускницы женского колледжа в Челтнеме, но сдобренная пролетарскими крепкими словечками. Первый раз я столкнулся со столь неожиданным сочетанием во время обсуждения операции «Розовый бутон». За столом сидели пятеро: Дом, Перси Прайс, я, стажёр Флоренс и чванливый профессиональный взломщик Эрик. На повестке стоял вопрос, не использовать ли неожиданное отключение электричества в качестве отвлекающего маневра, чтобы дать возможность Эрику и его команде прочесать дуплекс. Флоренс, до той минуты помалкивавшая, вдруг ожила: «Послушайте, Эрик. А на чём, по-вашему, работают компьютеры Орсона? На карманных, б…, батарейках?»
Мне надо срочно вырезать нотки морального негодования, коими изобилует её черновой вариант презентации для Директората. Хоть я и не являюсь негласным чемпионом среди конторских бумагомарателей, о чём свидетельствуют мои персональные доклады, но знаю, что выводит из себя наших уважаемых разработчиков. Когда я говорю это Флоренс открытым текстом, она вспыхивает. С кем я имею дело? Со Стеф или со вторым номером в моей команде?
— Госссподи, — вздыхает она. — Вас так напрягают наречия?
— Речь вовсе не об этом. Сама постановка вопроса, что Орсон самый отъявленный мерзавец на планете или, наоборот, олицетворение добродетелей, скажем так, напрягает Директорат. Следовательно, мы удаляем всякие упоминания о справедливости и неприличных суммах, сворованных у угнетённых масс. Мы говорим о намерениях, дивидендах, рисках и дезавуировании объекта, а ещё мы внимательно следим за тем, чтобы водяной знак Гавани просматривался на каждой странице и чтобы его загадочным образом кто-нибудь не подменил.
— Например, Дом?
— Кто угодно.
Она уходит в свою каморку и хлопает дверью. Неудивительно, что Джайлс в неё влюбился, у него же нет дочери. Я звоню Перси и говорю, что проект операции «Розовый бутон» на подходе. Что касается Дома, то, исчерпав все отговорки по поводу задержек, я даю ему полный и честный отчёт о проделанной работе… в том объёме, который должен его успокоить. В понедельник вечером, с простительным чувством удовлетворённости пожелав Гавани спокойной ночи, я отправляюсь в Атлетический клуб, где меня ждёт давно откладываемый бадминтонный поединок с Эдвардом Стэнли Шэнноном, исследователем.
Глава 5
Если верить моему ежедневнику, никогда не содержавшему такой информации, чтобы его нельзя было забыть в автобусе или дома, всего мы с Эдом сыграли в Атлетическом клубе пятнадцать матчей, в основном по понедельникам, иногда два раза в неделю — четырнадцать до падения и разок после. Слово «падение» я употребляю довольно условно. Оно никак не связано ни с осенним листопадом, ни с Адамом и Евой. Не уверен, что эта метафора подходит к нашему случаю, но ничего лучше мне на ум не пришло.
Если идти к клубу северным путём, то последним отрезком будет бодрящая прогулка через парк Баттерси. А прямиком от дома всего пятьсот метров. Большую часть моей взрослой жизни я состоял в Атлетическом клубе, он служил мне убежищем от всего на свете. Прю называет его моим детским манежем. Живя за границей, я сохранял членство и использовал короткие отпуска, чтобы поддерживать спортивную форму. Всякий раз, когда Контора вытаскивала меня на оперативное совещание, я улучал минутку, чтобы сгонять матч. В клубе я для всех просто Нат, и никому нет дела до того, чем я или кто другой зарабатывает себе на жизнь, никто не задаёт лишних вопросов. Китайцев и прочих азиатов по отношению к белым у нас три к одному. С тех пор как Стеф научилась говорить «нет», она отказывалась выходить на корт, но я помню, как привозил её сюда поплавать и поесть мороженого. Верная Прю откликалась на мои просьбы, но неохотно, а с тех пор, как она стала работать юристом
Барменом у нас служит Фред, уроженец Шаньтоу неопределённого возраста, страдающий бессонницей. У нас есть специальное членство для молодых, что экономически страшно невыгодно. Зато после двадцати двух надо платить двести пятьдесят фунтов в год плюс приличный вступительный взнос. И нам бы пришлось задрать цены ещё выше, если бы наш китаец по имени Артур ни с того ни с сего не сделал анонимное пожертвование в размере ста тысяч евро. Это целая история. Я как почётный секретарь клуба был одним из немногих, кто смог поблагодарить Артура за щедрость. Однажды вечером мне сказали, что он в баре. Моего возраста, но уже совсем седой, он сидел за столиком в отличном костюме и галстуке. Никаких напитков.
— Артур, — сказал я, присаживаясь рядом. — Мы не знаем, как вас благодарить.
Я жду, что он ко мне повернётся, но он продолжает смотреть перед собой.
— Это за моего мальчика, — откликается он после бесконечной паузы.
— Он сейчас здесь? — спрашиваю я, глядя на группу юных китайцев у бассейна.
— Больше нет, — отвечает он, по-прежнему не поворачивая головы.
Больше нет? В каком смысле?
Я затеваю осторожную проверку. С китайскими именами много путаницы. Членом клуба когда-то был юноша с той же фамилией, что у нашего донора. Его членство истекло полгода назад, а на напоминания об оплате — никакой реакции. Элис вспомнила, что его звали Ким. Такой энергичный худенький подросток. Милашка. Говорил, что ему шестнадцать, а на вид все шестьдесят. С ним приходила очень вежливая китаянка, не то мать, не то сиделка. Заплатила наличными за начальный курс обучения, шесть уроков. Вот только паренёк вообще не попадал по волану. Тренер посоветовал ему поработать дома: на внимание, подбивать волан ракеткой. И через несколько недель вернуться. Не вернулся. Ни он, ни сиделка. Мы решили, что он махнул на это дело рукой. Или уехал в Китай. Или… даже страшно подумать. Господи, позаботься о бедном Киме.
Не знаю, зачем рассказываю об этом эпизоде в таких подробностях, просто я люблю клуб и всё, чем он был для меня столько лет, включая наши пятнадцать матчей с Эдом, которые мне очень понравились, за исключением последнего.
Наш первый понедельник прошёл далеко не так гладко, как указано в журнале записей. Я педантичен — по мнению Стеф, до тошноты. Он же на встречу, назначенную ещё три недели назад, примчался отдуваясь, за три минуты до начала, в помятом костюме, с прищепками на отворотах брючин после велосипедной гонки, с коричневым дипломатом из кожзаменителя в руке и явно не в духе.
До этого, напоминаю, я его видел всего один раз в спортивном снаряжении. А ещё, хочу вам напомнить, он на двадцать лет моложе меня, и это он бросил мне вызов на глазах у моих товарищей, а я его вызов принял — не в последнюю очередь чтобы помочь ему сохранить лицо. Ко всему прочему, помимо того, что я чемпион клуба по бадминтону, утром я провёл подряд две встречи с не самыми толковыми и не самыми продуктивными агентами Джайлса, поступившими в моё распоряжение (обе оказались женщинами и по понятным причинам не скрывали своего недовольства сменой начальника), обеденный перерыв потратил на утешение Прю — она получила обидный мейл от Стеф, требующей, чтобы забытый дома мобильник ей послали заказной бандеролью по неизвестному адресу на имя некоего Джуно (какой ещё, к чёрту, Джуно?), — а потом выпалывал очередные ненужные выпады против порочного образа жизни Орсона, хотя уже дважды просил, чтобы это сделала Флоренс.
К тому времени, когда Эд влетает в раздевалку, напоминая бежавшего дезертира, я в полной амуниции уже десять минут пялюсь на настенные часы. Он бурчит что-то невнятное об «этой суке, водителе грузовика, ненавидящем велосипедистов», который мешал ему проехать на светофоре, и о своём начальстве, которое «задержало его на работе без всяких, растудыть, причин», на что я отвечаю односложным «бедняга» и, сев на скамейку, молча наблюдаю в зеркале за его хаотическим переодеванием.
Если я не такой расслабленный, как три недели назад, то и стоящий передо мной Эд сейчас мало похож на того смущённого парня, которому, чтобы мне представиться, потребовалась помощь Элис. Он срывает с себя пиджак и всё остальное выше талии, с шумом распахивает шкафчик, достаёт коробочку с воланами и пару ракеток, а затем ворох одежды — футболка, шорты, носки, кроссовки.
Стопа у него большая. Возможно, не слишком шустрый на корте. Пока я об этом размышляю, он швыряет внутрь свой дипломат и запирает шкафчик. Зачем? Он же ещё до конца не переоделся. Через полминуты ему предстоит убрать в шкафчик одежду, которую он срывает впопыхах. Ещё раз, зачем запирать шкафчик, чтобы тут же снова отпирать? Боится, что кто-то умыкнёт дипломат, стоит ему отвернуться?
Речь не столько об осознанном анализе, сколько о моей
Эд через голову стягивает рубашку, обнажая торс. В хорошей физической форме, чуть худощав, ни татуировок, ни шрамов, ни других отличительных знаков. И, как мне видится снизу, высоченного роста. Снимает очки, открывает шкафчик, забрасывает туда очки и снова запирает. Натягивает футболку, потом всё те же длинные шорты, в которых подходил ко мне знакомиться, и некогда белые носки.
Его колени на уровне моих глаз. Без очков его лицо кажется каким-то беззащитным и ещё моложе, чем при первой встрече. На вид лет двадцать пять, не больше. Он подаётся к зеркалу, частично закрывая мне обзор. Вставляет контактные линзы. Отмаргивается. Любопытно, что за всё время своих метаний он ни разу не согнул колени. Пружинит у него только верхняя половина, завязывает ли он шнурки или вставляет линзы. А значит, несмотря на высокий рост, ему может быть непросто дотягиваться до низко летящего волана. Он ещё раз отпирает шкафчик, запихивает внутрь костюм, рубашку и туфли, захлопывает и запирает дверцу, пару секунд разглядывает лежащий на ладони ключ, потом, пожав плечами, снимает ленточку, с помощью рычажка открывает ногой урну и выбрасывает её туда, а ключ суёт в правый карман шортов.
— Ну что, всё? — спрашивает он меня, как будто это я, а не он затягивал время.
Мы идём на корт. Эд шагает впереди, размахивая ракеткой и продолжая тихо кипеть, то ли по поводу водителя грузовика, ненавидящего велосипедистов, то ли из-за своего безмозглого начальства, а может, существует ещё какой-то, пока мне неведомый раздражитель. Путь ему хорошо знаком. Готов поклясться, что он тайно тренировался — например, всё время, что мы не виделись, не исключено. Моя профессия требует умения ладить даже с теми, кому в обычной жизни я бы руки не подал. Но сей молодой человек испытывает моё терпение, и на корте я положу этому конец.
В тот день мы сыграли семь ожесточённых партий. Не припомню другого случая, включая игры за чемпионство, чтобы я так выкладывался или так жаждал поставить на место своего оппонента. Я выиграл четыре партии, но едва-едва. Он был хорош, но, по счастью, нестабилен, что дало мне маленькое преимущество. Несмотря на молодость, он был в превосходной форме, к тому же на голову выше меня. Но концентрация, слава богу, его порой подводила. За десять очков он мог бороться отчаянно — наседал, бил смэши, шёл к сетке, давал свечки и укороченные, отбегал назад, срезал самые неожиданные углы, так что я за ним едва поспевал. А в следующих трёх-четырёх розыгрышах вдруг выключался, как будто победа ему до лампочки. Затем снова оживал, но было уже поздно.
За всё это время мы не произнесли ни слова, кроме объявления счёта (эту обязанность он с самого начала взял на себя и исправно выполнял) да эпизодического «чёрт!» после очередного промаха. К решающему моменту вокруг собралось около дюжины зрителей, которые проводили нас дружными аплодисментами. Да, он оказался тяжеловат на ноги. И да, он судорожно, в последний миг дотягивался до низко летящего волана, несмотря на свой высокий рост.
Но, должен признаться, он играл и проигрывал с неожиданным достоинством, не оспорил ни одного случая, когда волан падал на самой линии, не требовал переигровки, что в нашем Атлетическом клубе, да и во всех других, большая редкость. А когда матч закончился, он даже расплылся — это была первая улыбка, которую я увидел… огорчённая, но абсолютно искренняя, неожиданная и оттого ещё более симпатичная.
— Отличная игра, Нат, лучшая на моей памяти, ага, — искренне заверяет он меня, тряся мою руку. — Как насчёт заправиться? За мой счёт.
Заправиться? Вот что значит — давно не был в Англии. В смысле?.. В голове промелькнула абсурдная мысль, что сейчас он мне предложит нюхнуть кокаина, припрятанного в коричневом дипломате. Лишь потом соображаю, что он просто зовёт меня цивилизованно пропустить по рюмочке в баре. Спасибо, Эд, отвечаю, но не сегодня, увы, у меня дела, и это чистая правда: поздним вечером у меня ещё одно совещание, с последней агентшей Джайлса по кличке Звёздная, жуткой бабой, вот кому я бы точно не стал доверять, но Джайлс уверен, что она под контролем.
— А как насчёт матча-реванша на следующей неделе? — поджимает меня Эд, что, видимо, в его стиле. — Если придётся отменить, не страшно. Я бронирую. Вы готовы?
Я так же честно отвечаю, что неделя мне предстоит немного напряжённая, так что посмотрим. И в любом случае бронь корта за мной. Моя ответка. Далее следует всё та же забавная тряска вместо обычного рукопожатия. Напоследок я вижу, как он в своих прищепках на брюках снимает цепь, которой прикован его допотопный велосипед. Кто-то делает ему замечание, мол, ваш велосипед мешает прохожим, на что следует отповедь: да пошли вы.
Мне и впрямь пришлось эсэмэской отменить следующий понедельник из-за «Розового бутона», который после неохотного согласия Флоренс смягчить своё моральное негодование и моего незаметного лоббирования постепенно обретал почву под ногами. Эд предложил среду, и пришлось ему объяснять, что у меня вся неделя без продыху. Но и следующий понедельник, поскольку мы находились в подвешенном состоянии, мне пришлось отменять с извинениями, как и всю неделю. Было неприятно, что я его вожу за нос, но всякий раз меня успокаивал вежливый ответ: «Без проблем». И вот уже третья пятница, а я по-прежнему не понимаю, получится ли у меня в следующий понедельник и дальше.
Рабочий день закончился. Дежурная смена уходит на выходные, и только юный Илья готов остаться. Ему нужны деньги. Звонят из Конторы. Это Дом. У меня сильное желание не брать трубку, но потом решаю смилостивиться.
— У меня для тебя неплохие новости, Нат, — говорит он деловым тоном. — Некая дама по имени Розовый Бутон добилась расположения нашего Русского отдела. Они переслали наше предложение в Директорат, от которого теперь ждём окончательной отмашки. Хороших тебе выходных. Ты их заслужил, я считаю.
Поделиться книгой: