Олег Вещий – Орвар-Одд. Путь восхождения

То есть если бы в 921–922 годах Олег II вторично сватал Игоря за подросшую Олёну, напоминая Cимеону о договоре с отцом Игоря Олегом-Оддом, то Симеон ещё и назло Византии согласился бы.

Обратим внимание на любопытный момент. Литаврин ссылается на некую грамоту императоров Константина и Романа между 24 сентября 920 года и апрелем 922 года «архонту Росии». А Николай Мистик в письме Симеону в том же 922 году, говоря о готовности русов и других языческих народов (печенегов, венгров и алан), угрожает выступить против Болгарии по воле императора и «вконец её уничтожить» (Литаврин, 2000, с. 66–68).

Симеон мог даже сам предложить в этой связи Ольгу Игорю, чтобы обезопасить себя от войны с целой коалицией и вычеркнуть из неё русов с помощью династического брака.

Поскольку Византия заключала договор с Олегом Вещим в 912 году и могла к нему апеллировать (требуя помощи против Болгарии), она вряд ли бы это стала делать, если бы в Киеве всё ещё сидел узурпатор. Таким образом, на 922 год в Киеве уже был Игорь с Олегом II, и они провозгласили себя правопреемниками Олега Вещего.

Упомянутая грамота сохранена в труде «О церемониях», и Литаврин датирует её 920–922 годами, потому что такая пара правителей Империи и в таком порядке упоминания, могла быть как раз только между 24 сентября 920 года и апрелем 922 года, когда речь шла о Константине VII и Романе I (с апреля 922 года на первом месте стоял уже Роман). А между 6 апреля 945 года и 9 ноября 959 года речь могла идти о том же Константине VII и уже Романе II.

Литаврин отвергает второй промежуток, потому что «к 6 апреля 945 г. в столице империи должны были знать о том, что Игорь уже не “архонт Росии” и что вся власть находится в руках его вдовы Ольги». Аргумент не выдерживает критики, поскольку ещё в 949 году, во время написания труда «Об управлении империей», Константин считал «архонтом Росии» Игоря. Зато вполне весом другой аргумент: упомянутое письмо Николая Мистика Симеону 922 года, в котором патриарх грозит болгарскому царю вторжением «русов и других языческих народов». А вот в 945–959 годах между Византией и Болгарией был мир. И просить о чём-то русов оснований не было.

Олег и Игорь должны были утвердиться в Киеве не позднее лета 921 года. Потому как если бы это произошло в 922 году, то в Константинополе едва бы успели об этом узнать до апреля 922 года с учётом раннесредневековых средств передвижения в зимне-весенний период.

Предложение о браке Игоря и Ольги/Олёны могло поступить уже в 921 году. Сам брак мог состояться позднее из-за того, что дочь Симеона пока ещё не достигла детородного возраста.

10. Князь Олег II

Наследование по праву – норма. Норму не доказывают, её принимают по умолчанию. Обосновывать всегда приходится только и исключительно наследование не по праву.

Именно это и делает Олег II, утверждая, что мнимый Дир/Була(д)мир есть узурпатор, что он не княжеского рода (Диры кончились на Аскольде), а княжеского рода он сам (Олег) и, соответственно, уже Игорь.

В противном случае только кровь рода Диров в жилах Игоря/Херрауда Младшего делала его права неоспоримыми, если Була(д)мир был всё-таки Диром, иначе говоря, занимал некую нишу в лествичной системе наследования, принятой на Руси. Ведь Орвар-Одд не являлся королём или князем по крови, а был выходцем из семьи зажиточных бондов. Титул конунга он получил только после смерти Херрауда Старшего.

Если убитый Олегом II князь Киева реально был из боковой ветви рода Диров, то каков смысл эпизода с предъявлением киевлянам Игоря?

Игорь/Херрауд Младший был в глазах киевских полян наследником своего удачливого отца князя Олега Вещего/ конунга Орвар-Одда и первым (или вторым), на кого в силу уже самого родства должно было далее распространиться благоволение богов. В данном случае он оказывался в куда более выигрышной позиции, чем Була(д)мир-«Дир», из всех деяний которого – «мусульманский переворот» в стольном городе полян.

В ходе обсуждений этого тёмного момента истории С. Пивоваров скептически отнёсся к построениям соавтора о значимости Удачи и предположил, что даже самые многочисленные примеры на этот счёт не свидетельствовали бы напрямую в пользу прав сына «бонда по крови» Орвар-Одда – Игоря/Херрауда.

Из нашей переписки:

«Едва ли все Диры вымерли со смертью Аскольда и его сына (убитого болгарами)? От Гам Дира до Аскольда Дира прошло пять столетий. Сколько мнимых Рюриковичей наплодилось за такое же время? С чего это Диров должно быть меньше?

Если Херрауд всего лишь компромиссная фигура, возведённая на престол каким-то образом после убийства венграми Аскольда, то чем его внук лучше других бояр? Этот эпизод имеет смысл, только если Херрауд – тоже природный князь. Олег Вещий для киевлян – безродный пришелец. Права на престол его сына Херрауда Младшего (Игоря) объясняются только тем, что он внук конунга Херрауда.

Чтобы Олег II мог обосновать права Игоря в сравнении с правами Була(д)мира, он должен был либо доказать абсолютное самозванство второго, либо первенство первого по крови.

Повторим слова этого Второго Олега: “Не князья вы и не княжеского рода, а я княжеского рода, а это сын Рюрика (то есть «а это – сын Одда-Олега Вещего, внук Херрауда-Игоря Старшего». – Авт.)”. И ни слова про “вам удача не сопутствует”. Обвинение одно: “Вы не княжеского рода”…

Обвинение “вы не княжеского рода” имеет смысл только в антитезе “а Игорь княжеского рода”. Но таковым он является как внук Херрауда», – подчёркивает С. Пивоваров.

Надежда Топчий при обсуждении рукописи обратила наше внимание на такое обстоятельство, «что раз киевский стол в 913 году уже брали после смерти Олега Вещего силой, то сакральность преемственной власти для современников нарушена, что бы там ни писали после летописцы».

Но на самом деле род – это нечто большее, чем прямая семейная связь от отца к сыну. Род подразумевает смену поколений, от дедов к внукам. Вспомним эпическое «внуки Даждьбожи». Поэтому с присутствием сакральной составляющей, на наш взгляд, всё в порядке (это не считая весомых доводов в виде сильной дружины или даже войска, стоящего в нескольких верстах от города).

Д. Гаврилов был готов допустить, что Олег II мог ссылаться и на Херрауда Старшего и, если у летописца не было злого умысла подчистить «кой-чего» в истории династии, он просто запутался при редактировании в том, что были Херрауды – Игорь Старший и Игорь Младший – и были Олег Вещий и Олег II. Причём всё это разные люди.

Например, согласно Архангелогородскому своду, Олег (будущий Вещий) в 881 году мирно принял под свою руку кривичский Смоленск (а вот Любеч взял силой (ПСРЛ, т. I, стб. 23; т. II, стб. 15):

«…Налезоста Днепр реку, и приидоста под Смоленск, и сташа выше города и шатры иставиша многи разноличны цветы. Уведавше же смольняне, и изыдоша старейшины их к шатром и спросиша единого человека: “кто сей прииде, царь ли или князь в велицеи славе? ” И изыде из шатра Ольг, имыи на руках у себя Игоря, и рече смольняном: “сеи есть Игорь, князь Игоревич рускии”. И нарекоша его смольняне государем, и вдася весь град за Игоря» (Устюжский летописный свод, 1950, с. 21).

Мы сошлись во мнении, что эпизод со Смоленском и Любечем стоит отнести как раз к деятельности Олега II и Игоря – к пути их продвижения к Киеву, то есть к 919–920 или 920-м, а не 881–882 годам!

«Игоревич» – описка, по мнению одних исследователей, повод к размышлению – для других, особенно для нас. Оборот «царь ли или князь в велицеи славе» следы позднейшей редактуры. При этом, например, в иной редакции Устюжского летописца (ПСРЛ / Под ред. Б.А. Рыбакова. Л.: Наука, 1982) стоит: «Сей есть Игорь князь Рюрикович руски». Не след ли это нашего Херрауда/Игоря Старого? Поскольку Орвар-Одд/Олег Вещий как бы сопровождает Игоря Молодого, то летописец «проговорился» о предшественнике, деде Игоре Старом. В таком случае ранее именно Херрауд/Гейррёд был более знаком «смолянам», чем сам Олег.

В Лаврентьевской летописи в тот же год говорится об установлении платы варягам, коя продолжалась до самой смерти Ярослава (Мудрого).

«В лѣто 6390 (882 г.). Поиде Олгъ, поемъ вои свои многы: варягы, чюдь, словѣны, мѣрю, весь, кривичи. И прия городъ Смольнескъ и посади в нем мужь свой. Оттуда поиде внизъ и, пришедъ, взя Любечь, и посади мужь свой. И придоста къ горамъ киевьскымъ, и увидѣ Олгъ, яко Осколдъ и Диръ княжита, и похорони вои въ лодьях, а другыя назади остави, а самъ приде, нося Игоря молода. И приступль под Угорьское, похоронивъ вои свои, и посла къ Асколду и Диру, глаголя, яко “Гостье есмы, идемъ въ Грѣкы от Олга и от Игоря княжича. Да придета к роду своему, к нам”. Асколдъ же и Диръ придоста, и выскакаша вси из лодѣй, и рече Олгъ къ Асколъдови и Дирови: “Вы нѣста князя, ни роду княжя, но азъ есмь роду княжа”, и вынесоша Игоря: “Сь сынъ Рюриковъ”. И убиша Асколъда и Дира, и несоша на гору, и погребоша на горѣ, еже ся нынѣ зоветь Угорьское, идеже нынѣ Олминъ дворъ; на той могилѣ поставилъ божницю святаго Николы: и Дирова могила за святою Ориною. И сѣде Олегъ, княжа в Киевѣ, и рече Олегъ: “Се буди мати городом русскымъ”. И бѣша у него словѣни и варязи и прочии, прозвашася русью. Се же Олегъ нача городы ставити, и устави дани словѣном, и кривичемъ и мерямъ, и устави варягом дань даяти от Новагорода 300 гривенъ на лѣто, мира дѣля, еже до смерти Ярославля даяше варягом».

Те ли это «варяги», которых рекрутировал в Скандинавии Вещий Олег в 913 году? Или это варяги, которые остались верны Силкисив? На данный вопрос у нас пока нет однозначного ответа.

Получается, что дань варягам установил уже Олег II, убивший Дира.

Путаница тоже подтверждает нашу гипотезу. В новгородских летописях Олег именуется воеводою Игоря, но в Начальной летописи Олег Вещий выступает как светлый князь (в договоре 912 года). Противоречие разрешается, как было показано выше, во времени. Одд-Олег вначале был воеводою у Игоря Старшего (Херрауда в Кэнугардах), а затем, после его смерти, стал конунгом и породил Игоря Младшего.

Була(д)мир Дир мог быть кем-то из племянников матери/сестры Аскольда Дира. В любом случае ведь и этот Псевдо-Дир, который сместил Силкисив и детей Одда-Олега в Киеве в 913 году, должен был как-то обосновывать свои права?

С. Пивоваров рассуждал: «Боковых ветвей Диров должно было быть множество, с учётом многовекового существования династии. На Руси лествица. Так что:

Вариант 1. Самозванец Владимир/Була(д)мир мог сойти за того, кто старше по лествице, чем внуки Херрауда, но его отец не правил. В русской истории таких примеров множество.

Вариант 2. Самозванец Владимир/Була(д)мир просто апеллировал к тому что он Дир, а дети Одда (и/или дочь и внуки Херрауда Старшего) нет!»

Как вариант, он мог объявиться в качестве сына Херрауда, некогда отданного в заложники в 882 году, вернувшегося теперь из венгерского плена или из мусульманского рабства. За давностью лет никто бы не опознал этого 32—34-летнего мужчину в лицо. Событие, впрочем, маловероятное.

Но если это так, то Херрауд всё-таки сам приходится Дирам роднёй, как уже предполагалось, через династический брак с сестрой или дочерью Аскольда. Он мог также взять в жёны вдову Аскольда в 882 году. Почему бы и нет?

Воля наших читателей, какую из версий принять на веру. Или повременить до выяснения всех подробностей и появления новых источников.

Всё же обратим внимание на существенный момент, если не принимать в расчёт мысль об «антитезе», про княжеское происхождение Игоря Олег II ничего сам не говорит напрямую. Более того, ниоткуда не следует, что он предлагает самого Игоря в князья. Игорь назван сыном Рюрика, а ранее по тексту от лица летописца – княжичем (что означает сын князя), то есть ничего не говорится о роде самого Игоря (это было бы так, если его именуют не сыном, а внуком, как показано выше).

Контекст таков. Олег II в прямой речи настаивает на своём собственном природном княжеском происхождении, то есть говорит, что он князь по крови (и это тоже историческая загадка!) и имеет преимущество в сравнении с самозванцем Диром, который не просто не княжеского рода, но ещё и узурпатор, сидит в городе, где править должен отец Игоря (по летописи – Рюрик, по нашему предположению – Олег Вещий). Далее Олег II сам садится княжить в Киеве, и Игорю, чей отец по крови избранный конунгом бонд, как мы увидим, почти до самой смерти этого вождя не удаётся вернуть себе первое место.

С другой стороны, недавний расцвет Киева в период правления Олега Вещего, победителя венгров, подчинившего окрестные племёна, привезшего в Киев несметные сокровища из победоносного похода на Царьград, был вполне ярок в памяти того поколения, к которому прозорливо взывал князь Олег II, показывая народу наследника этой божественной славы и удачи – Игоря. К нему, Игорю, должна была перейти сила отца (суммарная мера успеха, накопленная тем при жизни в делах ратных и мирских). А у Олега Вещего, как бы сказал человек архаического общества, «была очень добрая Удача». И вот память о ней-то как раз и была живее всех живых.

Это его, Олега Вещего, в 913 году оплакивали и киевляне, да и новгородские словене (согласно даже древнерусскому летописцу), то есть совсем недавно, ещё 6–7 лет назад, это его, Одда-Олега, в 896 году, то есть два десятка лет назад, избрали конунгом те же самые русы-киевляне и наградили прозвищем Вещий.

С момента смерти Аскольда из рода Дира на день прихода Олега II в Киев и убийства самозванца Дира минуло 36–37 лет! А участники счастливого набега Аскольда на Цареград уже давно отправились в навь к Велесу или были совершенно дряхлыми 80-летними стариками. А вот свидетелям и участникам похода Одда-Олега на Цареград 896 года было от 43 и слегка выше! Зрелый возраст, чтобы взвесить все за и против и, окинув взглядом не столь далёкое минувшее, оценить перспективы.

Бывшие подданные Херрауда Старшего были не глупее своего позапрошлого короля. Они, как говорится, сделали выбор, чтобы не проиграть. Никаких выступлений против Олега II, приказавшего убить узурпатора, и против Игоря не было.

Князь Олег II имел все козыри на руках, это ещё не считая варяго-скандинавского и словено-кривичского войска, прибывшего вместе с ним с Севера.

Но мало того что князем представляется сам Олег II, и это, вероятно, неоспоримо (раз его за такового приняли свидетели расправы над самозваным «Диром»). Мало того что сын прежнего киевского князя Игорь стоит за спиною Олега II, как бы подтверждая его силу. Есть и ещё один момент.

Ал-Марвази, как мы помним, сообщает, что всё имущество у русов наследуют дочери, а сыновьям достаются только мечи, которыми они сами всё должны себе добыть. К чему тогда увещевания Олега II о незаконных наследниках, когда Игорь обязан сам добыть себе наследство мечом, а узурпатор был в своём праве, захватывая Киев мечом?!

Это как раз говорит в пользу версии о том, что Олег II женился на Силкисив и использовал её права на Киев (тоже ведь имущество!) как дочери Херрауда Старшего и вдовы Олега Вещего.

Но если даже Ал-Марвази просто читал морали своим соплеменникам, приводя в пример выдуманные им на кончике пера достойные законы северных варваров, женитьба на Силкисив позволила ему самому по праву мужа пусть и покойной супруги требовать вернуть «её законное» и занять киевский стол.

Конец 930-х и начало 940-х годов характерны обострением отношений между Византией и Хазарией. Разменной картой в их столкновении стала Русь Олега II и Игоря.

Сначала ромеи хорошо заплатили русам, с тем чтобы они разорили крепости хазар в Причерноморье. Возможно, Олег II (Хелгу) захватил С-м-к-рай (Тмуторокань?). Хазары не замедлили выступить против Византии, разграбив её колонии в том же регионе. Досталось и русам, которые четыре месяца сражались с хазарами Песаха, а затем, словно осознав ошибку, выступили на Константинополь, где провели ещё не менее четырёх месяцев в жестоких боях.

11 июня 941 года лодьи киевских русов появились в Боспорском проливе. Частью русов, сошедших на берег, руководил Олег II, а Игорь остался на судах. Это имело роковые последствия для русов, поскольку разделённое на части и имевшее разных предводителей войско потеряло слаженность действий. Византийцы обрушили на флот нападавших «греческий огонь» и большей частью его уничтожили. Грабившие в это время подступы к столице Византии русы Олега II сочли, что это сами боги обрушили кару на головы их соплеменников, и стали прорываться посуху во Фракию (Половой, 1958–1961).

Из Фракии в Киев Олег II едва ли вернулся вслед за Игорем, предоставив тому возможность позориться самому. Два досадных поражения подряд от хазар и византийцев в глазах соплеменников означали, что Добрая удача покинула правителя. Поэтому сам «Халег» решил вернуть её себе, попытать счастья в Персии, и к остаткам отправившихся с ним русов в этом «мероприятии» могли присоединиться самые разные искатели приключений и наживы от аланов до славян.

Современник событий, Лиутпранд Кремонский (922–972) – дипломат, а с 962 года епископ Кремоны – в пятой главе своего труда «Антоподосис» («Книги воздаяний») оставил следующее свидетельство о неудачном нападении русов на Константинополь:

«XV. В северных краях есть некий народ, который греки по его внешнему виду называют русиос мы же по их месту жительства зовём “нор(д) маннами”. Ведь на тевтонском языке “норд” означает “север”, а “ман” – “человек”; отсюда – “нор(д)манны”, то есть “северные люди”. Королём этого народа был [тогда] Игорь (Ингер); собрав более тысячи судов, он пришёл к Константинополю. Император Роман, услышав об этом, весьма встревожился, ибо отправил свой флот против сарацин и для защиты островов. Проведя в размышлениях немало бессонных ночей, – Игорь в это время опустошал морское побережье, – Роман узнал, что в его распоряжении есть ещё 15 полуразрушенных хеландий, которые народ оставил [дома] из-за их ветхости. Услышав об этом, он велел прийти к нему тус калафатас, то есть кораблестроителям, и сказал им: “Сейчас же отправляйтесь и немедленно оснастите те хеландии, что остались [дома]. Но разместите устройство для метания огня не только на носу, но также на корме и по обоим бортам”. Итак, когда хеландии были оснащены согласно его приказу, он посадил в них опытнейших мужей и велел им идти навстречу королю Игорю. Они отчалили; увидев их в море, король Игорь приказал своему войску взять их живьем и не убивать. Но добрый и милосердный Господь, желая не только защитить тех, кто почитает Его, поклоняется Ему, молится Ему, но и почтить их победой, укротил ветры, успокоив тем самым море; ведь иначе грекам сложно было бы метать огонь. Итак, заняв позицию в середине русского [войска], они [начали] бросать огонь во все стороны. Руссы, увидев это, сразу стали бросаться с судов в море, предпочитая лучше утонуть в волнах, нежели сгореть в огне. Одни, отягощённые кольчугами и шлемами, сразу пошли на дно морское, и их более не видели, а другие, поплыв, даже в огне продолжали гореть; никто не спасся в тот день, если не сумел бежать к берегу. Ведь корабли руссов из-за своего малого размера плавают и на мелководье, чего не могут греческие хеландии из-за своей глубокой осадки. Чуть позже Игорь с большим позором вернулся на родину. Греки же, одержав победу и уведя с собой множество пленных, радостные вернулись в Константинополь. Роман приказал казнить всех (пленных) в присутствии посла короля Гуго, то есть моего отчима» (пер. с лат. И. Дьяконова, 2005).

Не было у Игоря/Херрауда Младшего дипломатических и прочих талантов отца, да и могучий союзник Симеон Великий почил в 927 году. Так что поход, свершённый под нажимом обстоятельств и хазар и едва ли подготовленный с той тщательностью, как это делал Олег Вещий, не мог завершиться удачей. Харизматичный Олег II долгие годы затенял пасынка, и у того не было возможностей проявить себя ранее 941 года. Но, возможно, Игорь не участвовал в разборках отчима с хазарами Причерноморья, предшествовавших неудаче под стенами Константинополя, поскольку именно на этот период приходится изгнание им Олега Младшего, то есть Асму(н)да. Так что на счету у Игоря было лишь одно поражение от греков и, возможно, даже победа над старшим братом. С исчезновением Олега II Игорь пытался проявить какую-то самостоятельность, насколько позволяли обстановка и его характер. Собрав силы к 944 году, он, по сообщениям летописи, склонил ромеев к мирному договору. Но какому?

«В год 6449 (941). Пошел Игорь на греков. И послали болгары весть царю, что идут русские на Царьград: десять тысяч кораблей[29]. И пришли, и подплыли, и стали разорять страну Вифинскую, и попленили землю по Понтийскому морю до Ираклии и до Пафлагонской земли, и всю страну Никомидийскую попленили, и Суд весь пожгли. А кого захватили – одних распинали, в других же, как цель их ставя, стрелами стреляли, заламывая назад руки, связывали и вбивали железные гвозди в головы. Много же и святых церквей предали огню и по обоим берегам Суда захватили немало богатств. Когда же пришли с востока воины – Панфир-деместик с сорока тысячами, Фока-патрикий с македонянами, Федор-стратилат с фракийцами, с ними же и сановитые бояре, то окружили русь. Русские же, посовещавшись, вышли против греков с оружием, и в жестоком сражении едва одолели греки. Русские же к вечеру возвратились к дружине своей и ночью, сев в ладьи, отплыли. Феофан же встретил их в ладьях с огнем и стал трубами пускать огонь на ладьи русских. И было видно страшное чудо. Русичи же, видя пламя, бросались в воду морскую, стремясь спастись, и так оставшиеся возвратились восвояси. И, придя в землю свою, поведали – каждый своим – о происшедшем и о ладейном огне. “Будто молнию небесную, – говорили они, – имеют у себя греки, и пуская её, пожгли нас; оттого и не одолели их”. Игорь же, вернувшись, начал собирать множество воинов и послал за море к варягам, приглашая их на греков, снова собираясь идти на них. <…>

Сожжение греками флота Игоря. Худ. Ф.А. Бруни (1799–1875)

В год 6452 (944). Игорь собрал воинов многих: варягов, и русь, полян, и славян (надо полагать, ильменских словен. – Авт.), и кривичей, и тиверцев, и нанял печенегов, и заложников у них взял, и пошел на греков в ладьях и на конях, желая отомстить за себя. Услышав об этом, корсунцы послали к Роману со словами: “Вот идут русские, покрыли море корабли”. Также и болгары послали весть, говоря: “Идут русские и наняли себе печенегов”. Услышав об этом, цесарь прислал к Игорю лучших бояр с мольбою, говоря: “Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще к той дани”. Также и к печенегам послал паволоки и много золота. Игорь же, дойдя до Дуная, созвал дружину, и стал с нею держать совет, и поведал ей речь цесареву. Сказала же дружина Игорева: “Если так говорит цесарь, то чего нам еще нужно, – не бившись, взять золото, и серебро, и паволоки? Разве знает кто – кто одолеет: мы ли, они ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской: всем общая смерть”. И послушал их Игорь и повелел печенегам воевать Болгарскую землю, а сам, взяв у греков золото и паволоки на всех воинов, возвратился назад и пришел к Киеву восвояси.

В год 6453 (945). Прислали Роман, и Константин, и Стефан послов к Игорю восстановить прежний мир…» (ПВЛ, пер. О.В. Творогова).

Конечно, никакого повторного похода в тех масштабах, о которых мы читаем, уже не было и быть не могло. Это явная выдумка патриотически настроенного летописца!

Достаточно сравнить договоры 912 и 944 годов, чтобы увидеть следующее. Если первый – договор равных, то второй продиктован победителем (Византией) побеждённому (Руси). Договор 944 года ограничивает количество русских купцов, одновременно находящихся в Константинополе, запрещает русским оставаться на зиму в Византии, а также «въ вустьи Днепра на Белобережи». Русский князь обязуется не только не претендовать на византийские владения в Крыму – «да не имать волости князь Рускии», но ещё и защищать их от набегов чёрных болгар – «отже то приходять Чернии Болгаре и воюють въ стране Корсуньстеи и велимъ князю Рускому да ихъ не почаеть в пакость». Ничего подобного в прежнем договоре нет. В Ипатьевском, Радзивилловском и Троицком списках договор датирован 944 годом, в Лаврентьевском (ошибочно) 945 годом. Сама датировка сомнений не вызывает. В распоряжении летописца был текст, в котором дата, несомненно, стояла.

Два года ушло у Игоря на непростые переговоры.

Текст договора позволяет оценить и положение Игоря на Руси в то время. В 912 году послы в Константинополь отправляются «от Олга великого князя Руска и от всехъ иже суть подъ рукою его светлых и великих князь и его великих бояръ» (Лаврентьевская летопись, 912 год). При этом все послы представляют всех их пославших. Без индивидуального деления.

Совсем иная ситуация в договоре Игоря: «Посланы от Игоря великого князя Рускаго и от всякоя княжья и от всехъ людии Руская земля» (Там же, 945 год).

Причём каждый князь посылает своего посла. Плюс целый список упоминаемых поимённо купцов. Это означает, что если Олег Вещий/Орвар-Одд в 912 году был полноправным властителем, то Игорю в 944 году приходилось в своих действиях учитывать мнения множества влиятельных людей!

Как мы отмечали ранее, дальнейшие сведения об Олеге II следует черпать в труде персидского историка Ибн-Мискавейха (930-е – 1030) «Тадж-ариб ал-‘умам» («Книга испытаний народов»), где обстоятельно рассказывается о походе русов в Бердаа в 332, то есть в 943/44 году (см.: Ибн-Мискавейх о походе Русов в Бердаа в 943/44 г. // Византийский временник. Т. 24. 1926). Наведя ужас своей свирепостью и бесстрашием, а также безразличием к смерти, русы Олега II большей частью сложили в том походе головы, одолев тем не менее многих, численно превосходящих неприятелей. Погиб и сам Олег II, названный у ибн-Мискавейха «ал-Олванг».

Персидский поэт XII века Низами (1141–1203) всю жизнь прожил неподалёку от бывшего Бердаа, в Гендже, а потому знал какие-то предания стариков о свершившихся двумя веками ранее событиях. В его сочинении «Искандер-намэ» сообщается: «Браннолюбивые Русы, явясь из земель греков и аланов, напали на нас ночью, как град. Не успев пробить себе дороги через Дербент и его окрестности, они, сев на корабли, устремились в море и произвели бесчисленные опустошения. Возобновив в стране нашей древнюю вражду свою, разграбили и опустошили её совершенно. Проклятый народ этот разорил все государство Бердаа и расхитил сей город, исполненный сокровищ».

Абу-л-Фарадж (ум. в 1286) упоминает смешанный характер нападавших на Бердаа: «В тот год, когда он, т. е. халиф Мустакфи, в 333 (= 944 г.) начал царствовать, вышли разные народы: аланы, славяне и лезги, проникли до Азербейджана, взяли город Бердаа и, убив в нем 20 000 человек, ушли назад».

Абу-л-Фида (ум. в 1332) сообщал также, что русы «прежним путем возвратились восвояси».

Свидетельства этих авторов приведены в комментариях к изданию фрагмента из Ибн-Мискавейха.

Скорее всего, речь идёт о части войска, вернувшегося «из Персии» на Русь, под предводительством с большой вероятностью Свенельда. Почему его? Свенельд не упомянут в договоре 944 года, значит, тогда его на Руси не было. Однако в дальнейших событиях он уже фигурирует. Интересны также и претензии дружинников Игоря:

«Отроци Свенельжи изоделися оружьемъ и порты а мы нази» (Лаврентьевская летопись, 945 год).

Что могло так обогатить «отроцей Свенельжих»? Древлянская дань? Ну так Игорь даней имел не меньше! А особо обогатить его дружину мог как раз заморский поход. Возвращение Свенельда из Бердаа ставит всё на свои места. Объясняя и богатство его «отроков», и высокий статус самого Свенельда, приведшего в Киев остатки дружины Олега II – «ал-Олванга», Хлгу вместе с добычей.

11. Типологический образ Олега Вещего и современность

Напомним сказанное выше: «Истинных Королей древности роднит не только общественный статус и сверхчеловеческие, божественные могущество и мудрость. У всех Истинных Королей есть и другая общая черта: все они – Посвященные» (Платов, 2002). Посвящение достигается через странствие-поиск и преодоление таких препятствий, у которых иной бы остановился или повернул назад.

Выйдя живым из многих передряг, но потеряв любимых друзей и соратников, Одд решил в какой-то момент, что не должен рисковать более теми, кто его сопровождал в походах, раз это оборачивается такими утратами, и стал вести жизнь отшельника, путника, странника, а не викинга, направляясь «туда, не знаю куда, в поисках того, не знаю чего…».

Так, согласно саге, наметился переход Одда в новое качество, хотя, конечно, герой не растерял главных навыков и они ему весьма пригодились в будущем, после «пробуждения»:

«Поэтому он счёл разумным одной глубокой ночью скрыться прочь. Его подвозили, когда в том была нужда, а временами он то брёл по борам и лесам, то скитался по очень высоким горным дорогам. Колчан висел у него на спине. Он путешествовал по многим странам, и образ жизни у него стал таким, что одно он имел для себя занятие – стрелять птиц для пропитания. Тогда он обернул вокруг своего тела и ног бересту. Затем он сделал себе большой берестяной капюшон на голову. Он был не похож на других мужей, гораздо выше, чем все прочие люди, и весь покрыт берестой.

Теперь о нём не рассказывается, пока он не вышел из лесу и не увидел, что перед ним раскинулся какой-то край. Он увидел, что там стоит большой хутор, а недалеко оттуда – другой. Ему пришло на ум направиться к меньшему хутору, чего раньше он никогда делать не пробовал. Он подошёл к двери. Перед дверью был человек, который рубил полено. Он был маленького роста и седой.

Старик радушно поздоровался с пришельцем и спросил у него имя.

– Меня зовут Нэвраманн, – сказал он» («Сага об Одде Стреле», пер. Т. Ермолаева). Нэвраманн (Næframaðr) – «человек, одетый в бересту».

Меч Орвар-Одд обнажает редко, у героя совершенно архаическое оружие – палка, напоминающая то дорожный посох путешественника, то просто дубину, выломанную в ближайшем лесу, и исполинский лук с особыми стрелами, наконечники коих каменные, поэтому против таких стрел не устоит даже самая древняя нечисть. Этим авторы саги вольно или невольно обозначают, к какому времени и «сословию» принадлежит главный герой.

Кстати, сам лук Одда сойдёт за посох и, наоборот, посох – за лук, такая вот симметрия. Подобное тождество есть у копья бога Одина и посоха Странника (именно так, прежде всего, и называет себя Один-Гримнир).

Перед пиром у конунга Херрауда Одд (скрытый под именем Нэвраманн) показывает своё мастерство стрелка:

«– Сьольв и Сигурд – во всём ли они большие умельцы?

– Это было бы видно, – сказал Ингьяльд, – если бы кто-нибудь стал состязаться с ними.

Вот они пришли в горы, и мимо них побежали звери, братья натянули свои луки, но, как они ни пытались подстрелить дичь, у них ничего не получалось.

Тогда Нэвраманн сказал:

– Никогда я не видел, – сказал он, – таких неуклюжих, как вы двое! Почему вы так неловко действуете?

Они сказали:

– Мы говорили тебе, что мы более неловки, чем другие люди, но сегодня утром мы не готовы и не добудем теперь зверей, которых вспугнули и растревожили другие.

Нэвраманн сказал тогда: