Агент на передовой

— Нат. — В голосе звучит нотка обиды.

— Что, Дом?

— Я правда считаю, для тебя это было бы по-настоящему яркой вспышкой.

— Это ещё почему, Дом?

— Господи! Я тебе предлагаю золотую возможность своими руками реорганизовать внешнее русское отделение, которое слишком долго находилось в тени. С твоим опытом ты это сделаешь за какие-нибудь полгода. Вот оно, творчество, оперативный простор и твой конёк. Чего ещё можно желать в такой период жизни?

— Что-то я тебя не понимаю, Дом.

— Не понимаешь?

— Нет.

— Хочешь сказать, тебя не ввели в курс дела?

— Они сказали, чтобы я пришёл поговорить с тобой. Я пришёл. Вот, собственно, и всё.

— То есть ты не в курсе? О господи. Иногда я себя спрашиваю, каким местом они там думают, в отделе кадров. Ты говорил с Мойрой?

— Может, она посчитала, что будет лучше, если я это услышу от тебя, Дом. Ты, кажется, что-то сказал про внешнее русское отделение, которое слишком долго находилось в тени. Если речь идёт о Гавани, то это не внешнее отделение, а мёртвая подстанция под эгидой Лондонского управления, мусорная свалка для перемещённых дезертиров, которым уже грош цена, и средней руки информаторов, покатившихся по наклонной плоскости. Казначейство вроде как собиралось его ликвидировать, да, видно, запамятовало. И вот это ты мне всерьёз предлагаешь?

— Гавань — далеко не свалка, Нат. По моим меркам. Да, там найдётся пара служак, из которых песок сыплется, согласен. И есть источники, которые пока себя не реализовали. Но есть и первоклассный материал для того, кто знает, где искать. И очень даже возможно, — словно вдруг вспомнил, — сделать себе имя в Гавани и заслужить повышение в Русский отдел.

— А сам ты, случайно, не рассматриваешь такую перспективу, Дом? — спрашиваю я.

— Какую, старина?

— Карьерный рост в Русский отдел. За счёт Гавани.

Он хмурится и неодобрительно надувает губы.

Я вижу его насквозь. Должность в Русском отделе — желательно во главе оного — мечта его жизни. Но не потому, что он знает эту область, обладает опытом или говорит по-русски. Ни первого, ни второго, ни третьего. Обычный городской парень без всяких лингвистических способностей, вскочил в уходящий поезд, а зачем его вообще взяли, он и сам, я думаю, не понимает.

— Ежели, Дом, ты всерьёз об этом подумываешь, то я готов совершить такое путешествие с тобой за компанию, коли не возражаешь. — Я его поддавливаю, то ли игриво, с издёвочкой, то ли сердито, сам не знаю. — А может, ты собираешься отодрать наклеечки с моих отчётов и присобачить их на свой собственный, как ты это сделал в Будапеште? Просто спрашиваю.

Он обдумывает мои слова, то есть сначала разглядывает меня поверх сложенных домиком пальцев, потом устремляет взор куда-то мимо и снова переводит на меня, словно желая убедиться, что я ещё здесь.

— Вот моё предложение, Нат, в качестве главы Лондонского управления. Хочешь — соглашайся, не хочешь — не надо. Я официально предлагаю тебе занять место Джайлса Уокфорда в качестве главы подстанции Гавань. Пока я являюсь твоим временным начальником, ты находишься в моём распоряжении. К тебе переходят агенты Джайлса и все подотчётные средства. А также представительские расходы или что там от них осталось. Я бы тебе советовал хвататься обеими руками, а отпуск продолжить как-нибудь в другой раз. Что скажешь?

— Не получается, Дом.

— Это ещё почему?

— Я должен переговорить с Прю.

— И когда ты с ней переговоришь?

— Наша дочь Стефани скоро отмечает своё девятнадцатилетие. Я обещал свозить её и Прю на недельку покататься на горных лыжах, прежде чем она вернётся в Бристольский университет.

Он подаётся вперёд и с театральной озабоченностью заглядывает в настенный календарь:

— Когда, говоришь?

— У неё начинается второй семестр.

— Я спрашиваю, когда вы уезжаете на каникулы?

— Суббота, пять утра, со станции «Станстед», если ты хочешь к нам присоединиться.

— Предположим, вы с Прю переговорите и придёте к положительному решению. А я попробую удержать Джайлса на месте ещё на недельку, если, конечно, он не пожелает упорхнуть раньше времени. Ты будешь доволен или нет?

Хороший вопрос. Буду ли я доволен? Я остаюсь в Конторе, работаю с прицелом на Россию, пусть даже питаюсь объедками с его стола.

А вот будет ли довольна Прю?

* * *

Сегодняшняя Прю — это уже не та преданная жена «конторщика» двадцатилетней давности. Хотя по-прежнему бескорыстная и прямая. Такая же весёлая, когда позволяет себе расслабиться. И готовая служить на благо миру, но только не секретной службе. Отличный адвокат среднего ранга. А когда-то она прошла курсы противодействия средствам наблюдения, аварийной сигнализации и использования конспиративных почтовых ящиков для передачи спецматериалов, а также сопровождала меня в Москву. В течение четырнадцати напряжённых месяцев мы вместе боролись с постоянным стрессом, зная, что наши самые интимные разговоры прослушиваются, просматриваются и анализируются на предмет проявлений человеческой слабости или несоблюдения правил безопасности. Под чутким руководством главы отдела — того самого Брина Джордана, которого спешно призвали на заседания обеспокоенного конклава наших партнёров-разведчиков в Вашингтоне, — она исполняла свою роль в срежиссированных сценках из супружеской жизни, призванных обмануть вражеских перехватчиков.

Но во время нашего второго пребывания в Москве Прю забеременела, а с этим пришло резкое разочарование в Конторе. Всю жизнь заниматься обманом… у неё пропало такое желание, если оно вообще когда-то было. А ещё она не желала, чтобы ребёнок родился на чужой земле. И мы вернулись в Англию. Может, после родов передумает, сказал я себе. Но я плохо знал свою жену. В день, когда родилась Стефани, отец Прю умер от инфаркта. Благодаря его завещанию она тут же выкупила викторианский дом в Баттерси с большим садом и яблоней. Знак был дан более чем красноречивый: «Теперь я живу здесь!» Наша дочь Стеф, как мы её вскоре окрестили, не станет дипломатическим ребёнком, каких мы много видим вокруг — брошенных на нянек, таскаемых за родителями из страны в страну, перебрасываемых из одной школы в другую. Она займёт своё законное место в обществе и будет ходить исключительно в государственную школу, никаких тебе частных заведений или пансионов.

И чем же теперь займётся Прю? Продолжит то, что бросила. Станет юристом по защите прав человека, защитницей угнетённых. Но её решение не означало внезапного разрыва. Она разделяла мою любовь к королеве, родной стране и родной службе. Я разделял её любовь к закону и справедливости. Она отдала Конторе что могла, больше не просите. С первых дней нашего брака она была не из тех жён, которые рвутся на рождественскую вечеринку у шефа, или на похороны высокопоставленного коллеги, или на званый вечер для младших сотрудников и их семей. Что до меня, то я никогда не чувствовал себя своим на посиделках с её коллегами радикальных взглядов.

Но разве мы могли предвидеть, что посткоммунистическая Россия снова, вопреки всем надеждам и ожиданиям, станет недвусмысленной угрозой либеральной демократии во всём мире, а значит, командировки будут следовать одна за другой и я, муж и отец, буду всё своё время проводить вне дома?

Но сейчас-то моряк вернулся домой, как любезно выразился Дом. Последние годы стали для нас обоих, а для Прю в особенности, серьёзным испытанием, и у неё были все основания рассчитывать на то, что я осел на суше навсегда и начну новую жизнь в «реальном мире», как она повторяла, пожалуй, слишком часто. Мой бывший коллега открыл в Бирмингеме клуб путешествий для детей с физическими недостатками и божился, что никогда ещё не был так счастлив. Не говорил ли я раньше, что сам о чём-то таком подумываю?

Глава 4

В оставшиеся дни перед нашим предрассветным отъездом из Станстеда я ради сохранения семейной гармонии изображал, что обдумываю, согласиться ли на эту тоску смертную, которую мне предлагает Контора, или поставить жирную точку, о чём давно говорила Прю. Она терпеливо ждала. А Стеф заявила, что ей без разницы. В её глазах я среднестатистический бюрократ без шансов чего-то добиться, какие бы усилия ни прилагал. Она меня любила, но немного свысока.

— Давай, браток, смотреть правде в лицо. Они ведь не пошлют нас в Пекин, где ты будешь послом, и не дадут тебе рыцарского звания, правда? — весело обратилась она ко мне во время обсуждения этой темы за ужином. Я, как всегда, стойко принял удар. Дипломат за границей — это, по крайней мере, статус. А возвращаясь на родину, я превращаюсь в серую массу.

Лишь на второй вечер, уже в горах, пока Стеф развлекалась с итальянскими подростками из нашей гостиницы, а мы с Прю тихо наслаждались сырным фондю и парой рюмашек кирша в «Марселе», мною овладело непреодолимое желание раскрыть перед женой карты по поводу поступившего от Конторы предложения — по-настоящему открыться, а не ходить вокруг да около, как я собирался, не сочинять очередную легенду, а рассказать ей всё как есть. После всего, что Прю со мной испытала за столько лет, она заслужила хотя бы этого. По её молчаливой отрешённости нетрудно было догадаться, что она уже поняла, насколько я далёк от того, чтобы открыть клуб для детишек-инвалидов, мечтающих о путешествиях.

— Это одна из тех захиревших подстанций, которые почивали на лаврах славных дней холодной войны и с тех пор палец о палец не ударили, — начинаю я мрачно. — Такой мультяшный Микки-Маус, которого от мейнстрима отделяют десятки световых лет, и мне предстоит либо поставить его на ноги, либо поскорей проводить на кладбище.

В тех редких случаях, когда мы с Прю заводим разговор о Конторе, трудно понять, плыву я по течению или против. Поэтому стараюсь опробовать оба варианта.

— Мне казалось, ты всегда говорил, что не стремишься быть начальником, — мягко возражает она. — Ты предпочитал оставаться на вторых ролях, вместо того чтобы бить баклуши и командовать.

— Я бы не сказал, Прю, что это кресло начальника, — заверяю её осторожно. — Я так и останусь на вторых ролях.

— Тогда в чём проблема? — Её лицо светлеет. — Брин будет держать тебя на плаву. Ты же всегда восхищался Брином. Мы оба. — Она великодушно забывает на время о своих предубеждениях.

Мы обмениваемся ностальгическими улыбочками, вспоминая наш короткий шпионский медовый месяц в Москве под его бдительным присмотром и чутким руководством.

— Вообще-то Брин не будет моим непосредственным начальником, Прю. Теперь он всероссийский царь. Вставной номер вроде Гавани — это не его уровень.

— И кто же тогда тот счастливчик, который будет отдавать тебе приказы? — интересуется она.

Это уже выходит за пределы моих чистосердечных признаний. Для неё Дом — запретная тема. Она познакомилась с ним, когда приезжала ко мне вместе со Стеф в Будапешт с коротким визитом, и ей хватило одного взгляда на его потерянную жену и детей, чтобы всё про него понять.

— Официально меня будет курировать так называемое Лондонское управление, — объясняю я. — А в реальности, если возникнет что-то серьёзное, лестница приведёт к Брину. Это продлится, только пока я им нужен, Прю. Ни днём больше, — говорю как бы в утешение, но кого я утешаю — её или себя, — не очень понятно.

Она подцепляет вилочкой фондю, пригубливает винцо, потом добавляет кирша и, таким образом укрепившись, протягивает обе руки и берёт в них мои. Догадалась о Доме? Проинтуичила? Она могла бы податься в экстрасенсы. Её прозрения иногда меня пугают.

— Вот что я тебе скажу, Нат, — следует после небольшого раздумья. — Мне кажется, это твоё право — поступай так, как ты считаешь нужным, и гори они всё огнём. То же самое я говорю и себе. На этот раз мой черёд оплачивать счёт, целиком. Вот она, моя беззастенчивая честность. — Эта наша шутка никогда не устаревает.

Позже, уже в постели, на той же счастливой ноте я благодарю её за великодушие, которое она проявляла все эти годы, а она произносит в ответ всякие тёплые слова в мой адрес, пока Стеф отбивает каблуки на танцах (хочется так думать), и тут я делюсь с ней мыслью, что сейчас самый подходящий момент открыть дочери глаза на то, чем занимается её отец… насколько это позволяет Контора. Пора ей уже всё узнать, говорю я, и лучше от меня, чем от кого-то другого. Я мог бы добавить, хотя этого не сделал, что после возвращения в родные пенаты меня всё сильнее раздражало её беспечное высокомерие и ещё подростковая привычка терпеть меня как неизбежное домашнее неудобство или, того хуже, плюхаться ко мне на колени, как к этакому старичку-ворчуну, обычно на глазах у своего очередного ухажёра. А ещё, если уж быть до конца честным, меня раздражало то, что, глядя на достижения Прю, видного юриста в области прав человека, Стеф считала меня неудачником.

Первая реакция матери-адвокатессы — настороженность. И как же я собираюсь открыть ей глаза? С учётом вероятных ограничений. Вообще, каковы они и кто их устанавливает? Контора или я сам? И как я буду отвечать на её вопросы, если они последуют? Об этом я уже подумал? И уверен ли я в том, что в какой-то момент меня не занесёт? Мы оба хорошо знали, насколько непредсказуемы реакции Стеф и что мы с ней легко заводимся. Прецедентов не счесть. Ну и так далее.

Как всегда, предостережения Прю были на редкость здравыми и обоснованными. Подростковый период у Стеф проходил кошмарно, о чём мне даже не надо было напоминать. Мальчики, наркотики, отчаянные перепалки — вроде бы обычные в этом возрасте проблемы, но она превратила их в своего рода искусство. Пока я курсировал между заграничными разведотделами, Прю тратила всё свободное время на увещевания учителей и администрации, посещала родительские собрания, штудировала научные книги и газетные статьи, спрашивала совета у разных служб в интернете, как усмирить одержимую дочь, и во всём, естественно, винила себя.

Я делал всё от меня зависящее, чтобы разделить эту ношу: прилетал домой на выходные, участвовал в тайных совещаниях с психиатрами, психологами и прочими «ами». Все они сходились на том, что Стеф обладает повышенным интеллектом — кто бы сомневался, — умирает от скуки среди сверстников, отвергает дисциплину как экзистенциальную угрозу и считает учителей невыносимо занудными. Ей нужен вызов, интеллектуальное окружение, отвечающее её запросам… Вывод, по-моему, до смешного очевидный, но только не для Прю, которая, в отличие от меня, излишне доверяет мнению экспертов.

Но вот наконец Стеф получила достойное интеллектуальное окружение в Бристольском университете, факультет математики и философии. Впереди у неё второй семестр.

— Что ж, расскажи ей.

— А тебе, дорогая, не кажется, что у тебя это лучше получится? — предлагаю я Прю, семейному оракулу, поддавшись минутной слабости.

— Нет, дорогой. Раз уж ты принял решение, лучше ей это услышать от тебя. Только помни, что ты легко срываешься. И пожалуйста, без самоунижения. Её это выводит из себя.

* * *

Внимательно изучив возможные локации (примерно так же я оцениваю риски сближения с потенциальным источником информации), я решил, что идеальным и самым естественным местом будет нечасто используемый горнолыжный подъёмник для слаломистов на северном склоне неподалёку от деревушки Гран-Террен. Подъёмник старого образца — наземный, с Т-образной перекладиной. Едешь рядышком, встречаться взглядами необязательно, никто тебя не услышит — слева сосновая роща, справа крутой склон прямо до равнины. Потом крутой спуск к началу подъёмника (он тут один) — быстро, с темы соскочить не успеваешь. Плюс наверху обязательная отсечка, так что все вопросы уже на следующем подъёме.

Сверкающее зимнее утро, идеальный снежный покров. Прю, сославшись на несуществующие проблемы с животом, устроила себе шопинг. Стеф всю ночь прогуляла с молодыми итальянцами, но, похоже, силы ещё остались, и она рада провести время с родным папочкой. Понятно, что, углубляясь в детали своего тёмного прошлого, я не могу выходить за рамки того, что никогда не был настоящим дипломатом, а только делал вид, вот почему мне не светили рыцарское звание и должность посла в Пекине, и теперь, когда я дома, пусть наконец с этим от меня отстанет, а то уже действует мне на нервы.

Я бы хотел ей рассказать, почему не позвонил в день её четырнадцатилетия, так как знаю, что осталась заноза. Я бы хотел ей объяснить, что сидел на эстонско-русской границе в сугробе и молился, чтобы мой агент сумел проскочить мимо погранцов, спрятавшись под дровами. Я бы хотел ей описать, что мы с её матерью испытывали в нашем посольстве в Москве под неусыпным наблюдением Конторы. Десять дней могло уйти только на то, чтобы бросить в потайной почтовый ящик секретную информацию или, наоборот, забрать её оттуда; один неверный шаг — и твоего агента, скорее всего, ждёт мучительная смерть. Но Прю твёрдо сказала, что московский тур — это часть её личной жизни, к которой она не желает возвращаться, и со свойственной ей прямотой добавила:

— И вряд ли ей так уж необходимо знать о том, что мы трахались перед скрытыми русскими камерами, дорогой.

Это когда мы наслаждались вновь обретённой половой жизнью.

* * *

Мы со Стеф хватаемся за перекладину — и поехали. Первый раз поднимаясь на вершину, мы болтаем о моём возвращении домой и о том, как плохо я знаю собственную страну, которой прослужил полжизни, так что, как ты понимаешь, Стеф, мне ещё о многом предстоит узнать и ко многому привыкнуть.

— То есть больше никакой шикарной выпивки из дьюти-фри, когда мы приезжаем к тебе в гости! — взвывает она, и папа с дочкой смеются от души.

Но вот мы отцепились и помчались вниз по трассе, Стеф впереди. Задан отличный мягкий старт для предстоящего разговора.

«Служить своей стране почётно в любом качестве, дорогой, — звучат в ушах слова Прю. — У нас с тобой могут быть разные взгляды на патриотизм, а для Стеф это проклятие человечества, уступающее только религии. И постарайся не шутить. Юмор в серьёзные моменты — ей в этом видится уход от разговора».

Мы ухватились за перекладину и снова едем наверх. Итак. Без шуток, без самоунижения, без извинений. Короткий отчёт, который мы набросали вместе с Прю, без всяких отступлений. Глядя прямо перед собой, я беру серьёзный, но не напыщенный тон:

— Стеф, мы с твоей матерью считаем: пришло время, чтобы ты кое-что про меня узнала.

— Я незаконнорождённая, — с готовностью подхватывает она.

— Нет. Я — шпион.

Она тоже глядит перед собой. Не так хотел я начать. Ладно. Я рассказываю по намеченному сценарию, она слушает. Без визуального контакта, а значит, без давления. Коротко, спокойно. Ну вот, Стеф, теперь ты всё знаешь. Мою жизнь сопровождала вынужденная ложь. Это всё, о чём мне позволено тебе рассказать. Я могу казаться неудачником, но на своей службе я добился определённого статуса. Она молчит. Достигнув вершины, мы слезаем. И снова спускаемся по склону. Она ездит быстрее, ну или ей нравится так думать, и я позволяю ей обогнать меня. Внизу у подъёмника мы встречаемся.

Мы стоим в очереди, Стеф в мою сторону не смотрит, но меня это не беспокоит. Она живёт в своём мире. Теперь она знает, что я тоже живу в своём мире, и это не какая-то там живодёрня для низколетящих пташек Форин-офиса. Стеф стоит впереди меня, поэтому хватает перекладину первой. Когда мы трогаемся, она спрашивает будничным тоном, приходилось ли мне кого-то убивать. Хмыкнув, я отвечаю: конечно нет, слава богу, и это чистая правда. Другие убивали, пускай опосредованно, но не я. Ни косвенно, ни чужими руками, ни, как выражаются в Конторе, за отрицаемым авторством.

— Никого не убивал. А преступление рангом пониже? — спрашивает она всё так же непринуждённо.

— Преступление рангом пониже… Я уговаривал ребят сделать то, чего без моих уговоров они бы не сделали.

— Что-то нехорошее?

— Как посмотреть. В зависимости от того, по какую сторону баррикады ты находишься.

— Например?

— Для начала — предать свою страну.

— И ты их уговаривал?

— Да. Если они сами себя уже не уговорили.

— Только ребят или ребят женского пола тоже? — Вопрос с виду легкомысленный, если не знать серьёзной позиции Стеф по феминизму.

— В основном мужчин. В подавляющем большинстве, — заверяю я её.

Мы снова на вершине. Отцепляемся и катимся вниз, Стеф по-прежнему впереди. И опять встречаемся внизу у подъёмника. Очереди нет. До сих пор перед подъёмом она поднимала защитные очки на лоб. На этот раз нет. Они всё отражают.

— И как же ты их уговаривал? — задаёт она вопрос, как только мы отъезжаем.

— Щипцами пальцы не выкручивал, — отвечаю я, тем самым совершая большую ошибку. Юмор в серьёзные моменты — ей в этом видится уход от разговора.

— И всё-таки? — настаивает она. Дались ей эти способы убеждения.

— Стеф, кто-то это делает ради денег, кто-то от ненависти или из-за непомерного тщеславия. А есть и просто идеалисты, которым не всучишь деньги даже насильно.

— И о каких же идеалах мы говорим, папа? — из-за поблёскивающих очков. Впервые за долгое время она назвала меня «папой». А ещё я отмечаю, что она не чертыхается — в случае Стеф это такой красный сигнал светофора.

— Ну, например, кому-то Англия представляется родоначальницей демократии. Или они без памяти влюблены в нашу дорогую королеву. Для нас эта Англия, возможно, уже не существует, если вообще существовала, но они считают иначе, вот ты им и подыгрываешь.

— А по-твоему, она существует?

— С оговорками.