Перевал

Стоявшая поодаль женщина в кожаной куртке с грубоватыми ухватками, поглядывая на ученого и его жену с явной неприязнью, шепнула на ухо Рабийге:

— Ишь вырядились по-барски. Небось никогда не держали серпа и лопаты в руках. Дармоеды! Даже перчатки на руки напялили!.. Поторопи-ка своих подружек. Посмотрите лучше музей! Не то времени не хватит.

Подруги, сбившись тесной кучкой, переходили из зала в зал. Даже у Рабийги глаза разбегались от тамошних диковин в витринах по четырем стенам огромных залов. Рабийга читала надписи под экспонатами, хотя сама зачастую не понимала их смысла. Словно козы, что набрасываются всем стадом на соль и, насытившись, отходят, перебегали женщины, толкаясь, от одной витрины к другой. Более развитая Рабийга, чувствуя некоторое превосходство над подругами, бросала порой:

— Не держитесь за руки. Неудобно! Тут же не аил!

Ракийма ходила, как потерянная, среди непривычной обстановки. «Ну, что интересного в том, что здесь развешано и выставлено под стеклом? Какое-то старье, никому не нужный хлам… Зачем было выставлять это старое седло с сбруей или вот эти пожелтевшие кости каких-то животных, ржавые наконечники стрел, кольчуги, кожаные штаны и еще какие-то неведомые отрепья, а что в них красивого?» — удивлялась она.

Нет, Ракийму музей ничуть не интересовал. Разве мало измучила ее долгая дорога, чтобы еще разглядывать все это? Оглушенная шумом огромного города и больше всего пронзительными звонками трамваев, бедняжка даже о своем доме и детях перестала вспоминать. Она плелась за всеми, едва передвигая ноги, и думала только о том, как бы поскорее избавиться от этого «наваждения», называемого музеем, добраться до гостиницы и лечь спать.

Ну что за любопытный народ живет в этом большом городе! Мало того, что спрашивает чуть не каждый: «Откуда приехали? Какой народности?», еще ходят по пятам, будто никогда людей не видели. Еще шепчутся между собой:

— Смотри, смотри, какие!

— Ах, какая красивая на них одежда.

— Ма-ма, это китайцы?

— Нет, это, калмыки, наверное.

— Какой интересный тюрбан у нее на голове…

— А ведь красив по-своему. И к лицу ей.

— Ой, и как она ходит с такой тяжелой штуковиной на голове?

Кто-то прыснул со смеху.

— Не смейся, дочка, — слышен шепот. — Каждому народу его одежда к лицу.

— А по-русски они умеют говорить?

— Ой, папа, а где же они были раньше?

— Каждый сидел в своем углу. А теперь все народы равны. Они всегда будут приезжать в Москву. Ходить в музеи, в театры.

— Теперь им некого бояться, — слышится знакомый голос ученого Константина Сергеевича.

Батийна уже свыклась с тем, что он со своей складненькой старушкой держится вместе с их группой. «Какие они благородные, вежливые, и состарились как-то по-хорошему. Среди моих земляков немало таких — они бодры и выносливы, словно ель на крепкой горной земле. Только вот неученые они: не могут видеть так далеко, как этот старый человек. Неотесанные…»

Ученый подошел к оглядывающейся по сторонам Батийне и, указав рукой на изображения каких-то людей в воинских доспехах, сказал:

— Вот ваши предки! В свое время одно из самых храбрых, воинственных племен. Но как гаснет пожар, объявший безбрежный лес, так убывает и всякая иная бушующая сила. Ход истории оставляет разные следы, дочь моя.

Видя, что вокруг образовалась порядочная толпа посетителей музея, жаждущих узнать подробнее о Батийне и ее подругах, ученый решил удовлетворить их любопытство.

— Дорогие москвичи! Эта женщина — дочь так называемых черных киргизов, которые живут в горах. Насколько мне известно, в Москве представители этого народа впервые. Разве что в царское время двое мужчин из киргизов приезжали как-то в Петербург. О женщинах и речи не могло быть в те поры! Тогда этот народ иначе не называли, как «дикокаменными киргизами». Скажите, повернется ли язык назвать этих людей дикими?

Анна Николаевна приложила к груди свою тонкую, с гибкими пальцами руку.

— А вы, — она пристально посмотрела на Батийну, — просто красавица из красавиц! Глаза как умытые росой смородинки…

Ученый, который все кружил вокруг, словно нашел давнюю пропажу, сердечно пожал руку Батийне:

— Ну, дочь моя, разрешите попрощаться с вами! Мы с Анной Николаевной очень довольны встречей с вами. Не взыщите! Даже то, что выставлено, очень интересно для вас, получите много полезных сведений. Великое это дело — знать историю своих предков. Республика ваша еще молодая. Мне-то хорошо известно, что вы способный, даровитый народ. Советская власть дала вам много прав. Теперь быстро пойдете в рост!

Он поклонился еще раз:

— Простите, что задержал вас. Будьте здоровы!

Рабийга перевела пожелания ученого. Батийна поняла по взглядам, по улыбкам, что не только этот ученый, но и многие стоявшие рядом относятся к ним благожелательно.

Но кое-кому — хоть и очень немногим — явно не понравилось, что эти «вонючие тунгусы» ввалились в музей. Какая-то надменная женщина средних лет, с довольно красивым, несмотря на большой с горбинкой нос, лицом и чуть прищуренными глазами сердито одернула свою дочь:

— Ну что ты уставилась на этих дикарок? Идем скорее подальше отсюда. О боже мой, что творится! Настали же времена! В священные русские города лезут всякие дикари…

Рабийга содрогнулась от гнева:

— Сохрани аллах… Смотри, что она говорит, бесстыжая! Женщина в кожаной куртке бросилась было вдогонку за горбоносой:

— Ах ты кровопийца, шлюха капиталистическая!.. Остановись! Стой, говорю! Стой!

Горбоносая поспешно вильнула в толпу. Батийна с Анархон догадались, что произошло что-то неприятное. А Ракийма, у которой разболелась поясница и гудели от ходьбы ноги, мечтала больше всего о том, где бы приткнуться и отдохнуть. Она тотчас растянулась пластом на койке, едва добралась до гостиницы. Да и другие тоже, после целого дня ходьбы, чувствовали себя немногим лучше. Лишь Батийна не уставала удивляться на окружающий ее необъятный мир, разглядывая не виданные ею доселе диковины, словно головой достигла неба. И не переставала сожалеть про себя: «О, почему мой народ рассеялся, словно звезды на небе, среди гор и скал? Почему паши предки не научились строить дома, сажать сады? Почему не открывали школ, чтобы напоить своих детей знаниями, не учили их искусным, чудесным ремеслам? Как случилось, что ты, мой трудолюбивый народ, лишил себя всего этого, носясь ветром от хребта к хребту, хотя и было у тебя много мудрых людей, из уст которых обильно, что песок, сыпались хватающие за душу глубиной своей изречения и которые из поколения в поколение не уставали повторять: «Кто силен руками, побеждает одного, кто силен знаниями, побеждает тысячи».

Сейчас ей ничего не оставалось, как помириться с жестокостью судьбы к ее народу в прошлом, и все же невольная боль сжимала ее сердце, разжигая желание, не отдыхая ни днем, ни ночью, высмотреть все интересные места в городе и разузнать все его особенности.

Рабийга хотела было промолчать, что та женщина «белой кости» обозвала их «дикими тунгусками». «Батийна очень самолюбива, еще обидится, нашумит», — решила Рабийга, по в конце концов не выдержала:

— Слышишь, Батийна, ведь та женщина назвала нас дикими тунгусками. Похоже, что это жена московского богатея.

Задумавшись на миг, Батийна спросила недоуменно:

— А кто такие тунгусы?

— Народ этот живет в далекой холодной-холодной стране.

— А что же тут плохого?

Рабийга посмотрела на нее испытующе: «От души она это или с подковыркой?»

Но нет, кажется, это и в самом деле ничуть не задело Батийну, потому что она сказала спокойно:

— Раз назвала дикими, значит, мы и есть дикие, приехали с гор. На что тут обижаться?

Рабийгу удивило, что Батийну, которая в свое время надолго обиделась на Анархон за слово «неотесанная», ничуть не задело слово «дикая». Сама Батийна не смогла бы разобраться, что так стремительно менялось в ее сознании. Увлеченная потоком новой для нее жизни большого города, Батийна смотрела на все окружающее с интересом и восторгом ребенка, начинающего лепетать первые слова и делать первые шаги.

Словно сияющее под всходящим солнцем утро, радостен и светел был внутренний мир Батийны, и ничто не могло омрачить ее душу. В ее ушах все еще звучали слова старого ученого: «Советская власть дала вашему народу много прав. Теперь быстро пойдете в рост!..»

Хитрость на хитрость

Неожиданное исчезновение Зуракан переполошило семейство Серкебая.

