Перевал

Горы, укутанные черным одеялом, высятся зловещей громадой.

Зуракан едет не хуже джигита, пришпоривая пятками гнедого и настегивая камчой запасных копей. Где-то рядом мельтешат неясные тени, слышатся смутные шорохи. Лошади вздрагивают, прядая ушами. Сердце женщины от страха сжалось в комок, словно стиснутое в когтях беркута. Она не хочет думать об опасности, только прислушивается — нет ли погони?

Точно злые духи гонят ее без передышки за семь перевалов. Свежий ветер с пастбища Кокджаик холодит левый бок Зуракан. Откуда-то доносится приглушенное бормотание речки. Справа от черной скалы перевальчик; ни дать ни взять — седловина. По пути еще два перевала, а там дорога пойдет на спуск, и откроется долина, что тянется на запад.

Дальше путник волен ехать, куда пожелает, отсюда и до Чуйской долины не так далеко. Скорей, скорей выбраться на широкую дорогу, подальше, подальше от аила!

Застоявшиеся с вечера кони то и дело рвут повод, пятятся, набрасываясь на придорожную траву.

«А зачем мне вести в поводу двух лошадей, что мне с ними делать?» — прикинула Зуракан и проворно сняла узду с головы той лошади, которая шла с ленцой.

— Ступай, милая, куда хочешь! Будем живы, бай еще расплатится со мной за все труды…

Откинув узду, Зуракан подтянула повод второго коня поближе к себе и поскакала рысью. Отпущенная на волю лошадь припала было к траве, но тут же тихо заржала, словно опомнилась, и побежала вслед за хозяйкой. Однако сочная трава все же соблазнила ее. Пробежав немного, лошадь отстала.

Чем дальше, тем тревожнее становилось на душе Зуракан. «Глупая моя голова, что ж я натворила? Зачем было угонять коней? На чужом долго не усидишь. Настигнет погоня, так меня живьем закопают…»

Обогнув мрачный, покрытый кустарником выступ горы, Зуракан очутилась в долине. Придержала коней. Послышались неясные голоса, показались силуэты всадников. «Боже мой, что за люди?»

Зуракан остановилась на миг, натянула повод. «Будь что будет…» И решительно пришпорила коня.

Всадников было двое. Впереди себя они гнали навьюченного быка.

Зуракан обогнала их.

— Ассалом алейкум, братья, доброго пути вам! — сказала она, подделываясь под грубый мужской голос.

Один из верховых остановился:

— Эй, кто ты? Откуда, куда?

— С джайлоо на джайлоо.

— Что-то у тебя вид подозрительный. Может, ты вор?

Проехав мимо, Зуракан оглянулась и бросила насмешливо:

— Хорошенько поглядывай за своим конем! Как бы не прозевать его…

— Ты, наверное, из чуйских? Угнал чужого скакуна?

Слово «чу» влило бодрости в сердце Зуракан. Значит, она едет верной дорогой.

И она пришпорила коня. Но вскоре позади себя услышала громкий разговор.

— Не так-то далеко… догоните… — донесся до нее чей-то голос.

Зуракан не растерялась. Подтянув поближе шедшего в поводу копя, она повернула вправо и, продравшись сквозь кусты, въехала в чащу.

Отчетливо долетели голоса преследователей:

— Эх, попадись только она нам в руки, эта негодяйка! Столько хлопот доставила нам!..

Подъехав к развесистому дереву — не то к рябине, не то к вербе, — Зуракан соскочила с коня. Поставив лошадей головами друг к другу, она взяла их под уздцы и прижалась к мордам, как бы умоляя: «Стойте, дорогие, спокойно, не вздумайте ржать, грызть удила». А сама вся превратилась в слух. Преследователи не заметили ее, — настегивая коней, они проскакали вдоль берега.

— Далеко ей все равно не уехать, кони скоро выдохнутся.

— Она может свернуть куда-нибудь…

— Никуда не денется, если и свернет!

Явно голос мужа — Текебая. В его тоне угроза, смешанная с тревогой.

Черная темь поглотила преследователей.

Оголодавшие кони потянулись к траве. «Куда теперь торопиться. Пусть попасутся…» — подумала Зуракан.

…Небо постепенно серело, начали проступать еще смутные пока очертания хребтов и ущелий. Камни на горных террасах казались то мирно лежащими верблюдами, то отарой отдыхающих овец.

Уже совсем развиднелось, когда Зуракан взнуздала коней и вскочила на гнедого. Отпустив подлинней повод коня, которого вела чуть позади, она скакала, то пригибаясь под низкими ветвями, то чуть подаваясь в сторону.

Но вот на её пути встала высокая скала с укоренившимися в расселине елочками и кустами рябины. Зуракан пришпорила коня, чтобы скорее обогнуть каменную глыбу. «За выступом, — подумала она с надеждой, — дорога будет лучше». И действительно, как только миновала выступ, перед ней открылась широкая долина.

— Боже, сжалься надо мной, направь на верную дорогу!..

В тот же миг она увидела оседланных коней — они паслись неподалеку. Словно из-под земли выросли двое мужчин. II один из них издали замахал ей руками:

— Эй, батыр, заверни-ка сюда!

Зуракан узнала Мекебая, спутника ее мужа. «Попалась!» — и решила близко не подъезжать к ним, авось не узнают. Выкрикнула, изменив голос, как можно грубее:

— Ассалом алейкум, мирза!

Голос показался Текебаю знакомым.

— Скажи, азамат, кто ты?

— Какое вам дело, кто я? — отозвалась Зуракан. — Я — Дандыбай, младший брат Кандыбая. Сноха моя при смерти после родов… нечистый давит ее. Еду в нижний аил за шаманом Байчекиром.

Мужчины переглянулись.

— Не твоя ли это жена? — спросил один.

— Дандыбаем ведь себя называет…

— А конь-то смахивает на коня свата Нурбая.

Неуклюже ступая, Текебай опять крикнул:

— Эй, не Зуракан ли ты?

Зуракан подтянула повод коня.

— А кто это такой, Зуракан?

— Чем-то ты походишь на нее…

— Эй, джигит, в своем ли ты уме? На мужчину говоришь, что похож на женщину! — Рассмеявшись, Зуракан пришпорила гнедого.

Мекебай толкнул в бок Текебая.

— Садись на коня! Это твоя жена… Переоделась мужчиной!

Они пустились в погоню и скоро догнали ее. Теперь Зуракан уже некуда было деваться. Мекебай подскакал вплотную и, всмотревшись ей в лицо, занес камчу над головой:

— У, змея!

Зуракан поднялась на стременах и замахнулась срезанной по дороге рябиновой палкой:

— Ну-ка, умерь свою прыть, байский холуй!

— Смотри ты, как осмелела! Прирежу тебя сейчас!

— Только попробуй! Новая власть тебя в Шыбыр[5] сошлет!

— Ах, в Сибирь! Вот тебе! — Мекебай что было силы хлестнул Зуракан камчой по спине.

Сжавшись от боли, Зуракан отчитала мужа:

— Эй, дурень, что хлопаешь глазами, когда твою жену бьют! Муж ты мне или тряпка? Если заслужила, бей сам. Что я, у бога соль украла, чтобы меня чужой хлестал камчой? Мы с тобой муж и жена… Давай свяжем, как овцу, этого и подадимся в Чуйскую долину! Хочешь остаться моим мужем, так вступись за меня!..

Текебай, готовый уже было замахнуться на Зуракан, приостановился.

— Подожди-ка, Мекебай, за что нам ее бить?

— В своем ли ты уме? — вскричал дружок.

— Не ударь байбиче мою жену ченгелом по голове, она бы не убежала…

Мекебай опустил руку с камчой:

— Да вы, видно, сговорились! Она притворилась, что убегает, а ты для виду пустился в погоню. Поехали в аил!

Они повернули коней.

Гнедой, на котором ехала Зуракан, успел отдохнуть, набрался сил и, словно косуля, помчался вверх по крутому склону.

— Ой, гляди! — вскрикнул Мекебай и стеганул камчой своего копя. — Плохо будет, если она опять сбежит…

Мужчины поскакали вслед за ней, хлопая на ветру полами халатов…

— Ай-ий-ий, Батийна-эже, — протяжно сказала Зуракан, — если б тогда не поддалась я уговорам Такебая, давно уже была бы в Чуйской долине, и не свалилось бы на меня столько бед.

— Не огорчайся, сестра! Не огорчайся!

