Перевал

Видя, как осунулась, пожелтела лицом Анархон, подруги подумали, что она заболела. Ракийма, которая до того ехала молча, мысленно погруженная в свое хозяйство и тревогу о детях, потрогала рукой ее лоб. Потом, шлепнув толстыми губами, сказала спокойно:

— Ничего, бог сохранит. Просто намаялась от тряски в арбе.

Рабийга попросила остановить арбу. Порывшись в чемодане, достала завернутый в бумажку порошок и протянула Анархон вместе с кружкой воды:

— На, выпей… Сразу полегчает.

Затем заставила Анархон лечь, подложив ей под голову свой чапан, и попросила возницу ехать потише. Но Батийна, что сидела, распустив колоколом широкий подол своего платья, нетерпеливо похлопала по спине возницу:

— Скажи, дорогой, своим лошадям: «Но-о!», — да стегани их хорошенько плетью по крупам и езжай быстрее. А то не поспеем к сроку в далекую Москеу, если будем тащиться, как сейчас! Пока доберемся, сыяз[22] может разъехаться, и останемся мы ни с чем, ротозеи. Ведь, бывало, раньше мы не очень-то смотрели, болит у нас голова, нет ли, а садились на своих кобыл да отправлялись в лес за дровами, и сразу отставала от нас всякая хворь. Погоняй, погоняй, дорогой! Мы не из городских неженок, которые, чуть что, одна поеживается; а другая тотчас подкладывает ей под голову подушку. Гони лошадей, дорогой, гони!

На седьмые сутки въехали под вечер в какой-то городишко. На последнем пикете, когда меняли лошадей, дали им нового возницу, уже немолодого, но и не очень старого. Толстые, как топорище, лоснящиеся черные усы он закручивал чуть не до самых ушей, зато на подбородке у него не было ни одной щетинки; то и дело вскидывая вверх лохматые черные брови, он куда охотнее таращил свои большие круглые глаза на женщин да сыпал шутками, чем правил лошадьми. То и дело оглядываясь назад и поглаживая свои усы тыльной стороной руки, он лукаво подмигивал женщинам… Ох, и выхорашивался перед ними этот усатый плут! Как бы там ни было, но женщины даже не заметили, как отмахали последние сорок километров. Даже Анархон, похоже, вылечилась от своей черной тоски, не говоря уже об остальных.

— О-ой… да пропади ты совсем… — краешком глаза посматривала она на него, прикрывая лицо ладонью.

— Э-эй, не закрывай лицо руками, пусть солнце его заливает, — не унимался усатый бестия. — Лучше поведи бровью, поиграй глазами да улыбнись нам! Вижу, слишком уж стыдлива, робка ты, дорогая аяш, зачем прячешь свое красивое лицо, закрываешь платком свои огневые глаза! Теперь в пашем небе вольно летает, взмахивая могучими крыльями, вся искрясь светом, белая птица и безбоязненно взывает: «Женщины и девушки, вырывайтесь из тьмы! Чтобы и ваши белые лица озарились этим светом! Равняйтесь по мужчинам! Пусть только достойные молодцы целуют ваши прекрасные щеки!» О аяш, в твоих объятиях все блаженства мира! Невкусное делает вкусным соль, и самых дальних людей сближает девушка. Я буду ждать тебя, скрестив руки и умастив до блеска свои усы; приди ко мне, когда вернешься оттуда, отдайся в мои руки, моя белая птица.

Анархон не на шутку струхнула:

— Ой… что вы, да у меня свой муж есть! Зачем вы мне?

Страх, с каким произнесла это Анархон, рассмешил ее подруг больше, чем шутки возницы. С тех пор, как они отправились в путь, их доставляли от пикета к пикету разные возницы. Были среди них и разговорчивые, любители пошутить, и угрюмые молчальники.

Особенно наскучил женщинам вчерашний возница, который доставил их в предпоследний пикет. Мало того, что он был нем, словно каменный истукан, он еще и смотрел на своих спутниц такими злыми глазами, будто затаил кровную месть на каждую: «Ишь развратные суки, куда их несет от родного дома, от своих мужей и детей?! Так бы я и покончил с вами, сбросив всех в бездонную яму!» Когда он чмокал губами, погоняя лошадей, то скрипел зубами, щеки его вздувались, от всей его мрачной фигуры веяло угрозой.

Когда на последнем пикете его сменил игривый усач, Батийна с подругами облегченно вздохнули:

— Ой, неужели мы и вправду избавились от этого зловещего страшилы-молчуна?

Казалось, не в меру говорливый, шумный усач, докучающий своей назойливой развязностью, послан им, чтобы возместить с лихвой за вчерашнее. Доведя женщин до слез своими прибаутками, он поворачивался к лошадям и замахивался на них кнутом:

— А ну, дорогие, давайте-ка рысью. Ведь не кого-нибудь везу на чугунку, а свою ненаглядную. Для человека живого, как я, день все равно что для иного месяц… Не пройдет и двух недель, как я, скрестив руки на груди, буду встречать свою любимую… Гей-гей, бегите, дорогие!

Перестав смеяться, Батийна спросила у него удивленно:

— Эй, усач, скажи, кто ты? Огой[23], сарт или казах?

Дернув вожжами, он приосанился:

— А как, по-твоему?

— Если б знала, так не спрашивала бы. С виду не казах и не киргиз — вроде помесный какой-то. Но говоришь порой очень чисто.

Возница, все так же приосанясь, погладил усы и сказал по-киргизски:

— Я из тех, кто поет: «Моя джене в белом элечеке, целовать ее белую шею — вот в чем услада моя», а ты, птичка моя, доводишься мне снохой, а снохе положено ластиться и, попав в мои объятия, называть «абаке»[24]2.

Батийна на этот раз не рассмеялась, но и обиды не выказала.

— Мы не из тех, что называют «абаке» первого встречного, готового посадить на свою руку любую птицу… Да и вы, на мой взгляд, не из тех, кому под силу подманить такую птицу, как я… — подхватила она шутку.

Усач, повернувшись к ней, всплеснул руками:

— А ту птицу, что не идет на зов, я ловлю сетями, дорогая моя джене.

— Смотри, как бы не порвались твои сети да самого тебя не разукрасили!

Возница решительно махнул рукой:

— Э, тысячу раз возблагодарил бы я бога, если б мне довелось очутиться в объятиях такой женщины…

Не собираясь сдаваться, Батийна лукаво улыбнулась и подняла мизинец:

— Если так, вытяни мизинец, дадим слово друг другу. И пусть того, кто нарушит слово, покарает бог дорог Джолдубай! Чем ждать да томиться, может, у тебя хватит смелости поехать с нами в Москеу?

Возница расхохотался, откинув голову назад и дергая вожжами.

— Сдаюсь, джене, сдаюсь. Мою кибитку с лошадьми на поезд не возьмут, я не сдержу своего слова, и прогневается тогда на меня властелин дорог Джолдубай, да так, что и домой не попаду…

Назавтра после того, как веселый возница доставил их на станцию, женщины-делегатки сели в поезд.

Изрыгая клубы дыма и пара, сотрясая железные рельсы, «огненная арба» пустилась в путь, таща за собой вереницу прицепленных друг к другу скрипящих «домов». О, куда больше невиданного в этом безбрежном мире, чем увиденного!

Вагон мерно покачивался, поскрипывал, а под пим слышался все ускоряющийся перестук. Долго летели за поездом два ворона, словно дали слово: «Ни за что не отстанем от поезда». Проплыла, будто живая, голая черная гора, отступая назад; понеслись одни за другим телеграфные столбы.

Внезапно, сверля уши, раздался пронзительный свист. Белые клубы пара затмили окна, вагон заскрипел громче, задрожал. Перепуганная Ракийма, растерянно поводя глазами, зашептала:

— Сохрани нас аллах!.. Черного быка накрыл стелющийся туман, как бы он не сбился с пути…

Ракийма никак не могла прийти в себя. Анархон оглядывалась по сторонам:

— Вот так диво, о боже! Откуда у него такая сила, а?

