Агент на передовой

Глава 7

В пятницу, в десять утра, залитые солнцем и под птичьим присмотром, мы с Флоренс идём по набережной Темзы в посидеть за чашечкой кофе. Я приехал из Баттерси, а она, наверное, из Пимлико. В прошлом, когда я возвращался с очередной далёкой подстанции на переговоры или в домашний отпуск, меня порой смущало, что наш многобашенный Камелот с его почти бесшумными лифтами и по-больничному светлыми коридорами так откровенно торчит на виду у глазеющих с моста туристов.

Но не сегодня.

Через полчаса Флоренс презентует Лондонскому управлению первую за три года полномасштабную спецоперацию — под эгидой Гавани. На ней стильный брючный костюм и едва заметный макияж. Если она и испытывает мандраж, то внешне это никак не проявляется. Последние три недели мы, как ночные совы, сидя друг напротив друга за шатким столом на козлах в нашей оперативной комнате без окон, изучали городские карты, отчёты наружки, распечатки перехваченных телефонных разговоров и мейлов, а также признания Астры, разочарованной любовницы Орсона.

Именно Астра первой сообщила, что Орсон намерен использовать свой дуплекс на Парк-лейн, чтобы произвести впечатление на парочку владельцев частного банка в Никосии, имеющих словацкие корни и связанных с Москвой, и на их лондонского подельника. Оба отмывателя денег идентифицированы как члены одобренного Кремлём преступного синдиката со штаб-квартирой в Одессе. Узнав об их прибытии в Лондон, Орсон приказал проверить свой дуплекс на предмет электронной прослушки. Никаких жучков не нашли. Теперь внедренцам Перси Прайса предстояло исправить этот недочёт.

С отмашки временно отсутствующего директора Брина Джордана Русский отдел тоже предпринял кое-какие шаги в данном направлении. Один из его сотрудников, представившийся редактором новостей в «Дейли мейл» под началом Флоренс, и вышеупомянутый ночной портье ударили по рукам. Газовую компанию, обслуживающую дуплекс Орсона, заставили заявить об утечке. Команда взломщиков из трёх человек во главе с самодовольным Эриком под видом инженеров компании обследовала дом и сфотографировала замок на армированной стальной двери, ведущей в компьютерную. Британский производитель замков изготовил дубликат ключей и дал инструкцию, как подобрать цифровую комбинацию.

Дело за малым: операция «Розовый бутон» должна получить зелёный свет от воротил Главного управления, входящих в так называемый Директорат по оперативным вопросам.

* * *

Хотя наши с Флоренс отношения носят принципиально нетактильный характер — стараемся не коснуться руки, избегать любого физического контакта, — их тем не менее можно назвать близкими. Наши жизни, как выясняется, совпадали чаще, чем можно было бы предположить с учётом разницы в возрасте. Её отец, бывший дипломат, успешно отслужил два срока в британском посольстве в Москве, где с ним жили его жена и трое детей, старшая из которых Флоренс. Мы с Прю разминулись с ними всего на полгода.

Там она училась в международной школе, где и заключила в объятия русскую музу со всей юношеской страстью. В её жизни даже, как и в моей, была мадам Галина, вдова официально признанного поэта советских времён, проживавшая на даче-развалюхе в Переделкине, старом писательском посёлке. Флоренс ещё только готовилась к поступлению в английскую школу-пансион, а искатели талантов от Конторы уже положили на неё глаз. И когда она сдавала экзамены повышенного уровня, они послали своего русиста, чтобы тот проверил её знание языка. Она получила высший балл для иностранки. Ей только исполнилось девятнадцать, когда её завербовали.

В университете она училась уже под покровительством Конторы и часть каникул посвящала тренировочным заездам для начинающих: Белград, Петербург и, в недавнем прошлом, Таллин, где опять же мы могли бы пересечься, но она там находилась под видом студентки, изучающей лесное хозяйство, а я работал под дипломатическим прикрытием. Она, как и я, любила бегать: я в парке Баттерси, она, к моему удивлению, в Хемпстедской пустоши. Когда я ей заметил, что пустошь далековато от Пимлико, она тотчас мне ответила, что есть автобус, который везёт её от дома до места назначения. В свободную минутку я проверил, и точно: номер 24.

Что ещё я знал о ней? Ею руководит чувство всеобщей справедливости — самое время вспомнить Прю. Ей нравится острый привкус оперативной работы, и у неё есть к этому особый талант. Контора часто действует ей на нервы. Свою частную жизнь она оберегает, я бы даже сказал, держит на замке. Однажды вечером, после долгого трудового дня, я случайно заметил, что она сидит поникшая за своим столом, руки сжаты в кулаки, а по щекам текут слёзы. В своё время Стеф преподала мне суровый урок: никогда не спрашивай, что случилось, оставь человека в покое. Вот и здесь: я дал Флоренс побыть одной, не стал её ни о чём спрашивать, и причина тех слёз известна только ей.

И вот сегодня у неё нет других забот, кроме операции «Розовый бутон».

* * *

Мои воспоминания о том утреннем собрании конторской элиты немного похожи на сон. Ощущение несбывшегося и набор обрывочных впечатлений: конференц-зал на верхнем этаже со стеклянной, залитой солнцем крышей и медового цвета панельной обшивкой, умные, внимательные лица, обращённые к Флоренс и ко мне, сидящим плечом к плечу в конце длинного стола, на местах для просителей. Каждый человек в этом синклите мне знаком по прошлой жизни, и каждый на свой лад заслуживает уважения: Гита Марсден, моя бывшая начальница Румынского отдела в Триесте и первая цветная женщина, пробившаяся на самый верх; Перси Прайс, глава постоянно расширяющейся службы наружного наблюдения. Далее по списку Гай Браммел, осанистый, лукавый пятидесятипятилетний начальник отдела проверки русской агентуры, который временно замещает застрявшего Брина Джордана; Мэрион, высокий чин, присланный к нам родственной службой. А ещё две особо ценные коллеги Браммела — Бет (Северный Кавказ) и Лиззи (русскоговорящая Украина). И наконец, последний во всех смыслах Дом Тренч, глава Лондонского управления, который входит последним из опасения, что ему предложат не самое почётное место.

— Флоренс? — снисходительно произносит Гай Браммел со своего конца стола. — Давайте послушаем вашу презентацию, да?

И вот она уже не сидит рядом, а стоит в паре метров от меня в своём брючном костюме: Флоренс, моя талантливая, хоть и вспыльчивая стажёрка, проповедует старшим, а в это время наш юный Илья, скорчившись, как гном, в проекционной будке, с памяткой под рукой, ассистирует ей, показывая слайды.

Сегодня в её голосе не слышно пульсирующей страсти, никакого намёка на внутренний огонь, пожиравший её в последние месяцы, никаких слов об особом месте Орсона в её личном аду. Я её предупреждал о необходимости гасить эмоции и не засорять язык. Наш главный наблюдатель Перси Прайс, так сказать, строгий церковник и не сторонник англосаксонских крепких выражений. Как, подозреваю, и Гита, при всей её толерантности к нашим языческим повадкам.

И пока Флоренс держится плана. В её обвинительном приговоре Орсону нет ни негодования, ни выспренности, хотя она может продемонстрировать и то и другое на раз. Полное самообладание, как у моей Прю, чему я не раз был свидетелем, когда заглядывал на заседание суда минут на десять, чтобы получить удовольствие от того, как она со всей учтивостью рвёт на кусочки своего оппонента.

Для начала Флоренс знакомит нас с необъяснимыми богатствами Орсона: огромные офшоры, управляемые из Гернси и Лондона (откуда же ещё?), владения на Мадейре, в Майами, Церматте и на Чёрном море. Потом речь заходит о его странном присутствии на приёме в российском посольстве в Лондоне, устроенном для главных брекситёров, и о его пожертвовании, миллион фунтов стерлингов, в независимый фонд борьбы за выход из Евросоюза. Она описывает тайную встречу Орсона в Брюсселе с шестью русскими кибер-экспертами, которые подозреваются в широкомасштабных хакерских атаках на западные демократические форумы. Всё это излагается без намёка на эмоции.

И только когда она доходит до предложения установить прослушку в его дуплексе, хладнокровие её покидает. Слайд-шоу показывает нам десяток жучков, помеченных красными кружками. И тут её прерывает Мэрион:

— Послушайте, — голос её суров, — я не понимаю, почему вы предлагаете использовать спецсредства против несовершеннолетних детей.

Кажется, я впервые увидел онемевшую Флоренс. И как её непосредственный начальник спешу на выручку.

— Мэрион, видимо, имеет в виду нашу рекомендацию ставить прослушку во всех комнатах, вне зависимости от того, кто там проживает, — театрально шепчу я ей.

Но Мэрион так просто не сбить с толку.

— Я ставлю под сомнение этичность установки аудио- и видеоустройств в детской комнате. И в спальне няни, что мне кажется ещё более сомнительным. Или мы должны исходить из того, что дети и няня представляют интерес для разведки?

Флоренс уже взяла себя в руки. Или, знай вы её так, как знаю я, приготовилась к битве. Она делает вдох и сладчайшим голосом студентки челтнемского женского колледжа ответствует:

— Мэрион, в детскую Орсон приводит друзей, когда надо им сообщить детали повышенной секретности. А в спальне няни он трахает шлюх, пока дети отдыхают в Сочи на море с няней, а жена закупает дорогие цацки у Картье. От источника Астры мы знаем, что Орсон любит хвастаться бабам своими ловкими сделками, когда трахается. И мы подумали, что было бы полезно это услышать.

Обошлось. Все смеются, громче всех Гай Браммел. Даже Мэрион смеётся. Дом тоже — то есть у него трясутся плечи, а на губах улыбка. Все встают из-за стола, образуются группки возле кофейного столика. Гита по-сестрински поздравляет Флоренс. Невидимая рука ложится на моё плечо — вообще-то я не люблю такие вещи.

— Всё было отлично. Браво, Лондонское управление. Браво, Гавань. Браво, Нат.

— Я рад, что тебе понравилось, Дом. Флоренс — многообещающая сотрудница. Прекрасно, что её авторство всеми признано. Такие вещи часто проходят незамеченными.

— И всё время чувствуется твой голос модератора на заднем плане, — продолжает он, пропустив мимо ушей мой маленький выпад. — Я его почти слышал. Такое отеческое покровительство.

— Спасибо, Дом. Спасибо, — отвечаю я со всем радушием, а сам гадаю: интересно, что он там прячет в рукаве?

* * *

Купаясь в лучах хорошо проделанной работы и яркого солнца над головой, мы с Флоренс идём обратно по набережной, подытоживая — в основном это делает она: если мы получим хотя бы четвёртую часть от запланированных дивидендов, то Орсону как московской марионетке в Лондоне почти наверняка крышка, и его грязным деньгам, рассованным по всему южному полушарию стараниями круглосуточной лондонской прачечной, тоже хана. О последнем Флоренс мечтала с особым упоением.

После долгих полуночных бдений, сопровождавших подготовку к сегодняшнему заседанию, всё кажется слегка нереальным, к тому же мы не завтракали, вот почему мы не спешим спускаться в подземку и вместо этого ныряем в паб, устраиваемся в уединённом закутке и берём рыбный пирог с бутылочкой красного бургундского — любимый напиток Стеф, о чём я, не в силах удержаться, сообщаю своей визави, а ещё они обе обожают рыбу. Пользуясь подходящим языком иносказаний, мы прокручиваем детали утренних процедур, которые в действительности были куда более затяжными и техническими, чем я это представил выше. Перси Прайс и самодовольный взломщик Эрик высказались по поводу таких моментов, как маркировка и мониторинг объектов наблюдения, прошивка обуви и одежды объекта, использование вертолёта или дрона. Обсуждали, как себя вести, если Орсон со своей свитой неожиданно вернётся домой, когда там ещё будет находиться команда тихушников. Ответ: человек в полицейской форме вежливо их известит, что поступило сообщение о проникновении в дом посторонних, поэтому, уважаемые дамы и господа, пожалуйте в наш микроавтобус на чашку горячего чая, пока мы закончим проверку.

— Ну что, дело в шляпе? — размышляет вслух Флоренс за вторым или третьим бокалом вина. — Мы в безопасности. Гражданин Кейн, вот и пришёл твой день.

— Ещё надо дождаться заключительной арии, — напоминаю я ей.

— Это ещё что за хрень?

— Подкомитет Казначейства. Без его благословения никуда.

— И кто туда входит?

— По одной шишке от Казначейства, Форин-офиса, Министерства внутренних дел и Минобороны. Плюс парочка кооптированных парламентариев, которые сделают то, что им скажут.

— А именно?

— Проштамповать документ — операция такая-то — и вернуть в Главный офис для запуска процедуры.

— По мне, так дурацкая потеря времени.

Мы возвращаемся подземкой в Гавань и узнаём, что Илья нас уже опередил и сообщил всем о великой победе нашей героини на утреннем заседании. Даже сварливый Игорь, шестидесятипятилетний литовец, выходит из своей берлоги, чтобы пожать ей руку, а заодно и мою, хотя в глубине души подозревает, что замена Джайлса — это происки русских. Я вхожу в свой кабинет, бросаю пиджак и галстук на спинку стула и нахожусь в процессе закрытия компьютера, когда звонит мой личный мобильник. Полагая, что это Прю, но слабо надеясь, что это всё-таки наконец-то Стеф, я запускаю руку в карман пиджака. Звонит Эд, и голос его звучит мрачно.

— Это вы, Нат?

— Удивительно, но факт. А вы, надо полагать, Эд? — Я сразу беру легкомысленный тон.

— Ага. — Долгая пауза. — Я по поводу Лоры. В понедельник.

Лора, напоминаю, его сестра, у которой проблемы с обучением.

— О’кей, Эд. Если у вас с ней дела, нет проблем. Сыграем в другой раз. Дайте знать, и я постараюсь выкроить время.

Только он звонит по другому поводу. С Эдом всегда так. Наберись терпения, и ты всё узнаешь.

— Ей нужен четвёртый.

— Лоре?

— Ну да. На корте.

— На корте. Вот как.

— Она помешана на бадминтоне. Хотя играет плохо. То есть вообще никак. Но большая энтузиастка.

— Я понял. Это хорошо. Так о каком четвёртом идёт речь?

— О миксте. С женщинами. Может, ваша жена сможет. — Хотя он знает её имя, почему-то ему трудно произнести его вслух. Я ему подсказываю: Прю. — Ага, Прю.

— Боюсь, не получится, Эд. Бесполезно даже спрашивать. По понедельникам у неё бдения с неимущими клиентами, вы забыли? Может, у вас на работе кто-то есть?

— He-а. Некого попросить. Лора правда рвётся. Ага. Тут мой взгляд падает на дверь из матового стекла, отделяющую меня от каморки Флоренс. Она сидит спиной ко мне и тоже выключает свой компьютер. Я вдруг замолчал, и она словно что-то почувствовала. Она поворачивается, смотрит на меня, потом встаёт, открывает стеклянную дверь и высовывает голову:

— Я вам нужна?

