На руинах Константинополя. Хищники и безумцы

— Шехабеддин-паша, — вдруг обратился к нему Мехмед, — как думаешь, этот Лука запомнил то, о чём я говорил с ним за обедом? Всё шло так хорошо! Я даже подумывал совсем не сообщать плохую новость. Но Лука спросил, и я не мог показать себя человеком, который забывает о своих обещаниях. Я обещал найти его сына и нашёл. Но когда Лука увидел тело, то заметно изменился в лице. Я думал, что он будет благодарен, а тот, кажется, винит меня во всём. Если так, то помнит ли он о том, что я предложил отдать ему в управление этот город? Ты сам понимаешь, я не могу повторять дважды. Но мне надо знать.

— Повелитель всерьёз собирается отдать бывшую столицу румов в управление руму, который даже не перешёл в истинную веру? — спросил Шехабеддин. — Когда я слушал беседу, то полагал, что это не обещание, а лишь допущение. Я полагал, что повелитель просто хочет увидеть, насколько покорны могут быть румы. Я полагал, что повелитель показывает псу кусок мяса. Показывает, чтобы увидеть, станет ли пёс вилять хвостом. А чтобы получить мясо, пёс должен будет сделать гораздо больше. Неужели я ошибся?

— Ты не ошибся, Шехабеддин-паша, — ответил султан. — Но теперь пёс увидел, что один из его щенков мёртв, и, кажется, забыл о мясе.

— Пёс вспомнит, — уверенно произнёс евнух. — Но зачем повелителю играть в эту игру? Пёс неглуп и со временем поймёт, что бывшую столицу румов не отдадут в управление руму, если он не правоверный. И даже после обращения в истинную веру он должен будет доказать свою преданность. А на это нужно время. Годы. Многие годы.

Ответ султана заставил Шехабеддина насторожиться.

— Не обязательно ждать так долго, — улыбнулся Мехмед. — Я поверю в его преданность, если он отдаст мне в услужение своего сына Якуба.

Шехабеддин, конечно, помнил, что мальчика зовут Яков, а раз султан начал называть того на турецкий лад, значит, мысленно уже поселил во дворце и предвкушал, что станет видеть этого мальчика весьма часто, сделает своим товарищем во многих приятных занятиях и развлечениях.

Евнуху было сложно понять своего повелителя, когда дело касалось подобных вещей. Следовало просто принимать как данность, что Мехмед в погоне за намеченной целью мог увлечься и начинал вести себя неразумно.

Как видно, общество Якова казалось султану так приятно, что он почти не думал о том, какую цену придётся заплатить за подобное удовольствие. Совсем как нынешним утром, когда Мехмеду предложили купить мальчика по имени Иоанн, а Мехмед был так восхищён предложенным товаром, что сильно переплатил. Но одно дело — потерять несколько тысяч серебряных монет, и совсем другое — город.

Евнух не понимал этого неразумного поведения, но улыбнулся так, как будто понимает:

— Лука отдаст моему повелителю своего сына, а взамен повелитель отдаст Луке город, с таким трудом завоёванный? Неужели мальчик Якуб настолько ценен?

Мехмед рассмеялся и произнёс:

О, если бы язычник — юный рум — мне другом стал, За это и столицу румов, и Галату я охотно бы отдал.

Шехабеддин улыбнулся шире, сразу узнав в этих строках переделку известнейших строк поэта Хафиза[23], который говорил, что готов отдать Самарканд и Бухару за счастье видеть крупную, «индийскую» родинку на обожаемой щеке.

— Я вижу, — всё с той же улыбкой произнёс евнух, — что сейчас со мной говорит поэт. А дозволено ли мне будет говорить с султаном?

— Ну конечно, я не собираюсь быть настолько безрассудным, — ответил Мехмед. — Но если Лука не будет верить, что назначение на должность возможно, он мне своего сына не отдаст. Он должен считать, что прощён и пользуется у меня доверием.

Эти слова ещё больше насторожили Шехабеддина.

— Прощён в том числе за историю с Халилом?

— Да.

— Значит, Халил не будет смещён со своей должности?

Мехмед снова рассмеялся и потрепал евнуха по плечу:

— Я понимаю, куда ты клонишь. Заганос-паша получит должность великого визира, потому что достоин, но ему придётся немного подождать. Подумай: как это будет выглядеть, если я прощу Луку за то, что подкупил Халила, а самого Халила за то, что брал деньги, не прощу? Если сместить Халила с должности и заключить в тюрьму, то получится, что и над Лукой сгущаются тучи. И сколько бы я ни уверял этого рума в своём расположении, он мне не поверит. И сына своего ко мне на службу не отпустит, будет бесконечно тянуть время.

Шехабеддин сделал вид, что понимает и разделяет мнение своего повелителя, хотя на самом деле всё меньше и меньше радовался происходящему.

Мехмед меж тем продолжал:

— Лука решит, и вполне справедливо, что сын — это единственная защита от моего гнева. Кто по своей воле отдаст щит, которым прикрывается от стрел? А мне нужно, чтобы Лука сам отдал мне Якуба. Понимаешь? Сам. Пусть скажет сыну: «Слушайся своего господина». Только тогда Якуб будет покорным. А если я заберу мальчика силой, он станет как дикий зверёк, принесённый в комнаты. Мне это удовольствия не доставит. А сколько времени пройдёт прежде, чем этого зверька удастся приручить? Я не хочу ждать так долго.

— Понимаю, повелитель, — со всей возможной убедительностью произнёс евнух, а султан как будто оправдывался:

— Конечно, если ждать, когда Лука сам отдаст мне своего сына, это тоже долго, но всё же не настолько. — Он несколько мгновений молчал, затем добавив: — А знаешь, почему я сегодня утром купил другого мальчика так дорого? Причина похожая. Я хочу, чтобы он стал мне другом, но не хочу ждать, пока ему надоест бунтовать. И ждать мне не придётся, потому что этот мальчик продавался вместе с сестрой. Купить мальчика без сестры было бы всё равно, что купить запертую шкатулку без ключа. Сестра — ключ. Ради сестры этот мальчик станет покорным. Понимаешь?

— Да, теперь я вижу, что покупка выгодная, — сказал Шехабеддин. — Время моего повелителя ценится очень дорого, и если есть возможность не тратить это время, такую возможность нельзя упускать. Время твоих слуг гораздо менее ценно, они могут подождать.

Заганоса такой поворот дел вряд ли огорчил бы. Друг наверняка согласился бы подождать, но вот Шехабеддин был не готов ждать. «Я и так жду завершения этой шахматной партии слишком долго», — сказал он себе. Усталость, всё больше копившаяся с годами, никуда не делась, и пусть внешне это было не особенно заметно, но евнух уже с нетерпением ждал, когда сможет отдохнуть. Летящая звезда хотела завершить свой полёт, но ей постоянно мешали!

Яннис был в замешательстве. Он не понимал, зачем его и сестру купил Великий Турок. Неужели, как и все, хотел заработать на перепродаже пленных? Но если хочешь заработать, то надо покупать подешевле, а Великий Турок купил дорого. Яннис видел, как были переданы деньги: увесистый мешочек, который едва умещался в одной руке. Сколько там, мальчик мог судить лишь приблизительно — несколько тысяч монет. Наверное, всё-таки серебром, а не золотом. Он не знал турецкого языка и не понял, когда назвали сумму, но что-то подсказывало: отцу окажется крайне трудно собрать больше.

Когда Янниса, его мать, сестру и Анну только взяли в плен, то весь путь от дома до турецкого лагеря им пришлось преодолеть пешком. А теперь, когда следовало отправляться к новому владельцу, Янниса и его сестру посадили в небольшую крытую повозку и отвезли.

Неприятным открытием стало то, что Великий Турок жил в Малом Влахернском дворце, то есть забрал себе жилище василевса. Яннис помнил, как приходил сюда ещё позавчера. Помнил беспечных венецианцев и их начальника — разговорчивого Павла Миноттоса, который показывал потайную дверь. «Где они сейчас? — мелькнула мысль. — В плену? А может, кого-то даже убили?

Дворцовые слуги провели Янниса и его сестру по той самой лестнице, по которой он поднимался, желая послушать, что будут говорить на заседании совета. Тогда мальчик поднимался на второй этаж, а теперь его отвели на третий и вместе с сестрой заперли в комнатах, где обстановка неуловимо напоминала Яннису комнаты его матери в их доме.

Сестра, ещё в лагере поняв, что разлучается с матерью, очень огорчилась, но всю дорогу до дворца держалась и не плакала. Зато теперь, как только слуги ушли, не выдержала.

Присев на табуреточку возле зеркала в одной из спален, горько зарыдала, закрыв лицо ладонями.

Яннис как мог попытался утешить. Подошёл, встал рядом, тронул за руку, погладил по голове:

— Тамар, не плачь. Всё будет хорошо. Отец найдёт нас и выкупит. И мы снова будем все вместе. А пока его нет, я не дам тебя в обиду. Пока я рядом, с тобой ничего плохого не случится. Обещаю.

Тамар затихла, затем взглянула на брата, а когда услышала обещание, то почти успокоилась. Она поднялась с табуреточки и, встав с Яннисом лицом к лицу, посмотрела ему в глаза. Тот старался излучать уверенность, поэтому сестра попыталась последовать его примеру. Тамар глубоко вздохнула… и снова принялась рыдать, но теперь уже уткнувшись брату в плечо. Оставалось только ждать, пока она наплачется.

Через некоторое время пришли дворцовые слуги. Они принесли принадлежности для умывания и пищу. Молча поставили умывание на скамью возле стены в обеденной комнате, а еду — на стол в той же комнате, поклонились и ушли.

Яннис уговорил Тамар умыться и поесть. Поел и сам, но думал не о еде, а о том, что слуги выглядят как-то странно — уже не юноши, но все безбородые. Наверное, это были евнухи.

Янниса беспокоило, что он не видел во дворце ни одной женщины. «У них нет женской прислуги? Но кто же тогда будет служить моей сестре? Эти безбородые?» Если его это смущало, то сестру должно было тем более смутить. Она к таким слугам не привыкла.

Меж тем брат и сестра даже не успели закончить трапезу, когда к ним явился ещё один безбородый. Яннис уже видел его раньше — это был тот самый с длинными волосами и подведёнными глазами, который присутствовал при заключении сделки.

— Приветствую гостей моего господина, — сказал безбородый по-гречески и поклонился.

— Гостей? — удивился Яннис.

— Да, — последовал ответ.

— Значит, мы с сестрой можем уйти, когда пожелаем? — спросил Яннис.

— И куда же вы пойдёте? — осведомился безбородый.

— Домой, — ответила Тамар.

Безбородый одарил её снисходительной улыбкой:

— Вы не дойдёте. Как только вы выйдете на улицу, то снова попадёте в плен и снова будете проданы.

— Пусть твой господин даст нам охрану, — сказал Яннис.

— Это не поможет. — Теперь безбородый так же снисходительно улыбнулся ему. — Охрана не сможет сопровождать вас вечно. Предположим, она доведёт вас до дома, но, как только вы останетесь без охраны, к вам в дом ворвётся кто-нибудь, снова возьмёт вас в плен и продаст. Самое безопасное для вас — остаться в гостях у моего господина.

— Тогда мы уйдём послезавтра, — сказал Яннис. — Ведь послезавтра истекают три дня, отведённые на грабёж, а дальше в Городе должен восстановиться порядок.

Безбородый покачал головой:

— «Должен» не значит «восстановится». В Городе всё равно будет опасно. Лучше вам остаться в гостях у моего господина, потому что так ваши родные смогут вас найти. Все знают, что мой господин вас выкупил. А если вы уйдёте и с вами что-то случится, кто будет об этом знать? Никто.

Яннис задумался, а затем посмотрел на сестру, которая в свою очередь внимательно на него смотрела и ждала, что он решит.

— Тогда мы останемся, — с некоторым усилием произнёс Яннис.

Безбородый снова поклонился.

Мальчик, глядя на его, подумал, что раз уж придётся остаться, то надо вести себя повежливее. Он встал из-за стола, тоже поклонился и сказал:

— Я — Иоанн Сфрандзис, сын Георгия Сфрандзиса. Это моя сестра Тамар. А теперь ты назовись.

— Я — Шехабед дин-паша, начальник личных слуг моего господина, — последовал ответ. — Если переводить дословно, эта должность называется «начальник белых евнухов».

— Слуги твоего господина будут заботиться о нас с сестрой тоже? — спросил Яннис.

— Таков приказ моего господина.

— Моя сестра боится их, — сказал Яннис, оглянувшись на Тамар, а та кивнула. — Будет лучше, если у неё появится служанка.

— Об этом ты можешь попросить моего господина, — ответил Шехабеддин-паша. — Я уверен, что он тебе не откажет.

— Я попрошу, — ответил мальчик. — Но когда это можно сделать?

— Прямо сейчас, — ответил Шехабеддин-паша. — Мой господин хочет тебя видеть. Он прислал меня за тобой.

Яннис уже почти поверил, что он здесь вовсе не пленник, а гость и что сейчас это самое безопасное место, но впечатление улетучилось, как только пришлось покинуть гостевые комнаты. Следуя за Шехабеддином-пашой и оглянувшись, Яннис увидел, что один из безбородых запирает общую дверь покоев, за которой осталась Тамар. Гостей ведь не запирают!

Обдумать это мальчик не успел, потому что идти к Великому Турку оказалось недалеко. Его покои находились прямо напротив гостевых — на том же этаже.

Судя по всему, в комнатах, теперь занятых Турком, раньше жил сам василевс. И обстановка вряд ли сильно менялась с тех пор, как сюда вселился новый хозяин.

Великий Турок, которого Яннис сразу узнал по рыжей бороде, расслабленно сидел в резном кресле и смотрел в окно, а с появлением посетителя обернулся к дверям.

— Подойди ближе, Иоанн, — сказал Турок по-гречески, а Яннис удивился. Мальчик не сразу вспомнил, что собеседник владеет греческим языком и что утром перед совершением сделки даже задавал вопросы об имени и возрасте.

Яннис ожидал, что Шехабеддин-паша сейчас тоже что-то скажет, о чём-то доложит, но оказалось, что евнух исчез — бесшумно вышел из покоев и так же бесшумно закрыл за собой дверь, оставив своего господина наедине с «гостем».

— Почему ты не хочешь приблизиться? — спросил Турок. — Ты боишься меня?

— Не боюсь, — ответил Яннис и встал перед креслом. Он хотел ещё что-то добавить к ответу, но вдруг запнулся.

— Что тебя смущает, мой юный гость? — спросил Турок.

Яннис вдруг понял, что вызвало заминку:

— Как мне тебя называть?

— Можешь называть «господин василевс».

Яннис аж вздрогнул от такого предложения:

— Но ты — не василевс.

— Я имею право называться василевсом, ведь теперь Город — мой, — невозмутимо ответил Великий Турок.

Яннис молчал, и тогда самозваный василевс решил сделать уступку:

— Можешь называть меня просто господином. Тебя от этого не бросает в дрожь?

— Хорошо, буду называть господином.

— Я надеюсь, что со временем назовёшь меня другом, — вдруг улыбнулся Турок. — И будешь обращаться как к другу, то есть по имени. Моё имя — Мехмед.

Яннис снова вздрогнул: «Назвать другом?» Ведь этот человек был причиной всех его несчастий!

Во-первых, причиной этой войны, из-за которой все планы на будущее пошли прахом. Во-вторых, причиной того, что семья Сфрандзисов оказалась разделена, как и многие другие семьи Города. Достаточно было вспомнить тех, кто находился в шатре для знатных пленников. Яннис, беспокоясь за родных, к остальным тоже не мог оставаться безразличным, потому что слишком хорошо понимал, что они чувствуют… А ещё он прекрасно помнил, что из-за действий Великого Турка был тяжело ранен Иоанн Юстинианис. В памяти навсегда отпечаталось то, как раненого несли на носилках и его рука бессильно свешивалась, едва не касаясь земли.

Яннис вдруг осознал, что за четыре минувших месяца задал предводителю генуэзцев множество вопросов, но так и не успел спросить: «Можно я буду говорить всем, что ты — мой друг?» Мальчик хоть и хвастался, что знаком с генуэзцем весьма коротко, но никогда не называл его другом. И не потому, что не хотел. А потому, что сомневался, достоин ли такой чести. Вдруг Юстинианису бы это не понравилось?

И вот пришло новое осознание — Юстинианис нисколько бы не возражал, но уже вряд ли когда-нибудь представится случай задать вопрос, чтобы услышать: «Конечно, ты можешь так говорить». Наверное, правильнее было бы думать, что случай вообще никогда не представится, но в это не хотелось верить даже теперь. Особенно теперь.

— Ты не будешь мне другом, Турок, — прошипел Яннис с такой ненавистью, которой сам от себя не ожидал. — Ты принёс столько горя мне, и всем моим родным, и всем друзьям, а теперь хочешь дружить со мной? Если бы я не был твоим пленником, то спросил бы: «Ты с ума сошёл?»

— Разве тебе не объяснили, что ты не пленник, а гость? — спросил Великий Турок, подавшись вперёд. Его невозмутимость исчезла, и он едва сдерживался, чтобы в гневе не вскочить с кресла. Он был как хищник перед прыжком, но Яннис не испугался.

— Объяснили, но я не верю, — резко ответил мальчик.

— А ты поверь. — С этими словами турецкий правитель совершенно неожиданно расслабился и заулыбался. — Да, мне пришлось воевать с вами, потому что вы не хотели отдать мне Город добровольно. Но теперь я хочу остановить насилие. Я хочу делать добрые дела. В том числе хочу быть добрым с тобой. Неужели ты не хочешь помочь мне в этом? Неужели ты намерен мешать мне? А ведь в твоих руках не только собственная судьба, но и судьба твоей сестры.

Напоминание о сестре заставило Янниса прийти в себя. Оказывается, он уже успел сжать кулаки, но теперь следовало их разжать.

— Господин, я прошу прощения за свою несдержанность, — с усилием произнёс он.

— Я охотно тебя прощаю, — всё так же улыбался Турок, неторопливо поднялся с кресла и, казалось, хочет подойти к собеседнику совсем близко, почти вплотную.

Яннис невольно сделал шаг назад, но заставил себя не делать второй.

Турок меж тем подошёл, положил руки гостю на плечи, заглянул в глаза и участливо спросил:

— Может быть, у тебя есть ко мне какая-нибудь просьба? Если она выполнима и разумна, то я с радостью её исполню.