Батийна, благо подвернулся случай свести счеты, позлорадствовала:

— Ну как, Анархон? Ты полагала, что одна я, недавно спустившаяся с гор, темная да серая, а я вижу, что и вы, горожанки, разинули рты, когда «черный бык» пустился вскачь!

Анархон сказала умоляюще:

— Прошу, забудь, Батийна-хан… Давай будем друзьями, а?

— Хорошее намерение — половина счастья! Спасибо советской власти, что нас, недотеп из дикой глуши сделала равными с вами, городскими неженками! — Батийна выпростала руку из широкого рукава своего длиннополого платья и с прямотой женщины, выросшей на лоне природы, сказала. — Чем конь может превзойти коня? Лишним следом своим. Чем мужчина может превзойти мужчину? Силой, если применит ее умело. Так говорят мои неученые, темные киргизы. Оказывается, это справедливые слова. В начале пути я побаивалась, стеснялась вас, думая, что вы, городские, ушли далеко от меня. Когда мы ехали на арбе, я казалась себе ничего не видевшей разиней, а вы рисовались боевыми, многоопытными скакунами. А как сели на «черного быка», который мчится все быстрей и быстрей, вы, как погляжу, растерялись и разинули рты пошире моего…

Желая узнать, о чем так громко и смело говорит Батийна, чисто одетая русская женщина обратилась к Рабийге:

— Что она говорит?

Рабийга рассказала, как Батийна обиделась на Анархон. Русская женщина задумалась. Рыжеватые брови ее сдвинулись, как у чем-то раздосадованного человека. Голубые искристые глаза ее посерьезнели и даже будто погрустнели. «Да-а… Все это, конечно, от невежества. Смотрите, Анархон нечаянно обронила одно-единственное слово. Но как оскорбилась Батийна! До сих пор помнит обиду. А ведь узбеки и киргизы исповедуют одну веру и по языку близки. Скоро ли наступит время, когда народы разных религий и обычаев, говорящие на разных языках, не-рестанут враждовать, унижать, оскорблять друг друга? Да, только эпоха Советов укрепит дружбу между пародами».

Поезд мчится, стучит колесами, громыхает, а Батийна размышляет под стук колес. Судя по всему, эта «огненная арба» ничуть не уступает по скорости самому быстрому скакуну. Но, видите, пиала ничуть не качается, чай в ней не расплескивается. Пассажиры спокойны: одни сидят у окна, вглядываясь в даль, другие читают, лежа боком на узенькой полке, третьи дремлют.

Кстати, разве может человек, едущий на коне в далекий путь, подремать или, развернув походную скатерть, сидя в седле, отведать скромной дорожной снеди? Нет, не может, пусть даже под ним отлично оседланный иноходец, пусть даже седок подложит под себя самое толстое, мягкое корпече! И разве найдется копь, который в состоянии мчаться днем и ночью без передышки? Хоть и воспевают киргизы коня, что он, мол, рожден ветром, что он — крылья человека, но самый быстрый, даже самый выносливый скакун устает от дальней дороги и, истощив силы, падает в изнеможении… «Ай-ай, бестолковая, ничего не видевшая головушка моя!» — мысленно воскликнула Батийна, провожая восхищенным взглядом мелькающие за окнами вагона просторы.

Мчится и мчится «черный бык» по чугунной дороге.

«А Москеу все не видать. Не на краю ли земли она? Отправься мы на коне в такой далекий путь, давно бы, наверно, легли костьми где-нибудь среди пустыни… А впрочем… Если б можно было доехать туда на коне, власть никогда бы не заставила нас так долго томиться».

Далеко позади остались зубчатые гряды Великих гор — теперь с обеих сторон поезд обступают необозримые равнины, границы которых теряются где-то в серой мгле. Не видно ни лесов, ни кустарников, ни зеленой травы, одни только безжизненные такыры со вспученными солончаками сиротливо сереют там и сям, напоминая посыпанную мукой супру[25]. Не заметно поблизости ни аилов, ни кыштаков. Не слышно звонко журчащих ручейков. А если покажутся один-два человека, верхом на коне пли на верблюде, невольно представляются тебе сказочными тенями на самом краю света…

И то сказать, человеку, наблюдающему из скорого поезда одинокие фигуры путников на коне или верблюде где-то там, в скользящей дали, кажутся удивительно тонкими, хрупкими, беспомощными, как редкие былинки на такырах. Да и судьба, что их ждет, невольно вызывает опасения: недолго заблудиться, бесследно пропасть среди необозримой знойной пустыни… Думается, что эти безжизненные пустынные равнины не радуются даже солнцу, лишь зловеще зыблются под его лучами. Невозможно и глаз приоткрыть, когда летом гуляют на свободе ветры, взметая пыль и песок или зимой пурга и снежные вихри застилают небо и сплошь все вокруг… «О властелин, сотворивший нас! Немало, должно быть, погибло здесь путников на конях и верблюдах в такие страшные дни. Немало, верно, лежит никем не найденных костей на этих бескрайних равнинах. О, как бессилен перед пустыней одинокий человек! Только человек может быть опорой человеку. Человек, сильный знанием, уменьем…»

Батийна почувствовала себя неловко, вспомнив, как она, не в силах забыть обиду, досаждала Анархон своими подковырками. А сиди Батийна в глуши, в своем аиле, она бы так и осталась наивной неотесой, какой была до отъезда в Москву. Как быстро эти бесконечные просторы, эта дорога изменили ее, не видевшую ничего, кроме своих гор. Она стала куда сдержанней, стесняясь уже теперь своей грубоватой горячности.

Она привыкла, как все пассажиры, ложиться поздно, но вставала по-прежнему рано и по-прежнему не переставала удивляться, что «черный бык» бежит все с той же неубывающей быстротой.

«Ай-ей, как просторна и прекрасна божья земля! — восхищенно думала Батийна. — Еще вчера по обе стороны дороги лежала грязно-серая пустыня. А сегодня едем среди зеленых равнин и лесов. А какие тут широкие, многоводные реки! В наших горах реки шумные, брызжутся пеной и грохочут так, что уши глохнут. А здесь реки гладкие, как зеркало, только приглядевшись, заметишь, текут они или нет. Города огромные, народу в них кишмя кишит. Оказывается, землям и водам нет предела, а людей — тьма!»

Внезапно оторвавшись от своих мыслей, словно остановившись на полном скаку, Батийна бросила торопливо:

— Эй, Рабийга, сколько осталось до Москеу?

Рабийга повела успокаивающе рукой:

— Не волнуйся… Большая часть пути позади.

Словно бусинки, выпавшие из рук и пропавшие бесследно, незаметно пролетели последние два дня пути. И вот делегатки наконец в огромном городе, где дома, похожие на величественные скалы, обступают с двух сторон, как обрывы с нависающей толщей снегов.

Москва, с ее извилистыми улицами, была совершенно не похожа на те города, которые Батийне встречались в пути. Не видно, где тут базар, где тихие улочки; всюду народ течет потоком. Кто из пих начальник, кто простой человек — не разобрать. Не видно ни одной арбы, которая проехала бы с наваленным на нее сеном или привязанной сзади лошадью или коровой. Не видно и всадников, которые бы ехали кучками, перепоясанные платками поверх серых шуб и с камчой в руках. Везде пешие люди, которые спешат куда-то, словно боятся опоздать. Иной раз не поймешь — мужчины это или женщины.

Батийна изумленно таращила глаза, но и люди оглядывали ее с таким интересом, точно она была пришельцем из иного мира. Порой за ней следовала неотступно толпа любопытствующих москвичей.

Батийна высокая, стройная в типично киргизском одеянии, на голове тщательно, слой за слоем, намотан элечек с изящно заломленным верхом, опоясан широкой лентой с узорами из серебряных украшений. Пара длинных тугих кос ручейками стекает вниз по ее спине; на концах кос, сверкая и звеня в такт ее шагам, покачивается чачучтук[26], украшенный серебром, янтарем, жемчугом и кораллами. Тонкая талия обтянута плюшевым кемселом, чуть расширенные полы которого подчеркивают округлые бедра. Голубое шелковое платье с двойными оборками выигрышно оттеняет плюшевый кемсел, делая гуще его тона.

Батийна не надела белдемчи, боясь, что ей будет слишком жарко. Она редко теперь надевала свою белдемчи из черного бархата, отороченную по краям узкими полосками из куньего меха и расшитую узорами, которые среди ее соплеменниц получили название «вороньи лапки» и «бараньи рога». Видя, что люди понимают, что она приехала из дальних краев, Батийна нисколько не обижалась, а радовалась их доброжелательному интересу к ней и даже внутренне гордилась этим. «Разве мой народ ничего не умеет делать? Разве мой наряд, что на мне, не красив? Нет, нет! Я ведь тоже теперь все разглядываю с интересом, все взвешиваю. Я немало повидала дорогой и тоже оценивала одежду других народов. У всех она разная — у татар, у сартов, у казахов, у русских… Есть красивая, аккуратная, есть нескладная! А моя? Ничем не уступит любой другой. Кто может сказать, что я дикарка? Эй, молодухи с улыбчивыми голубыми глазами, подойдите сюда! Давайте познакомимся. Я киргизка с далеких Великих гор! Батийна я! Нас четверо. Четверо женщин разных национальностей. Сам Ленин позвал нас на большой съезд!»

Батийне хотелось поговорить с девушками, с молодками, окружившими ее, выложить все, что у нее накопилось на душе. Но вот досада — мешает незнание языка. Батийна шла между Рабийгой и Анархон, сверкая треугольными серебряными футлярчиками для талисманов, и говорила весело, громко, словно одна была на гребне горы:

— Эй, Рабийга, эй, Анархон, объясните вы мне. В этом большом городе какой-то праздник сегодня, что ли? Или так бывает каждый день? Народу высыпало уж очень много на улицы, ходят и старые и молодые. Ай, загляденье! Эй, Анархон, посмотрика на ту девушку с льняными волосами, что рядом с чернобровым джигитом, какая она красивая! Ротик как наперсток, голубые глаза улыбаются. А лицо какое белое, чистое! Настоящая красавица, просто картинка! Пусть век живет со своим милым девушка… Слышишь, Рабийга… Вот та девушка что-то говорит обо мне.

— Ай, Батийна, Батийна! Все эти люди интересуются тобой, спрашивают, какой ты национальности, откуда приехала…

Словно встретив давних знакомых, Батийна сказала, указывая рукой куда-то вдаль:

— Народ мой — киргизы! Земля моя — Великие горы. Оттуда, с Востока, приехали мы. Да они, видно, не понимают моих слов. Переведи им, Рабийга. А я хоть и не понимаю их языка, зато чувствую, какая у них душа. Эх, это люди большого города, как ни говорите. Видите, у них девушки и парни ходят свободно, взяв друг друга за руку. Скажи, Рабийга, родители у них не продают своих дочерей за калым? Так и думала. У них, видно, нет такого, чтоб молодую девушку насильно выдавали замуж за старика…

«Боже мой, боже мой, — думает Батийна, — куда нам так веселиться, как вот эти девушки! Бедная моя молодость, погибшая, как затравленный волками жеребенок! О мое счастье, что развеялось, как песок по пустыне. Не вернутся ко мне мои восемнадцать лет, если даже осыплю их золотом из белого куржуна…»

Батийна не очень огорчена тем, что не знает языка. Ее лицо сияет так, словно она ведет на той своих подруг, затерявшихся в долинах среди гор в дальнем-дальнем уголке мира:

— Эй, подруги, послушайте-ка! Большой город, оказывается, может быть прекрасным. Дома высокие, как скалы, улицы ровные и гладкие, как лед. Ай-яй, Анархон, посмотри-ка ты туда, на тех вон стариков.