— Да. Вы умеете плохо играть в бадминтон?

Глава 8

Воскресный вечер накануне запланированного парного матча. Ещё один чудесный уикенд у нас с Прю после моего возвращения из Таллина. Реальность моего постоянного присутствия в доме нам всё ещё в новинку, и мы оба отдаём себе отчёт в том, что это дело тонкое. Прю любит возиться в саду. Я согласен стричь лужайку и таскать тяжести. Но больше всего жду момента, когда пробьёт шесть часов, чтобы принести ей джин с тоником. Работа её юридической фирмы по подготовке коллективного иска против крупной фармацевтической компании идёт полным ходом, чему можно только порадоваться. Несколько меньше меня радует известие, что наши утренние воскресные часы теперь будут отданы её «рабочим бранчам» с преданной командой, которая мне больше напоминает заговорщиков-анархистов, чем бывалых юристов. Когда я сообщаю об этом Прю, она разражается смехом: «Дорогой, ты попал в самую точку!»

Днём мы сходили в кино. Уже не помню, что смотрели, но нам понравилось. По возвращении домой Прю объявила, что мы должны вместе приготовить сырное суфле. Стеф называет его гастрономическим эквивалентом старомодных танцев, но мы-то получаем удовольствие. Я натираю сыр, а она взбивает в миксере яйца, слушая на полную громкость Фишера-Дискау.[7] Вот почему я не слышу попискивание рабочего мобильника, пока она не выключает миксер.

— Это Дом, — сообщаю я ей, на что она откликается гримасой.

Я ухожу в гостиную и закрываю дверь. У нас договорённость: Прю предпочитает не слышать наших рабочих разговоров.

— Нат. Ты уж извини меня за воскресное вторжение.

Я его извиняю сквозь зубы. Судя по благодушному тону, он звонит уведомить меня, что Казначейство дало отмашку на операцию «Розовый бутон». Мог бы запросто подождать до понедельника. Но нет, отмашка пока не дана.

— Ответ ещё не совсем пришёл, Нат. Вот-вот придёт, не сомневаюсь.

Не совсем пришёл? Это как понимать? Типа не совсем беременная? В общем, звонит он по другому поводу.

— Нат. — Это обращение, в последнее время предваряющее каждую его фразу, заставляет меня напрягаться. — Могу ли я рассчитывать на огромную любезность с твоей стороны? Ты, случайно, не свободен завтра? Я знаю, понедельник — не самый удачный день, но в виде исключения?

— А что от меня требуется?

— Смотаться в Нортвуд. Межнациональная штаб-квартира. Ты раньше там бывал?

— Нет.

— Тогда вот он, главный шанс твоей жизни. Наши немецкие друзья заполучили горяченький источник по линии московской гибридной военной программы. По этому поводу они собирают натовских профессионалов. Я подумал, что это как раз твоя епархия.

— Я должен, что ли, доклад читать?

— Нет, нет, нет. Зачем? Вот уж точно не надо. Это сугубо общеевропейская встреча, так что британский голос не будет воспринят благосклонно. Хорошая новость: я выделил тебе персональный автомобиль. С шофёром, по первому разряду. Он тебя туда отвезёт, подождёт сколько нужно и привезёт обратно в Баттерси.

— Это зона ответственности Русского отдела, а не Лондонского управления, Дом, — пытаюсь я протестовать не без раздражения. — И уж точно не Гавани, чтоб я так жил. Это больше похоже на вызов «скорой».

— Нат. Гай Браммел посмотрел материалы и заверил меня лично, что у Русского отдела нет особой заинтересованности. Из чего следует, что ты будешь представлять не только Лондонское управление, но и их тоже. Неплохо, да? Двойная честь.

Тоже мне честь. Жуткая скучища. Но, нравится мне это или нет, Дом — мой начальник, ничего не поделаешь. Я только вношу одно уточнение:

— Ладно, Дом. Не морочься с автомобилем. Поеду на своей машине. Надеюсь, у них там есть парковка?

— Глупости, Нат! Я настаиваю. Это важная европейская встреча. Контора должна показать свой флаг. О чём я сказал со всей строгостью нашей транспортной службе.

Я возвращаюсь на кухню. Прю сидит за столом в очках и читает «Гардиан» в ожидании, когда поднимется наше суфле.

* * *

И вот он, вечер понедельника, время бадминтона вчетвером ради сестрички Лоры. В каком-то смысле я, пожалуй, даже жду этого матча. Я провёл жуткий день, можно сказать, в заключении — в подземной нортвудской крепости, — изображая неподдельный интерес к германской статистике. В перерывах между заседаниями я стоял возле накрытого буфетного стола, как такой школьник-неудачник, и извинялся за Брексит перед европейской разведывательной элитой. Поскольку мобильный телефон у меня сразу отобрали, только по дороге домой в лимузине с шофёром, под проливным дождём, я позвонил Вив (Дом теперь «недоступен», новый тренд) и узнал, что подкомитет Казначейства принял решение «временно приостановить» операцию «Розовый бутон». В нормальной ситуации я бы особенно не волновался, но слова Дома, что ответ «ещё не совсем пришёл», застряли у меня в голове.

Час пик под дождём. Перед мостом Баттерси образовалась пробка. Я прошу шофёра отвезти меня сразу в Атлетический клуб. Мы подъезжаем в тот момент, когда Флоренс в дождевике с капюшоном поднимается по ступенькам и исчезает внутри.

Дальнейшие события я должен изложить подробно.

* * *

Я выскакиваю из лимузина, чтобы её окликнуть, но вспоминаю, что, составляя впопыхах эту четвёрку, мы с ней забыли обговорить нашу легенду. Кто мы, как познакомились и как оказались в одной комнате, когда позвонил Эд? Теперь это надо сделать при первом удобном случае.

В вестибюле нас уже поджидает парочка. Эд скалит зубы в своём старомодном непромокаемом плаще и фуражке, вероятно доставшейся ему в наследство от отца-моряка. Лора прячется за ним, дёргает его за ногу и не решается предстать перед нами. Маленькая, крепенькая, в голубом дирндле, копна вьющихся каштановых волос, лучезарная улыбка. Пока я решаю, как её приветствовать — остановиться и радостно помахать или обойти Эда и пожать ей руку, — к ней подскакивает Флоренс с восклицанием: «Ух ты, какое платье, Лора! Новенькое?» На что та, просияв, отвечает глубоким хрипловатым голосом: «Эд привёз из Германии», — и с обожанием смотрит на брата.

— Где ещё такое купишь? — С этими словами Флоренс берёт её за руку и уводит в женскую раздевалку, бросив нам через плечо: «До скорого, ребята». А мы глядим ей вслед.

— Где вы такую раздобыли? — бурчит Эд, маскируя неподдельный интерес, и мне ничего не остаётся, кроме как выдать свою половину наскоро придуманной легенды, которую ещё предстоит согласовать с Флоренс.

— Чья-то важная помощница, это всё, что я знаю, — отвечаю ему и направляюсь в раздевалку, прежде чем он успевает прицепиться ко мне с новыми вопросами.

Там, к моему облегчению, он предпочитает облегчить душу в связи с трамповской отменой ядерной сделки Обамы с Ираном.

— Американское слово отныне официально объявляется утратившим законную силу. Согласны?

— Согласен, — отвечаю я. А про себя думаю: продолжай в том же духе, пока я не переговорю с Флоренс, и чем раньше, тем лучше. Не дай бог, чтобы Эд во мне, почти отошедшем от дел бизнесмене, заподозрил кого-то другого.

— А своим выступлением в Оттаве он знаете что сделал? — Эд всё полощет Трампа, натягивая длинные шорты.

— Что?