Агент на передовой

Она улыбается, а следом за ней и остальные — с лёгкой грустью раздвинутые уголки рта… своего рода одобрительный сигнал, который позволяет себе Контора.

Бойкий на язык даже под давлением. Хорошая внутренняя агрессия. Рекомендован.

* * *

В том же месяце, когда я прошёл базовый тренинг по овладению разными тайными искусствами, мне посчастливилось познакомиться с Прюденс, моей будущей женой. Наша первая встреча не выглядела многообещающей. После смерти отца из семейного шкафа вывалилась целая куча скелетов. Сводные братья и сёстры, о которых я раньше слыхом не слыхивал, заявили свои права на нашу собственность, уже четырнадцать лет оспариваемую в судах и начисто разворованную шотландскими попечителями. Тогда приятель мне порекомендовал лондонскую адвокатскую фирму. Пять минут послушав мои стенания, совладелец фирмы позвонил в колокольчик.

— Один из наших лучших молодых адвокатов, — заверил он меня.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла женщина моего возраста. Она была в суровом чёрном брючном костюме, какие предпочитают дамы её профессии, учительских очках и чёрных армейских ботинках миниатюрного размера. Мы обменялись рукопожатием. Она на меня даже толком не взглянула. Под цокот тяжёлых ботинок я проследовал за ней в каморку. На двери с матированным стеклом красовалась табличка: «Мисс П. Стоунвей, бакалавр юридических наук».

Мы садимся друг против друга, она с суровым видом убирает за уши свои каштановые локоны и достаёт из выдвижного ящика жёлтый линованный блокнот.

— Ваша профессия?

— Состою на дипломатической службе её величества, — отвечаю я и почему-то краснею.

А дальше лучше всего помню её прямую спину, решительный подбородок и луч света, играющий на волосках у неё на щеке, пока я излагаю одну за другой грязные подробности нашей семейной саги.

— Я могу вас называть Натом? — спрашивает она меня в конце нашего первого разговора.

— Да, можете.

— Меня все называют Прю, — признаётся она и назначает дату следующей встречи через две недели, на которой таким же бесстрастным тоном рассказывает о результатах своих изысканий.

— Чтобы вы понимали, Нат: даже если завтра всё недвижимое имущество вашего покойного отца окажется в ваших руках, вам этого не хватит даже на то, чтобы оплатить расходы нашей фирмы, не говоря уже о том, чтобы урегулировать проблемы с вашими истцами. Но! — продолжает она, опережая мои заверения, что больше я её не побеспокою. — В уставе нашей фирмы есть пункт о ведении важных дел малообеспеченных клиентов на бесплатной основе. И я рада сообщить, что ваше дело попало в эту категорию.

Она назначает мне следующую беседу через неделю, однако я вынужден эту встречу отложить. Я должен внедрить латвийского агента на станцию радиоконтроля Красной армии в Белоруссии. По возвращении на родные берега я звоню Прю и приглашаю её на ужин, на что получаю короткую отповедь: отношения нашей фирмы с клиентом строятся исключительно на деловой основе. Однако она счастлива мне сообщить, что в результате их действий все претензии ко мне сняты. Я рассыпаюсь в благодарностях и спрашиваю, не открывает ли это дорогу для нашего совместного ужина. Ответ положительный.

Мы встречаемся в «Бианки». Она в летнем платье с большим вырезом, волосы распущены, и все в ресторане, мужчины и женщины, не спускают с неё глаз. Я быстро смекаю, что мой обычный трёп не прокатывает. Мы только приступили к главному блюду, а мне уже прочитана целая лекция о разрыве между законом и справедливостью. Когда приносят счёт, она берёт его в руки, подсчитывает свою половину до последнего пенни, добавляет десять процентов чаевых и расплачивается со мной наличными. Я заявляю с напускным возмущением, что ещё никогда не сталкивался с такой беззастенчивой честностью, и она от смеха чуть не падает со стула.

Спустя шесть месяцев, получив предварительное одобрение начальства, я спрашиваю её, готова ли она выйти замуж за шпиона. И получаю согласие. Теперь черёд моей Конторы пригласить её на ужин. Через две недели она мне сообщает, что решила приостановить свою юридическую карьеру и пройти спецподготовку для супруг с последующим размещением во враждебном окружении. Я должен знать, что она приняла это решение по убеждению, а не из любви ко мне. После серьёзных колебаний победило чувство долга перед страной.

Спецподготовку она проходит с отличием. И через неделю я получаю назначение на должность второго секретаря (по торговым вопросам) британского посольства в Москве, куда еду вместе с супругой. Забегая вперёд, скажу, что Москва осталась нашим единственным совместным проектом. Но вовсе не потому, что Прю как-либо недостойно себя проявила. О причинах я ещё скажу.

Больше двух десятилетий, сначала вместе с Прю, а потом один, я служил моей королеве под дипломатическим или консульским прикрытием в Москве, Праге, Бухаресте, Будапеште, Тбилиси, Триесте, Хельсинки и совсем недавно в Таллине, рекрутируя секретных агентов всех мастей и координируя их работу. Меня никогда не приглашали в высокие кабинеты, где принимаются решения, и слава богу. Куратор по природе своей человек вольный. Он может получать приказы из Лондона, но в поле он хозяин судьбы как подчинённых ему агентов, так и своей собственной. И когда активная карьера шпиона-путешественника заканчивается (то есть ему под пятьдесят, перебирать бумажки он не любит и всю жизнь проработал дипломатом средней руки без соответствующего диплома), рассчитывать ему особенно не на что.

* * *

Скоро Рождество. Пришёл день моей расплаты. В катакомбах штаб-квартиры Конторы, что рядом с Темзой, меня сопровождают в душную комнатку, где встречает улыбающаяся умная женщина неопределённого возраста. Это Мойра из отдела кадров. В этих Мойрах есть что-то от инопланетян. Они знают о тебе больше, чем ты сам, но никогда не открывают подробностей и не говорят о своём к этому отношении.

— Ваша Прю. — Мойра вперивает в меня проницательный взгляд. — Как она пережила недавнее слияние её юридической конторы с другой фирмой? Её это наверняка огорчило.

— Спасибо, Мойра, но её это нисколько не огорчило, и мои поздравления в связи с проделанной домашней работой. Ничего другого я от вас не ждал.

— Она в порядке? И вы тоже? — В её голосе звучит нотка озабоченности, которую я предпочитаю проигнорировать. — После вашего благополучного возвращения.

— Всё отлично, Мойра. Счастливое воссоединение. Спасибо.

А теперь, пожалуйста, зачитай мой смертный приговор и давай с этим покончим. Но у Мойры свои методы. Следующая в её списке моя дочь Стефани.

— А с болезнями роста покончено? Она нормально учится в университете?

— Спасибо, Мойра. Никаких проблем. Преподаватели от неё в восторге.

А про себя думаю: когда уже ты мне скажешь, что выбрала этот четверг, поскольку пятницу никто не любит, чтобы устроить мне прощальную вечеринку? Как насчёт стаканчика холодного кофе дальше по коридору, в отделе по трудоустройству демобилизованных, где мне предложат потрясающую вакансию в военной индустрии, или контрактной фирме, или ещё в каких-то специальных местах для бывших шпионов вроде Национального фонда, Автомобильной ассоциации или частной школы, ищущей помощника казначея? Вот почему она застаёт меня врасплох, когда радостно объявляет:

— Между прочим, Нат, у нас для вас есть одна работёнка, если, конечно, вы готовы.

Готов? Мойра, да я к ней готов, как никто. Вот только с большими оговорками, поскольку, кажется, я знаю, что ты мне собираешься предложить, и мои подозрения перерастают в уверенность после её детской затравки насчёт очередной русской угрозы:

— Нат, надо ли мне вам говорить о том, как нас уже достал московский Центр в Лондоне и везде, где только можно?

Нет, Мойра, не надо. Об этом я рассказываю Конторе уже много лет подряд.

— Они стали вреднее, наглее и назойливее, чем когда-либо. Вы согласны с такой оценкой?

Да, Мойра, согласен. Прочитай мой отчёт о поездке в солнечную Эстонию.

— А после того как мы дали поджопника целой своре их легальных шпионов, — речь, как в моём случае, идёт о дипломатическом прикрытии, — они нас забросали нелегалами, — с негодованием продолжает она, — а это, я думаю, вы со мной согласитесь, особенно мерзкие типы, и их чрезвычайно трудно вывести на чистую воду. У вас есть вопросы?

Почему бы не спросить. Я ничего не теряю.

— Пока мы не развили эту тему, Мойра.

— Да?

— Я вдруг подумал, не найдётся ли мне местечко в Русском отделе. Мы с вами знаем, что они полностью укомплектованы крепкой молодёжью, занимающейся рутиной. А как насчёт опытного пожарника, проверенного русскоговорящего вроде меня, готового по мановению руки рвануть в любую точку и проверить на зуб любого потенциального русского перебежчика или агента, если таковой явится в отделение, где никто не знает ни слова по-русски?

Но Мойра уже мотает головой:

— Боюсь, что никаких шансов, Нат. Я поднимала этот вопрос с Брином. Он твёрдо стоит на своём.

В Конторе есть только один Брин, полное имя Брин Сайкс-Джордан, а для всех попросту Брин Джордан, пожизненный глава Русского отдела и некогда мой начальник в британском посольстве в Москве.

— И почему же никаких шансов? — не отстаю я.

— Вы отлично знаете почему. Средний возраст в Русском отделе, даже с учётом Брина, составляет тридцать три года. Большинство со степенью, мыслят по-новому, разбираются в компьютерах. При всех ваших достоинствах вы не вполне отвечаете этим критериям. Не так ли, Нат?

— А Брин, случайно, не здесь? — хватаюсь я за последнюю соломинку.

— Брин Джордан в данную минуту по уши занят в Вашингтоне, где он делает всё возможное, чтобы спасти наши отношения с трамповским разведывательным сообществом, поставленные под угрозу после Брексита, и его нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах, даже вам. Кстати, он вам передаёт самые тёплые приветы и своё сочувствие. Понятно?

— Понятно.

— Но, — лицо её оживляется, — есть одна вакансия, на которую вы можете отлично претендовать. Даже более чем.

Вот мы и приехали. Сейчас последует кошмарное предложение, которого я ждал с самого начала.

— Простите, Мойра, — вклиниваюсь я. — Если речь идёт об отделе полевой подготовки, то я вешаю плащ на гвоздь. Очень любезно с вашей стороны, спасибо за заботу и всё такое.

Похоже, я её обидел, и мне приходится приносить дополнительные извинения и выражать респект достойнейшим мужчинам и женщинам в этом отделе, однако спасибо, в смысле, спасибо, не надо — и тут её лицо неожиданно озаряет тёплая, чтобы не сказать сострадательная, улыбка.

— Вообще-то речь не идёт об отделе полевой подготовки, Нат. Хотя вы, не сомневаюсь, были бы там весьма полезны. С вами очень желает поговорить Дом. Или передать ему, что вы повесили плащ на гвоздь?

— Дом?

— Доминик Тренч, недавно назначенный главой Лондонского управления. Когда-то ваш начальник в Будапештском отделе. Он говорит, что ваши с ним чувства вспыхнули тогда как пожар. И снова вспыхнут, я уверена. Почему вы на меня так смотрите?

— Вы не шутите? Дом Тренч назначен главой Лондонского управления?

— Нат, неужели я стала бы вам лгать?

— Когда это произошло?

— Месяц назад. Пока вы затаились в своём Таллине и не читали наши выпуски новостей. Дом ждёт вас завтра ровно в десять. Согласуйте свой визит с Вив.

— Вив?

— Его помощницей.

— Разумеется.

Глава 3

— Нат! Отлично выглядишь! Моряк вернулся домой из дальнего плавания. В отличной форме, больше двадцати пяти не дашь! — Доминик Тренч вышел из-за директорского стола и трясёт мою ладонь обеими руками. — Вот он, результат занятий фитнесом. Прю в тонусе?

— Старается, Дом. А как Рэйчел?

— Отлично. Я счастливейший из мужчин. Ты должен с ней увидеться. Вместе с Прю. Устроим-ка мы ужин вчетвером. Вы будете от неё без ума.

Рэйчел. Первая среди равных, важная шишка в партии тори, вторая жена, недавно в браке.

— А как дети? — спрашиваю осторожно. От милейшей первой жены у него двое детей.

— Лучше не бывает. Сара учится на отлично в школе Южного Хэмпстеда. Впереди маячит Оксфорд.

— А Сэмми?

— Переходный возраст. Скоро из него выйдет и последует за старшей сестрой.

— Ну а Табби, если можно спросить? — Табита его первая жена. Когда он от неё ушёл, она была на грани нервного срыва.

— Держится достойно. Насколько мне известно, в её жизни никто не появился, но надежды не теряем.

Сдаётся мне, что такой Дом присутствует в жизни каждого человека: мужчина, именно мужчина, который отводит тебя в сторонку, объявляет своим лучшим другом, посвящает в свою личную жизнь, о которой ты предпочёл бы ничего не знать, спрашивает твоего совета и, не дождавшись ответа, клянётся именно так и поступить, а завтра пускает тебя под нож. Пять лет назад, в Будапеште, ему было под тридцать, и сейчас на вид столько же: этакий лощёный крупье, рубашка в полосочку, жёлтые подтяжки, больше впору парню помоложе, белые манжеты, золотые запонки и улыбочка на все случаи жизни. Всё та же раздражающая привычка: сложив перед собой пальцы умильным домиком, откинуться на спинку стула и одарить тебя рассудительной улыбкой.

* * *

— Мои поздравления, Дом, — говорю я, показывая на кресла для высокого начальства и керамический кофейный, столик для третьего уровня и выше.

— Спасибо, Нат. Ты очень любезен. Это застигло меня врасплох, но если зовут, надо идти. Кофе? Чай?

— Кофе, пожалуйста.

— Молоко? Сахар? Молоко соя, кстати.

— Без сои. Просто чёрный. Спасибо.

Почему не сказать «соевое»? Или «соя» — это такая модная версия? Он просовывает голову за дверь из рифлёного стекла, перебрасывается несколькими репликами с Вив и принимает прежнее положение.

— В Лондонском управлении всё по-старому? — интересуюсь я как бы между прочим, помня, как Брин Джордан однажды при мне назвал эту службу приютом для потерявшихся собак.

— Да, Нат. Всё по-старому.

— Значит, все базирующиеся в Лондоне отделения номинально находятся под твоим командованием.

— Не только в Лондоне. В Великобритании. За исключением Северной Ирландии. И при этом, что приятно, мы сохраняем свою автономность.

— Автономность только административную? Или оперативную тоже?

— В каком смысле, Нат? — Он хмурится, как будто я вышел за рамки приличия.

— Ты можешь как глава Лондонского управления проводить собственные операции?

— Тут границы размыты, Нат. На сегодняшний день любая операция, предложенная местным отделением, теоретически должна быть утверждена соответствующим региональным управлением. С чем я борюсь по сей день.

Он улыбается мне. Я улыбаюсь ему. Схватка началась. Мы синхронно отпиваем свой кофе без сои и ставим чашки на блюдца. Сейчас он со мной поделится ненужными подробностями своей интимной близости с новой женой? Или объяснит, почему я здесь? Нет, ещё не время. Для начала надо перетереть былое: наши общие агенты, я был их куратором, а он моим никчёмным начальником. Первым в его списке значится Полоний из «шекспировского круга». Несколько месяцев назад, будучи по делам в Лиссабоне, я навестил старика Полония в Алгарве, в его доме рядом с пустующим полем для гольфа. Дом, где каждое слово отзывается эхом, был приобретён для него Конторой по условиям выхода на пенсию.

— У него всё хорошо, Дом, — заверяю я от души. — Никаких проблем с новым именем. Уже отошёл после смерти жены. Я бы сказал, всё нормально.

— В твоих словах, Нат, слышится «но», — говорит он мне с упрёком.

— Вообще-то мы обещали ему британский паспорт, если ты помнишь, Дом. Похоже, в суете после твоего возвращения в Лондон об этом как-то подзабыли.

— Завтра же этим займусь. — В доказательство Дом делает себе пометку в блокноте.

— А ещё он немного расстроен тем, что его дочь не попала в Оксбридж.[2] Всё, что от нас требовалось, считает он, это маленький толчок, которого мы не сделали. Или ты не сделал. Так, во всяком случае, ему кажется.

Дом никогда не выглядит виноватым. Обычно он выбирает между «я оскорблён» и «я тут ни при чём». Сейчас останавливается на первом.

— Каждый университет принимает своё решение, Нат, — устало говорит он. — Многие думают, что они единое целое, но это не так. Люди ходят от одного к другому с протянутой рукой. Я прослежу. — Следует очередная пометка в блокноте.

Вторая в его списке Далила, колоритная венгерка, за семьдесят, член парламента, которая предпочла русскому рублю британский фунт ещё до его падения.

— Далила в отличной форме, Дом, просто в отличной. Узнав, что мне на смену пришла женщина, сочла это перебором. Пока, говорит, вы меня «вели», мне казалось, что любовь ждёт меня за углом.

Дом осклабился и передёрнул плечами, помня о её многочисленных любовниках, однако удержался от смеха. Глотнул ещё кофе. Поставил чашку на блюдце.