Улыбается старик, нацепив палку на руку. Улыбается, словно только что нашла любимого, и старуха. Зачем она закрыла лицо тонкой сеткой?

— Эй, Рабийга, объясни-ка мне. Почему они приставили к глазам какие-то стекла с ручкой и разглядывают меня? Или я кажусь им ближе, когда они смотрят через эти стекла? Мне говорили, что у белокостных бывают свои особые манеры. Наверное, они купцы. Видишь, одежда у них совсем другая. Папаха у старика очень походит на отороченные выдрой шапки наших девушек. А какие воротники у них на шубах! О, они, наверное, в свое время были богачами и кичились своими сокровищами. Или это счастливые родители своих знатных сыновей?

Рабийга затормошила Батийну:

— Идем, Батийна, хватит глазеть… В музей опоздаем.

— Подожди немного, Рабийга, дай еще погляжу…

Рабийга неодобрительно махнула рукой:

— Ай, Батийиа, нечего смотреть. Это — старые буржуи-кровопийцы.

Батийне не хотелось этому верить:

— Апей[27], что ты… По виду нельзя сказать. Одеты красиво, чисто. Сами такие улыбчивые. Не могут они сделать зла человеку, что ты…

— А может, это профессора, ученые, — сказала тихо Рабийга.

— Спроси, Рабийга, кто они? Не отворачивайся от того, у кого хорошее лицо, говорят у нас.

Когда Батийна, одолеваемая любопытством, затопталась на месте, пожилые мужчина и женщина тоже посмотрели на нее с теплой улыбкой и о чем-то негромко заговорили. Но вот старик, поддерживая женщину под руку, словно боясь, что ветер унесет ее, подошел к Батийне. Он высвободил руку из-под локтя жены и, чуть заметно поклонившись, спросил:

— Кто ты по национальности, дочь моя?

Батийна не нашлась что сказать:

— Я русский язык не знает, аксакал… Э, Рабийга, скажи мне, что говорит этот копеш[28].

Хоть и показалась старуха вначале слабенькой, но заговорила она твердым и мелодичным голосом:

— Это Константин Сергеевич, ученый, историк. Когда мы увидели вас, дочка, он сказал сразу, что вы киргизка. О киргизах я только в книгах читала. Еще знаю по рассказам Константина Сергеевича. Но никогда до сих пор их не видела.

Приблизив очки с ручкой к глазам, старушка рассматривала Батийну вплотную:

— О, да какая она… симпатичная. Загорелая, крепкая. Смотри, Костенька, какие у нее живые черные-пречерные глаза, так и играют. Как ни говори, степной народ.

— Ну что ты, Аннушка, какой степной?.. Не путай казахов с киргизами. Казахи живут на широких просторах за Волгой, за Уралом, а киргизы — в горах Тянь-Шаня, — поправил ее Константин Сергеевич.

— Все равно ведь они — кайсаки — киргизы, не правда ли?

— Да, они братские народы. Как великороссы и малороссы. Возможно, даже ближе. В древних источниках есть сведения, что у киргизов существовало свое государство. Это воинственный народ. Но кочевой. Конечно, неоседлая, кочевая жизнь оставила свои следы. И все же нельзя называть их, как это допускают иные, «диким народом». Нельзя называть народ диким только потому, что он в огромном своем большинстве неграмотен. Теперь он получает равные со всеми народами права. Вот погоди, дай только ему перейти на оседлость, открыть свои школы, чтоб дети учились… У этого народа, Аннушка, есть пословица: «Родник, который пробил скалу, течет чистым». Народ, который имеет издревле свою культуру и сумел поныне сохранить свои традиции, свои обычаи, обряды, легенды, поверья, тем самым вносит свой вклад в общую культуру, историю!

Анна Николаевна не отрывала восхищенных глаз от киргизки.

— Да, я не вижу в этой женщине ничего дикарского. Какое у нее приятное, чистое лицо! И что за чудесный наряд на ней! Как изящно, как хорошо он сидит! Скроить, сшить такую одежду не каждая искусница сумеет!