Перевал

Книга вторая

Перевал

Горе-злосчастье

— Корите, ругайте меня, эжеке, не обижусь, все снесу. Мне бы, непутевой, ухватиться тогда покрепче за ваш подол да следовать за вами. Уж вы заступились бы за меня, глупую, как за родную сестру. Я не забыла. «У нас с тобой и горести одни и дорога общая», — говорили вы. Да, послушайся я вас, не пришлось бы мне терпеть, чего и собака не вынесет. Страшно мне было преступить обычай предков: «Камень остается там, где упал, а девушка — куда ее выдали замуж». К тому же своего Текебая пожалела бросить…

Зуракан не плакала, не убивалась. Просто спешила выложить все пережитое.

— Кому, как не вам, эже, расскажу я свои горести? Поначалу я даже ликбез посещала, хотя Букен, старшая жена бая, и дыхнуть не давала, взвалила на меня все хлопоты по дому. Скоро моему учению пришел конец: взбунтовалась байбиче. «Воображаете, мол, если женщина научится грамоте, так ей уже народом править? Не бывать этому никогда! Научитесь-ка лучше с казанами управляться да посуду мыть!» — напустилась она на меня и на Каликан, младшую жену бая. Да и, признаться, грамота давалась мне туго… Как дошло до «те» и «се», голова у меня сделалась словно кадка. «Кто знает, может, и вправду говорят, что нечистый дух совратит женщину, познавшую грамоту, — подумалось мне. — Авось без нее проживу. Как-никак бай и байбиче, лишь бы я работала на совесть, не обидят. Сами же твердят: «Твое за нами не пропадет». И перестала я в ликбез ходить. Впряглась в работу. Вы видели, эжеке, какие вязанки хвороста таскала я на спине к байской юрте… Одежда на мне поизносилась, ходила в лохмотьях, похожая на шелудивого жеребенка. Смотрю, мы с Каликан таем день ото дня, а байбиче не унимается, на нас вымещает свою злобу: «О боже, знаете ли вы, что говорит ваша новая власть? Что бай, что малай, что байбиче, что служанка, — видите ли, все перед законом равны. Слыханное ли дело!» Она трясла своим подолом прямо у нас перед носом, мол, я и сама хожу в отрепьях, не одни вы!

Помню, как-то под вечер гурты возвратились к загонам. Мы собирались варить эджигей. Букен распорядилась поставить на дойку полсотни овец: попарно, голова против головы. Все белоголовые рыжие матки выстроились в ряд. Ай-яй, эже, знали б вы, как я люблю доить овец! Забываюсь даже, когда дою, сама не знаю почему… Так и бегают у меня пальцы по вымени, а в подойник стекают струйки молока: шыр-шор, шыр-шор!.. Молоко пенится, пузырится, теплым молочным духом веет в лицо. На лбу у меня выступает пот и по телу разливается тепло, млею вся, когда оголенные до локтей руки обрызгиваются белыми каплями…

Огромный черный пес, охранявший кошару, настороженно оглядываясь по сторонам, сорвался вдруг с места и понесся с грозным лаем.

Серкебай, сидевший чуть поодаль среди мужчин в накинутой на плечи шубе, вытянул шею и басовито окликнул:

— Эй-эй, байбиче! Родственники твои едут. Где Текебай? Пусть принимает коней!

И он поднялся, волоча полы шубы по земле. Вслед за ним завозились и остальные.

Текебай успел загнать овец и со всех ног бросился навстречу гостям.

Кони у троих всадников были справные, гривастые. Не спеша, грузные и степенные, гости слезали с коней.

Серкебай, улыбаясь, с радушием гостеприимного хозяина протянул руку человеку с красным, как горящий уголь, лицом и черной окладистой бородой.

— О-о, здравствуйте, кайнага[1], здравствуйте! О золотая моя байбиче, старший твой брат издалека приехал. Выходи, повидайся!.. Не измучила ли вас дорога?!

— Слава аллаху! — Нурбай — старший брат байбиче — нежно погладил свою бороду. — Приветствую вас, мои кровные родственники! Живы-здоровы ли ваши люди? Цел ли ваш скот?

— Нишалла! Нишалла!

Все мужчины тотчас перешли в юрту, и завязался оживленный разговор.

— Старший брат Букен байбиче приехал. Поздороваемся с ним. — Шли и шли к байской юрте аильчане, не давая покоя ее дверям.

Аксакалы сидят, прижав руки к груди, настороженно застыв, и лишь пзредка поглаживают свои бороды.

Жарко пылает очаг, в чистой юрте стоит душистый запах арчи. Перед гостями широкий дастархан, уставленный горками боорсоков, курта, эджигея, тарелками с топленым маслом и сахаром.

Байбиче довольна, что сберегла к этому дню, словно сам бог надоумил ее, изрядную часть сваренного на той неделе эджигея. Будто знала заранее, что брат приедет.

Возбужденная, она то и дело вскидывает подбородок и, кокетливо шевеля бровями, выспрашивает про каждого родственника, про братьев и сестер.

Оба спутника Нурбая — тихие, покладистые люди. Особенно смирным был гость с широкими раздувающимися ноздрями и припухшими веками на рыхлом лице. Он дремотно жевал боорсок и потягивал чай из пиалы. «Пусть другие как угодно, а я привык подремать, сидя вот так», — казалось, говорил он своим невозмутимо спокойным видом и посапывал, словно в юрте, кроме него, никого не было.

Зуракан усмехнулась, глядя на него: «Ой, что за человек! Надулся, как барсук, спит и ест».

— Что с с тобой? Чего скалишь зубы? Что там забавного увидела?! — огрызнулась Букен, незаметно следившая за ней. — Замеси-ка лучше тесто да нарежь лапши!..

В очаге под казаном пылал огонь, сочнело нежное мясо двухлетнего валуха, зарезанного в честь приехавшего старшего брата Букен.

Люди, напившись чаю, насладились кумысом и оживленно разговаривали.

Почтенный Нурбай повел речь о прошлом, коснулся родословной многих присутствующих аксакалов, уснащая свой рассказ мудрейшими поучениями, потом перевел разговор на потомков именитого Арстаналы.

Арстаналы, лев Великих гор, приводивший всех в трепет, не так давно умер, прожив сто девятнадцать лет. Потомки Арстаналы по исконному обычаю отметили с торжественной пышностью сороковой день его смерти и, не откладывая, загорелись мыслью устроить предстоящие поминки — в годовщину смерти батыра — с ошеломительным размахом и великолепием. «Большие поминки по нашему отцу справим куда богаче, чем были даже у древнего богатыря Кокетея![2] — хвастались сыновья Арстаналы. — Во все концы, где только пройдет конь, разошлем своих гонцов, созовем гостей из всех окрестных родов. Церемонию устроим не меньше, как на двадцать дней. За шесть месяцев оповестим людей разных земель. Пусть сарты Андижана, уйгуры Арки, казахи Желтых степей готовят коней к скачкам и джигитов к состязаниям на пиках!»

После паузы Нурбай с усмешкой добавил:

— Кое-кто в роду Арстаналы не скрывал своего огорчения, что нельзя по нынешним временам выставить на скачках рабов и рабынь в виде приза. Вот тогда слава поминок была бы еще громче! Увы, новые законы связывают по рукам и ногам!.. А то бы и самого пашу-царя уговорили как-нибудь… Не отказали бы и губурнадор с жандаралами[3], приехали бы все начальники по нашему приглашению…

Прищуренные, словно куда-то вдаль устремленные глаза Нурбая вдруг расширились, и он с горечью вспомнил, что поминки по Арстаналы, на которых он присутствовал, прошли далеко не с той пышностью, как задумали потомки бека.

— Увы, человек предполагает, а аллах располагает!.. Оттого ли, что потомки Арстаналыбатыра прогневили бога своими чересчур хвастливыми речами, то ли время такое, — как бы там ни было, справили поминки куда беднее, чем затевали сыновья именитого бека. На поминки не то что сарты Андижана или уйгуры Арки, даже близкие наши братья — казахи из Желтых степей — не приехали. Словом, поминки прошли не только что бедно, а вернее сказать, даже убого. На первый приз было поставлено всего сто лошадей да пятьсот овец. Состязание на пиках провели единственный раз. Гостей принимал лишь род самого батыра. Поминки свернули в неделю, и кончились они без особого шума. Дело, оказывается, в том, что не по душе вся эта затея пришлась новой власти. Ходят слухи, будто Барскан, сын Шаймердена, поступил в услужение новой власти и возводит напраслину на Манапбая: тот, мол, устроил богатые поминки по своему отцу, не раз обагрявшему свои руки кровью невинных людей…

Видно, Нурбай собирался еще кое-что сказать, но осекся, помолчал, теребя свою бороду, потом лениво протянул:

— Кто мог подумать, что потомки всемогущего Арстаналы лишатся своего прежнего влияния. Дожили до того, что какой-то Барскан позволяет себе рычать на почитаемого всем народом Манапбая, младшего сына славного Арстаке…

Тут вмешался узкоглазый спутник Нурбая. Он забормотал, не раскрывая сонных глаз:

— Говорят, Манапбай травил людей, смущал народ. Потому и новая власть собирается загнать его подальше…

Серкебай приосанился, делая вид, будто это его ничуть не расстраивает, и небрежно махнул рукой:

— Э! Разве пропадет с голоду такой матерый волк, как Манапбай…

— Да, Манапбай-мирза с голоду не пропадет, — поддакнул Нурбай. — Родня, думаю, не забудет потомка льва… не оставит его без жирного мяска. Но разве только в этом дело? Просто для потомка бека унизительно, если его куда-то зашлют с родной земли… Интересно, сам-то этот Барскан из чернопятых голодранцев? Да, наступило время, люди поедом едят друг дружку…

В юрте установилась тишина. И нарушила ее почтенная Букен байбиче своим вопросом:

— И строптивая жена мирзы отправится с ним туда?

— Говорят, вместе с Манапбаем поедет Айнагуль, дочь Гульгаакы. Другие жены с детьми останутся на родине.

— Когда-то эта ветреница, — не без злорадства сказала Буке и, — запятнала честь Асантая, поблаженствовала в свое время с мирзой, вот бы ей теперь пострадать заодно с ним! Кто знает, может, из-за этой женщины и закатывается нынче звезда потомков бека.

Брат ответил ей:

— Не-ет, Букентай, так говорить тоже нельзя. Пришло время, на цыпочках вынужден ходить не один Манапбай, совративший чужую жену… Если хочешь знать, новая власть сталкивает с высоты величия одних и возвышает других, кто был ничем…

Нурбай повел глазами в сторону сидящих у порога. Казалось, он предостерегал: «Э-э, Букен, не очень-то насчет нынешних времен… Смотри, у твоего порога чернопятые голяки… Еще донесут на нас властям».

— Мясо, наверное, сварилось, байбиче, — прервал разговор Серкебай.

— Свариться-то давно сварилось… Только не хотелось мешать вашей мужской беседе, — вкрадчиво проворковала Букен и сразу же нетерпеливо повысила голос: — Эй, ты, кончила резать лапшу? Неси медную чашу!

Зуракан, ловко орудуя ченгелом — вилкой с медными зубьями и тяжелой деревянной ручкой, украшенной серебряным кольцом, — принялась выкладывать в большую чашу душистую баранину из котла.

Букен байбиче, засучив рукава, собралась было отобрать куски повкусней для мужчин и разложить по малым чашам, как вдруг на глаза ей попался странный белесоватый комок между подвздошной костью и мясом.

— Подожди-ка, это что за штука?..

Букен байбиче воткнула в жирное мясо сверкающее жало ножа с колечком на ручке и медленно перевернула подвздошную кость. О, она не ошиблась. Перед ней лежала побелевшая, похожая на творожную лепешку, сваренная в казане вместе с бараниной лягушка.

— Где были твои глаза, чучело проклятое?

— А что такое? — испугалась Зуракан.

— Чтоб тебе сквозь землю провалиться, вот что такое!

Выхватив ченгел из рук Зуракан, Букен байбиче размахнулась, и, хотя Зуракан отпрянула, удар пришелся ей по лбу. От боли и обиды Зуракан вспылила:

— День-деньской руки мои не знают отдыха… А сегодня я таскала воду совсем в потемках. Ничего не разглядишь без светильника…

Букен байбиче неистово стукнула рукояткой андижанского ножа о край медной чаши.

— Поди прочь! Чтоб в моей юрте духу твоего не было!

— И уйду! Не испугаете! Хватит с меня! Потаскала на себе вязанок с корягами. Пообдирала ноги о камни… И сажи досыта наглоталась у ваших казанов!..

Зуракан рывком откинула полог и широким шагом переступила порог байской юрты.

Букен байбиче на миг оцепенела, а спохватившись, прерывисто завсхлипывала:

— Мерзавка! Отъелась на моих харчах!.. Отблагодарила за мою хлеб-соль, нечего сказать!

Он стоял безмолвно у порога юрты, хотя все видел и слышал, тишайший Текебай, муж Зуракан.

Байбиче сверкнула на него полными гнева глазами.

— Эй, недотепа, что торчишь тут?! Лучше сходи поплачь вместе со своей потаскухой, если тебе жаль ее! А если ты мужчина, схвати свою паршивку за косы да проучи хорошенько, чтобы знала впредь, как перечить госпоже, которая ей в матери годится!..

— Э, байбиче, ничего страшного, — попытался Серкебай уломать жену. — Не может поганой быть земная тварь, попавшая вместе с водой… Успокойся, раскладывай устукапы[4] по чашам и ставь на дастархан. Гости ждут.

Байбиче сердито передернула плечами:

— Что за вздор! Как я могу почтеннейших людей угощать лягушкой, которую леший полюбил?! Лишь собакам годно это мясо!.. Э-эй, Текебай, разиня! Поворачивайся! Да поживей! Приведи-ка серого валуха белолобого с лопнувшим курдюком!..

Безлунная темная ночь. Заливаясь горькими слезами, Зуракан добежала до своего шалаша.

— Уйду! Уйду! Чем так жить, лучше пусть меня волки растерзают, стервятник расклюет!..

Ощупью собрала свои пожитки. В это время появился Текебай. Он тяжело дышал, — видно, торопился.

— Ой, неужели тебе жизнь надоела? Сама смерти ищешь. Как ты посмела при почтенных-то гостях перечить самой бай-бич с?

Текебай вплотную подступил к жене. Казалось, вот-вот он опустит на нее свой кулак.

Зуракан не испугалась.

— Пусть подохнут твои почтенные гости вместе с байбиче!

— Замолчи!.. Самой бы не подохнуть от их проклятий!

— Если тебе нравится, кланяйся им, а я отказываюсь обивать байские пороги!

— Тпше ты… могут услышать…

— И пусть слышат! Пусть проклинают! Мне все равно!..

Текебай открыл было рот, чтобы возразить жене, но тут распахнулись двери байской юрты, и вырвался косой сноп света вместе с гневным окриком байбиче:

— Текебай, ты где, поганец? Кому я приказала привести белолобого серого валуха?!

Текебай заспешил из шалаша, на ходу крикнув:

— Смотри, если не придешь…

— Я ждала, ты вступишься, а ты грозиться… Тебе нипочем, что байбиче стукнула меня!..

Покидая шалаш, Зуракан приостановилась, подержала узелок с убогими пожитками — «а, зачем он мне?» — и швырнула его на пол.

Прошлой осенью одновременно померли от поголовного в аиле тифа свекор и свекровь Зуракан. Умерли — и со всеми долгами разом расплатились. А Текебай с Зуракан потратились на похороны, попали в кабалу и теперь отрабатывали долг Серке-баю, дальнему родственнику.

Отшвырнув напоследок узелок, Зуракан нахлобучила на голову малахай мужа, надела его старую шубу и, опоясавшись подвернувшейся под руку тесьмой, ушла. Так табунщик спешит среди ночи к своему косяку.

Она подошла к столбу, где на привязи дремали копи приезжих гостей, бесшумно отвязала их, вскочила на гривастого гнедого, с вечера стоявшего с взмокшей на шее шерстью, прядая ушами и позвякивая удилами. Это был копь Нурбая, старшего брата байбиче. Остальных двух коней она повела в поводу. «Если кто, не дай бог, услышит шум и окликнет, скажу: «Пускаю коней пастись». А не услышит — отъеду немного от аила и там пущусь во весь опор. Эти три коня — плата за то, что ворочала как бык на баев».

Обошлось все благополучно. Отъехав от аила, Зуракан пришпорила коней.