Батийна то печально хмурилась, то улыбалась, любуясь Зуракан:

— Не женщина, а батыр! Ты еще счастливо отделалась. Где бы я нашла тебя, если б им удалось завалить тебя камнями? Отговорились бы: «Скрылась, мол, куда-то. А куда, сами не знаем».

Батийна приумолкла на минуту, глядя на Зуракан с любопытством и восхищением.

— Теперь послушай мою историю, что я пережила за это время.

Вот что она рассказала…

В городе

На третьи сутки после того, как покинула родной аил, Батийна на своей быстроногой рыжей кобыле со звездой во лбу подъезжала с провожатым к городу.

Прожив столько лет в горах, женщина впервые видела город с множеством высоких домов, с базарами, где рядами выстроились ларьки и лавки, где торгуют разного рода тканями, отмеривая их аршинами… В городе есть и скотный базар, широкий двор забит овцами, козами, коровами, а что там не вмещается, толчется на улице, запруживая ее. Так и шарят глазами купцы из Андижана. На базаре полно разных харчевен с дымящимися самоварами и окутанными паром касканами[6].

— Горячий ма-анту, жирный ма-анту! Оближется тот, кто его съел, и тот, кто еще не поел! — горланит чайханщик, зазывая прохожих, словно готов угостить тебя задаром. Но попробуй, сойдя с коня, съесть полдесятка-десяток его мант, как из карманов вытряхнут все твои деньги, и ты сразу повесишь голову, словно собака, которую сначала позвали, потом огрели палкой. Попробуй-ка не отдать ему денег, как он сразу взъестся: «Эй, невежда, кто будет расплачиваться за то, что ты поел у меня?!» И схватится за чумбур твоего коня.

Какие только дома не высились в городе вдоль улиц, по попробуй остаться там на ночь, не найдешь себе ночлега. Если же попроситься к знакомому, то он будет смотреть под хвост твоему коню, как бы тот не загадил ему двор.

На базаре урюк, кишмиш, горы всяких фруктов! Но тебя не позовут и не скажут: «Эй, батыр, вижу ты проголодался, отведай, пожалуйста!»

Нет, стоит киргизу в своей овчине подъехать поближе, как торгаш замашет на него руками: «Эй, убирайся-ка отсюда подальше со своим конем, могила твоему отцу! Еще потопчешь мне яблоки!»

Издали город кажется богатым, прекрасным, щедрым, шумит базарами, но без денег тебе ничего не дадут, глоток воды и то продается… По рассказам Батийна знает, что город — это ненасытный котел, кишащий перекупщиками, головорезами, карманными ворами, каждый из кожи вон лезет, из копейки норовит сделать две.

Въезжая в город, Батийна почувствовала какую-то стесненность, будто на нее давили со всех сторон. Все равно как человек, привыкший к чистому воздуху на гребне Великого хребта, спустился бы в тесное ущелье и, изнемогая от спертой духоты, посетовал бы на себя: «Эх, надо было подождать спускаться».

Сразу же за большаком начиналась улица, — домов было не так густо, да и деревьев маловато, и ни одной живой души. Взметая босыми ногами придорожную пыль, выбежала взлохмаченная девчонка и, растопырив руки, запрыгала на месте, пытаясь вспугнуть коня:

— Буп, буп!

Рыжая кобыла, изморенная двухдневным путешествием, и ухом не повела. Она лишь мотнула головой, звякнув удилами, вроде по-своему сказала: «Эй, девчонка, не балуй! Уйди с дороги!» — и пошла прежним спорым шагом.

Тут поравнялся с Батийной спутник, он, чуть отступя, вел на поводу лошадь, подаренную Качыке.

— А ночевать куда поедем? — спросил он.

— В кантком, куда же больше? — сказала Батийна.

Батийна твердо знает: кантком, кантонный комитет партии, направляет жизнь по-новому. Это он берет под свою защиту обездоленных, всех, кого топтали баи и манапы; расправляется с царскими чиновниками, ростовщиками, купцами, колонизаторами. Это он, кантком, вызвал в город никому не ведомую Батийну, чтоб вытянуть ее на путь равенства и свободы!

Батийна никак не возьмет в толк: откуда кантком ее знает? Почему вызвали именно ее? Наверное, в канткоме есть человек, который когда-то видел ее и рассказал товарищам о ней, возможно, и похвалил. «Скорее всего, это Жашке (так она по-прежнему называла Якова Степановича Якименко) сделал», — думала дорогой Батийна.