— Эта бесстыдница увела с собой двух жеребцов! — сообщил Серкебай Букен байбиче. Она всплеснула руками, словно на нее обрушился горный поток.

— Что ты говоришь, несчастье мое! Мало того, что она в чашу моего брата, равного паше, чуть не положила лягушку, так посмела еще увести его скакунов. Несчастная рабыня, чтоб тебе сгинуть! Где это видано, чтоб женщина удрала на коне почтеннейшего мужчины! Ах ты ведьма вонючая!

В бешенстве Букен байбиче схватила связку ключей, словно собираясь кого-то ударить:

— Где этот муженек ее?! О Текебай, этот живой труп! Где ты? О чучело, поищи свою шлюху! Приведи ее скорей, говорю! Пусть она, подлая рабыня, станет у моего порога, пока не взошло солнце, пока люди не проснулись!

Текебай сразу сник. Раздулись его и без того широкие ноздри, задрожала жидкая бороденка. От лица отхлынула кровь, во рту пересохло, губы слиплись. Гнев байбиче потряс его. Казалось, он вот-вот расплачется, точно сам схвачен во время побега и сейчас его казнят…

— Если только она запалит коня моего старшего брата, вам во веки веков не откупиться, работая у меня и в четыре руки! — пригрозила байбиче и еще добавила: — Не думай, что новая власть собирается бедняков защищать, а богатых съесть. Когда приезжал к нам начальник из центра, он пообещал: новая власть намерена защищать всех… Если это правда, я тоже пойду жаловаться. Заставлю вас обоих возместить коня моему почтенному, подобному горе и скалам брату, который приехал издалека повидаться со мной после шести лет разлуки…

Текебай, у которого все еще в ушах стоял пронзительный голос байбиче, находился в сильном смятении, лицо у него потемнело. Все вскипало в нем всякий раз, когда он вспоминал ее слова: «Когда нечистый совращает женщину, она бросает мужа».

Он догнал недалеко ускакавшую жену. Вздергивая поводьями голову своего коня и зло ругаясь, Текебай ударил жену камчой по спине, и тут же гнев его сменился раскаянием: «Зачем я, дурак, бью свою безвинную жену?» Готовый расплакаться, он опустил голову. На глаза набежали слезы.

Крепко сжав в руке камчу, словно приготовившись к схватке, Зуракан крикнула Мекебаю:

— Ты не угодничай перед байбиче, Мекебай! Поезжай один да скажи ей: «Батрак ваш сам собирался давно убежать, а как только нагнал жену, они оба набросились на меня и привязали к дереву, а сами подались куда-то. Не воображай, что Букен положит тебе мяса в казан за то, что доставишь меня. Хитрости и коварства у байбиче столько, что ими можно нагрузить сорок ишаков. И уж если она, старая карга, захочет обернуть нас вокруг пальца, так у нее хватит сноровки, чтобы завязать нас всех троих в один синий узел и запрятать нас в свой кепич[29]. На хитрость надо отвечать хитростью. Мы подадимся в Чуйскую долину, а ты заночуешь где-нибудь в горах. В аил поезжай завтра. И не утром, а вечером. Даст бог, встретимся когда-нибудь, — отплатим за твое добро, дорогой…

Мекебай было заколебался, но Текебай решительно воспротивился плану жены. «Не забудь, Текебай, что твоего отца и мать предали земле мы. Хочешь, чтоб духи их были довольны, работай на совесть, чтобы сполна возместить паши расходы на похороны. Не то прокляну вас, и тогда кости твоих родителей заворочаются в могиле… А тем, кто подвергается проклятию духов умерших, не видеть добра ни на том, ни на этом свете», — не раз твердила ему Букен. И Текебай, твердо уверовавший в эти слова, трепеща от ужаса, закричал:

— Страшно мне остаться в долгу перед баем! Боюсь проклятия духа предков! Если хочешь, чтоб кости моих родителей лежали спокойно в могиле, не заикайся о Чуйской долине!

В мозгу Текебая крепко засели слова хитрой Букен: казалось, он воочию видит, как тотчас же, волоча по земле свои саваны, выскочат из могилы отец и мать и схватятся за чумбур его копя. От одной мысли об этом его била дрожь. Правда, опомнившись, он начинал жалеть свою Зуракан, страшиться за ее судьбу. «О боже, о духи родителей!.. Что мне делать, если Серкебай захочет наказать Зуракан, как наказал Гульбюбю?! Что я могу поделать? Если бай ожесточится, он, как беглецов, погонит нас к стражнику…»

Зуракан засуетилась возле Текебая, словно мать, утешая своего малыша:

— О несчастный! Если уж плакать, так не тебе… Ведь я ему на горе и позор, потеряв всякую надежду, словно соколятник, из рук которого улетела навсегда его птица. А тому молодцу, что захватил в плен собственную жену, следовало бы, наоборот, смеяться!

Задыхаясь от бессильной злобы, Текебай не выдержал и заплакал навзрыд.

— Не говори так, Зуракан, не говори-и… Если тебя поволокут на облепихе с вымазанным сажей лицом…

Зуракан зло рассмеялась и несколько раз стеганула нурбаевского скакуна:

— Раз ты не постыдился взять в плен свою жену, наслаждайся теперь, гляди, как наказывают ее! Твои родители могут спокойно спать в могиле, а бай и байбиче блаженствуют, ведь по их приказу распинают твою жену, режут ей подошвы ног и сыплют соль на раны… Сколько ни бьется человек, не миновать ому когтей ангела смерти… Лучше уж сама к нему пойду…

Еще долго бушевала Букен, стуча кулаками по земле и вырывая с корнем зеленую траву. Окажись перед ней озеро, она б и его расплескала собственными руками. В бешенстве она сыпала бранью, изрыгала яд проклятий на голову Зуракан. О, это была жестокая и злая на язык женщина, как говорится в народе — женщина с бородавкой на языке. И попадись сейчас Зуракан ей в руки, она расправилась бы с ней, как в свое время с несчастной Гульбюбю. Разве смел простой батрак, место которого у порога юрты почтенного бая, перечить байбиче, а тем более дерзить ей? «Буду работать, не разгибая спины, не покладая рук, — входить в твой очаг вместе с огнем и выгребаться из него вместе с золой. Буду работать, не зная ни сна, ни покоя, да принадлежит вся моя жизнь лишь вам, мой бай», — клялся батрак, нанимаясь на работу. И действительно никогда не разгибал спины, не поднимал головы, ни в чем не перечил.

— О проклятое время, пусть сгинут все твои порядки! Ну, уж и расквитаюсь я с тобой, коровоголовая кукла, пусть даже новая власть расстреляет меня из двойной винтовки! — не унималась байбиче.

Но тут Нурбай прервал ее:

— Эй, Букен!.. Ты, оказывается, осталась все такой же строптивой и своенравной, как прежде, сохрани тебя всемогущий аллах! — Он провел рукой по окладистой, с сединой бороде и, лукаво сощурившись, улыбнулся. Потом повернулся к Серке-баю все с той же хитроумной улыбкой на лице: — Ах, бай, зять мой… Избаловал же ты свою байбиче, с самого начала избаловал… Видишь, к чему это привело? Она теперь не жалеет и родного брата, который горюет, что не в силах выпустить своего сокола на уларов[30] Великих гор. «Замерзнет джигит, кто летний халат зимой носит, унизит себя джигит, если станет заискивать перед жалким бедняком», — говорил наш покойный отец. Слышишь, Букентай. На все воля великого аллаха. Деревья, которые растут на земле, если б росли все время, они бы давно проткнули небо! Увы, мир не таков, к великой беде нашей! То, что растет и зеленеет, — придет час — созреет. А что созрело — постепенно убывает. — Нурбай развел руками, выпятив грудь. — Если б было не так, разве увяли бы цветы и завалило бы их снегом. Да разве посмела б раньше эта батрачка, которая еще вчера смиренно хлопотала у твоего порога, умчаться на скакуне твоего брата через перевалы и хребты, не дав коню выстояться?

Словно заклинатель, колдующий над кем-то, Нурбай поднял глаза к небу и вскинул вверх правую руку, точно указывая на нечто, видимое только ему:

— О сестра моя, та женщина, что сидела вечером у твоего порога, молода еще. Мне показалось, что она работает на совесть, не жалея сил. Э-э, разве она, бедняжка, виновата, что лягушка попала в казан, если у нее в руке не было светильника, когда она черпала воду из реки вечером, да если еще эта злосчастная лягушка не подала голоса из ведра? Ты сама виновата, сестра, ведь ты ударила ее при людях ченгелом по голове! На окрик твой она ответила дерзостью. Обрушилась ты всем телом на былинку — она уколола тебе глаз… Ты поступила неразумно, родная моя, — и Нурбай разразился громким, отрывистым смехом. — А пострадал я со своим любимцем гнедым, как вижу. Из-за того, что моему коню придется пропотеть лишний раз ночью, не проклинай бедняжку, не вынесшую обиды, не гневайся слишком на нее! О аллах всемогущий! Те времена, те дни, когда вы со своим баем могли на ком угодно выместить свой гнев, теперь скитаются по свету, сидя верхом на черном верблюде без седла!.. Неужто вы думаете, что уши Ленина, который свалил белого пашу в Петербурге, не слышат того, что говорится в наших горах? Не думайте, что попавшая в заправилы сноха Кыдырбая спроста отправилась в далекий большой город прогуляться и приедет оттуда впустую. Нет, досточтимые, она привезет оттуда огонь. И раздаст его всем батрачкам… О, от того огня работница Зуракан поднаберется сил! Да еще как! Поверь мне, сестра! И тогда вам не одолеть ее вдвоем со своим баем!..

Букен, у которой от злости опухли глаза и дрожали губы, поостыла немного, слушая брата. Все, кто сидел в юрте, и гости и хозяева, вышли во двор.

Чуть не с самого рассвета сидят Нурбай, Серкебай и остальные гости на шырдаках[31], что приказала Букен разостлать прямо на зеленой полянке с непримятой еще травой. Попивают кумыс, поглядывают вдаль. Наконец чей-то острый глаз заметил трех всадников, скачущих вниз по широкому межгорью.

«Может, это та самая негодница, что убежала ночью, а по бокам Текебай с Мекебаем?» Едва успел произнести это кто-то из гостей, как передний всадник, что скакал, не замечая рытвин и увалов, словно преследовал зайца, очутился у самого аила.

— Вот диво! Что за человек? Почему мчится очертя голову? — раздались голоса, а Нурбай озабоченно буркнул сестре:

— Сейчас время такое, что дурное слово за достойным человеком по пятам гонится. Если не хочешь наделать мне вреда, не тронь Зуракан. Только пусть коня мне вернет…

Не успел он договорить, как собаки сорвались с места и с лаем понеслись навстречу приближающемуся топоту. Не понять было, кто скачет впереди — мужчина или женщина: на всаднике была серая шуба, туго перетянутая в поясе, по из-под малахая, похоже, выбивались длинные женские косы, ниспадая по спине; с посеревшим лицом и сведенными гневно ноздрями, женщина на полном скаку подлетела к сидевшим на краю аила аксакалам, словно хотела затоптать их, и, круто осадив коня, спрыгнула на землю. С силой швырнула в сторону Букен конец сыромятного чумбура.

Букен вскрикнула от неожиданности:

— Ай, черная напасть!..

— Вот! Сама вернулась… Стою перед тобой, белая змея!

— Никак это ты, чучело?!

— Да, байбиче, я! — Зуракан распахнула шубу, выпятила грудь. — Я было перескочила твой порог, плюнув на твои проклятья. Но счастье отвернулось от меня. Делай со мной что угодно. Можешь распялить меня на облепихе, как ты поступила с несчастной Гульбюбю, можешь кромсать мне ножами подошвы ног и сыпать соль на раны!

Серкебай, Нурбай и другие почтенные гости, никогда в жизни не наблюдавшие ничего подобного, растерялись на миг, пораженные неслыханной дерзостью Зуракан. Кое-кто, хватаясь за ворот, зашептал молитвы. «Боже мой! Боже мой! Что за времена настали!.. Не миновать конца света, если начинают беситься женщины… Ляйлаувхнаиллллала…

У Серкебая затряслась голова, заплывший жиром загривок побагровел, глаза налились кровью. Сдернув с головы тебетей, так хорошо сидевший на его широком лбу, он машинально мял его в руках.

«Что делать? Как быть? Какая дерзость! Какое оскорбление!.. О, Тазабек мой несравненный, да будь он сейчас со мной, волк мой сивогривый, он бы перегрыз горло этой шлюхе!» Задыхаясь, словно его кто душил, с вспухшими, налившимися кровью щеками и дрожащей бородой, Серкебай поднял руку, в которой был зажат тебетей, и, показывая куда-то в сторону, прохрипел:

— Уходи, ух-ходи, пр-пр-рочь. Прочь… иди… в свой алачык[32].

Человек с темным лицом и курчавой бородой, сидевший слева от Серкебая, и другой, безбородый, с лоснящимся румяным лицом, закричали в один голос на Зуракан:

— Эх, баба, ты что, с ума сошла? Почему не замечаешь сидящих здесь подобных горам и скалам почтенных людей?

Бросив на них ненавидящий взгляд, Зуракан холодно процедила:

— Если б не замечала, давно бы задавила конем, почтенные аке.

Безбородый вскочил с места, отряхивая полы халата: