На руинах Константинополя. Хищники и безумцы

Мария решила воспользоваться благодушием мужа, чтобы попытаться оспорить вчерашнее решение:

— А может, мне всё-таки сесть за стол, когда придёт Великий Турок? Если зайдёт речь о Михаиле, я не хочу это пропустить.

— Нет, — твёрдо возразил Лука. — Я же сказал вчера: мне будет спокойнее, если он тебя больше не увидит.

— Но почему?

— Потому что ты красива.

Мария искренне засмеялась:

— Лука, я видела Великого Турка. Он слишком молод, чтобы заметить во мне что-то интересное. Я гожусь ему в матери.

— Слишком молод? — Лука начал сердиться и даже сел на постели. — Когда мы узнали, что он собирается воевать с нами, то все тоже говорили о его молодости. Слишком молод и неопытен в военных делах, чтобы захватить Город. И что? Город пал. Мы недооценивали этого юнца. Мы слишком мало о нём знали. Да и теперь мало знаем. Ты знаешь, какие женщины ему нравятся? Я не хочу узнать об этом тогда, когда он отдаст приказ забрать тебя из этого дома и отвезти к нему.

Марии ничего не оставалось, кроме как согласиться, так что незадолго до того, как должен был явиться Великий Турок, она отправилась к себе в спальню, сняла платье, оставшись только в нижней тунике, и легла в постель. И всё же Мария не могла смириться, что не получит никаких новостей, пока обед не закончится, поэтому приказала служанке, помогавшей раздеваться:

— Когда мой муж и сыновья сядут обедать с Великим Турком, стой за дверью и слушай всё, что они говорят. Если скажут что-нибудь о Михаиле или случится другое важное, немедленно извести меня.

Мария так волновалась, что не могла лежать в постели, а накинула домашний халат и ходила по комнате туда-сюда. Хорошо, что ковёр на полу заглушал шаги, то есть можно было не опасаться, что их кто-то услышит. Так прошло, наверное, около получаса, но это время казалось вечностью.

Звук открывающейся двери заставил вздрогнуть. Вошла служанка, которой было поручено слушать разговор за обедом. На лице её было явное замешательство:

— Госпожа, происходит что-то странное.

— О чём ты говоришь?

— Все сели за стол, но Турок ни к чему не притронулся: ни к пище, ни к питью. Господин Лука спросил, в чём дело, а Турок сказал, что в дом, переживший много бед, не приходят для того, чтобы кладовые у хозяев опустели. Господин Лука заверил Турка, что у нас достаточно пищи, но Турок не стал слушать, сделал знак, и тогда в комнату вошли его слуги, которые внесли корзины с приготовленной едой и кувшины с вином. Еду поставили на стол, а Турок сказал, что если дом пережил много бед, то гость должен добавить что-то от себя к трапезе.

— Нов чём ты видишь странность? — спросила Мария.

— Сама толком не понимаю, госпожа, — ответила служанка. — Я не знаю турецких обычаев, но Турок говорил с господином Лукой так, как будто… как будто насмехался. Как будто нет никакого обычая насчёт еды, которую надо приносить с собой. Просто Турку зачем-то нужно, чтобы господин Лука ел то, что принесли турецкие слуги.

— Ты думаешь, что Турок хочет его отравить?! — ахнула Мария.

— Я не знаю, госпожа, — ответила служанка.

После такого известия Мария ни мгновения не могла оставаться в своей комнате и бросилась туда, где находились муж и два сына, но ворваться в залу ей не дал Тодорис. Он стоял возле дверей, чуть приоткрытых, и подслушивал, хотя ему велели не подслушивать, а спрятаться.

Марии до дверей оставалось ещё около пятнадцати шагов, а зять уже заступил ей дорогу, схватил и, кажется, даже готовился зажать рот, если надо.

— Госпожа Мария, туда нельзя. Там всё хорошо. Не нужно вмешиваться, — заговорил он громким шёпотом.

— Но там… — Мария не находила слов. — Турок хочет всех отравить…

— Не хочет, — уверенно ответил Тодорис. — Еда была с особой начинкой, но это не яд.

Мария немного успокоилась и уже не стремилась ворваться в залу, где продолжалась трапеза:

— Но что случилось?

— Великий Турок угостил господина Луку и остальных особым блюдом. Жареной рыбой, а в брюхах у рыб были золотые монеты.

— Но зачем?

— Я был крайне удивлён, а господин Лука сразу всё понял. Оказывается, ещё до начала войны василевс и его приближённые, в том числе господин Лука, решили, что им будет полезна дружба с первым министром Турецкого государства. В итоге они купили эту дружбу золотом. Набили деньгами сырую рыбу и отослали первому министру. Тот принял подарок и с тех пор всячески отговаривал Великого Турка от войны с нами. Такие подарки делались несколько раз, но затем Великий Турок узнал об этом…

Мария снова испугалась:

— И что теперь?

— Кажется, ничего страшного, — нарочито непринуждённо улыбнулся Тодорис. — Великий Турок дал понять, что знает, но на господина Луку не сердится.

Теперь к Марии вернулось самообладание. Она поправила на себе халат и сказала:

— Раз уж мы подслушиваем, то лучше делать это не здесь, а возле дверцы, через которую слуги приносят еду с кухни. Кстати, ты уверен, что тебя никто из слуг Турка не видел?

— Уверен, госпожа Мария, — ответил Тодорис. — Я пришёл сюда подслушивать только после того, как Турок велел принести еду. А до этого двери в залу не были закрыты, и я подслушивал издалека, из-за угла в коридоре.

Мария вместе с зятем спустились на нижний этаж, прошли через кухню, а затем поднялись по узкой лесенке, чтобы осторожно заглянуть в залу через боковую дверцу.

В узенькую щель виднелся стол, полностью заставленный различными тарелками. Марии как хозяйке дома стало даже неприятно, что половина этих блюд — турецкие. Мелькнула мысль: «И впрямь как будто мы бедствуем и у нас недостаточно еды».

Во главе стола на почётном месте сидел Великий Турок, очень весёлый и довольный, а по правую руку от гостя сидел Лука и тоже изображал веселье. Муж, время от времени поглядывая в стоявшую перед ним тарелку с разрезанной рыбой, продолжал оправдываться:

— Мне, конечно, пришлось вносить свою часть суммы наравне со всеми, но я с самого начала был против этой затеи и говорил, что ничего не выйдет. Деньги потратим, а пользу не увидим. Если бы я мог отговорить своего господина васи-левса, то отговорил бы.

Великий Турок слушал, но смотрел при этом на Якова, сидевшего по левую руку от него, в отдалении, за Леонтием. Яков невозмутимо продолжал есть рыбу, а если в рот попадала монета, то просто выплёвывал её, как выплёвывал бы рыбью кость.

Марии показалось странным, что Турок прямо-таки любовался этим зрелищем. В этом любовании сквозило что-то неестественное, но она решила побороть в себе предубеждение: «Турку просто нравится, что мой сын ведёт себя свободно и не дрожит, как овечка перед волком. Должно быть, для жестокого правителя это редкое зрелище».

Догадка даже подтвердилась, когда разговор продолжился.

— Лука, а почему твой младший сын всё время молчит? — спросил гость. — Он меня боится?

— Вовсе нет, — ответил Яков, опережая отца, который готовился что-то сказать. — Мне совсем не страшно. А с рыбой правда смешно получилось. Я бы сказал об этом раньше, но когда старшие беседуют, то не положено перебивать.

От этих слов Турок пришёл в восторг и широко улыбнулся белозубой улыбкой, чем-то похожей на оскал. Рыжая борода сделала этот оскал похожим на львиный, хотя нос у Турка был не львиный, а с загнутым кончиком, похожий на клюв хищной птицы.

— О! Я рад. Очень рад, — проговорил этот хищник. — Я не хочу, чтобы кто-либо в вашем доме меня боялся. Я хотел бы подружиться с вами. И со всеми лучшими людьми Города. Жаль, что нашей встрече предшествовала кровопролитная война, но это было неизбежно. Я не мог поступить по-другому.

Лука, Леонтий и Яков молча смотрели на собеседника и как будто подозревали, что тот опять шутит. Как это «не мог»? А войну он начал не по своей воле?

— Я слышал, — меж тем продолжал Турок, — что у вас правители часто ездят друг к другу в гости, и если бы я мог приехать в ромейскую столицу как гость, то обязательно приехал бы. Когда я был мальчиком, то мой учитель, научивший меня говорить на вашем языке, много рассказывал мне об этом удивительном месте. Я давно мечтал побывать здесь.

— Возможно, если бы мой покойный господин василевс знал, что может принять… — медленно произнёс Лука, но не закончил фразу.

— Будем честны друг с другом, — перебил Великий Турок. — Покойный василевс никогда бы меня не пригласил, поэтому я невольно следую примеру своего отца, а мой отец никогда не ездил в гости. Если он желал посетить земли за пределами своей державы, то собирал армию и шёл туда в поход. Вот и мне пришлось так сделать, чтобы наконец посетить Город. Но теперь война в прошлом. Я хочу последовать примеру Александра Великого, ведь тот, когда завоевал Персидское царство, сделал персов своими друзьями и союзниками.

Только теперь Мария обратила внимание, что за спиной гостя среди толпы турецких слуг есть один с необычным лицом — уже не юн, но безусый и безбородый. Наверное, евнух. Он носил длинные волосы, а глаза подводил тёмной краской.

Судя по богатому одеянию, этот слуга явно был нужен не затем, чтобы исполнять простые поручения вроде «принеси и подай». Но в чём заключались его обязанности, оставалось непонятным. Он стоял, сложив руки на животе, и не двигался. Лишь глаза не знали покоя, и вдруг Марии показалось, что евнух смотрит прямо на неё — увидел её сквозь узенькую щель в двери.

Как бы там ни было, этот слуга ничего не сказал своему господину, Великому Турку, продолжавшему рассказывать Луке о своих намерениях в отношении Города:

— Кстати, на этом пути я уже сделал первый шаг. Всех лучших людей Города, кого ты вчера мне называл, я велел разыскать и выкупить из плена. Многие уже найдены.

Мария бросила взгляд на Тодориса и сразу заметила, что зять, также припавший к дверной щели и следивший за ходом беседы, весь напрягся. Он конечно же подумал о своём отце и братьях. Если они теперь в руках Великого Турка, это могло быть и хорошо, и плохо. Ведь намерения турецкого правителя могли оказаться переменчивыми, как весенняя погода.

— При случае я скажу этим людям, — меж тем продолжал Великий Турок, — что своим спасением они обязаны господину Луке Нотарасу.

— Правильно ли я понял, что лучших людей Города отпустят на свободу без выкупа? — спросил Лука.

— А это зависит от них, — сказал Великий Турок. — Если все они обещают верно мне служить, то получат свободу.

Муж Марии задумался:

— Я вижу, что мой гость ценит честность, поэтому скажу прямо. Вероятно, очень многие откажутся.

— Почему? — спросил Великий Турок с явным интересом. Судя по всему, возможность задать этот вопрос стала одной из причин, по которой турецкий правитель напросился в гости в дом Нотарасов.

— Ведь им придётся оставить свою веру и перейти в мусульманство, — ответил Лука.

— А если не придётся?

— Тогда могут отказаться из гордости.

— Тогда они глупцы.

— Наверняка, — согласился Лука. — Будь мы умнее, Город не был бы взят.

— А если они увидят перед собой достойный пример, то пообещают мне служить? Как думаешь? — продолжал спрашивать Великий Турок.

— Чей пример? — нахмурился Лука. — Прошу прощения, но я не очень понимаю.

— Твой пример, — улыбнулся гость. — Если я предложу тебе управлять Городом от моего имени, ты согласишься?

— Да.

Марии показалось, что Лука ответил «да» даже прежде, чем успел полностью осознать все возможные последствия такого ответа.

— Очень хорошо, — засмеялся Великий Турок. — И если они увидят, что ты согласился, то последуют твоему примеру?

Лука чуть подумал и произнёс:

— Я снова скажу прямо. Моему уважаемому гостю известно, что среди слуг моего покойного господина васи-левса не было единства, часто возникали ссоры. Эти ссоры не забыты даже теперь. Поэтому те, с кем я поддерживал дружбу, последуют по моему пути. В этом я нисколько не сомневаюсь. А за тех, кто враждовал со мной, я поручиться не могу.

— Мне нравится эта честность, — снова засмеялся Великий Турок и добавил: — Кажется, твой младший сын унаследовал честность от тебя. Надеюсь, со временем он придёт ко мне на службу. И я не разочаруюсь.

Яков замер. На лице появилось озадаченное выражение. Поступать на службу к турецкому правителю он явно не хотел, но и признаваться в этом не следовало. Кажется, в это мгновение он пожалел, что сидит за столом на обозрении у Великого Турка — лучше б прятался в комнатах.

А вот Лука, услышав о том, что может получить Город в управление, пусть для этого и пришлось бы пойти на турецкую службу, как будто обрадовался. Мария не столько видела, сколько чувствовала, что муж, который недавно клялся, что теперь будет думать лишь о защите дома, снова вспомнил о Городе и уже начал прикидывать, какие выгоды Город получит в создавшемся положении.

И всё же Лука не забыл о своём среднем сыне, вчера пропавшем во время битвы. Не забыл и потому спросил о нём у Великого Турка, выждав, когда тот закончит говорить о Якове.

— Раз уж речь зашла о моих сыновьях, — произнёс Лука, — то позволю себе спросить: удалось ли что-нибудь узнать о судьбе моего сына Михаила? Я вижу, что мои слуги, которые должны были помогать в его поисках, так и не вернулись. Судя по всему, это значит…

— Я велел, чтобы они ждали в соседнем переулке и явились к нам лишь тогда, когда их позовут, — с некоторой досадой ответил Великий Турок. — Я не хотел, чтобы наша трапеза была омрачена печальной новостью, которую они принесут.

Мария почувствовала, что у неё подкашиваются ноги. А в следующее мгновение ей захотелось распахнуть дверь и крикнуть: «Говори, что с моим сыном!»

Великий Турок первым встал из-за стола и в окружении толпы своих слуг направился к дверям. Лука, Леонтий и Яков двинулись следом, а когда зала опустела, Мария и Тодорис вышли в залу через боковую дверцу и тоже двинулись вслед за всеми, но на большом расстоянии, чтобы не попасться никому на глаза.

Турок, как будто нарочно не торопясь, прошёл во внутренний двор и приказал что-то одному из воинов, которые остались во дворе присматривать за лошадьми.

Мария издали видела это. Видела, как воин вышел через главные двери дома на улицу и вскоре вернулся, а следом шла процессия… Три человека несли на плечах что-то большое и продолговатое, завёрнутое в ковёр. Они явно несли тело. А ковёр был такой плотный и негнущийся, что казалось, будто несут гроб. «Это ошибка, — сказала себе Мария. — Там не Михаил».

Вот они положили свою ношу посреди двора и аккуратно развернули. Издалека было плохо видно того, кто в ковре, но одежда, доспехи и меч выглядели слишком знакомо. Это был Михаил!

Мария с криком бросилась вперёд, упала на колени рядом с лежащим телом, начала торопливо убирать с лица сына спутанные пряди, пыталась оттереть запёкшуюся кровь с его губ и ноздрей. Очень хотелось верить, что все ошиблись и что тот ещё жив. Казалось, он очнётся, если освободить рот и нос от крови, то есть помочь дыханию. Но нет. Кожа была холодной, и на ней уже появились трупные пятна, видные даже сквозь кровь и грязь.

То, что принесли в ковре, уже нельзя было назвать Михаилом. В ковре принесли то, что от Михаила осталось.

Мария не могла сдержать рыданий, хоть и понимала, что всё больше позорит себя. Она показалась перед столькими посторонними людьми, одетая совсем неподходяще. А теперь сидит на камнях посреди двора и кричит, как безумная. Но перестать не получалось. Мария даже пыталась зажимать себе рот, но всё равно не получалось.

Великий Турок подошёл к ней и, кажется, сказал что-то вроде:

— Утешься. Я воздам тебе за эту потерю. Ты получишь даже больше, чем потеряла.

А может быть, он и не говорил этого, потому что такие слова казались Марии полной бессмыслицей. Как можно возместить потерю сына? Она диким взглядом смотрела на Турка и думала: «Да что же он за зверь такой! Он знал, с самого начала знал о смерти Михаила. Но ничего не сказал, чтобы обед прошёл весело и чтобы получить удовольствие от беседы! Думает ли он ещё о чём-нибудь, кроме как о своём удовольствии?»

* * *

Шехабеддин-паша, покачиваясь в седле, наблюдал, как одна улица сменяла другую. Кони спокойно и неторопливо ступали по камням мостовой, лишь иногда фыркая и косясь на очередной труп, лежащий возле стены одного из домов.

Прошло всего лишь полтора дня с тех пор, как город оказался захвачен, и, конечно, не все тела ещё были убраны. Даже в заливе близ города их плавало множество, хотя султан уже дал поручение выловить их и сжечь, а также те, что на улицах. Если промедлить хотя бы неделю, в городе могла начаться чума.

Лишним доказательством, что времени не так много, было то, что большинство тел уже начали издавать неприятный запах. Даже лошадям это не нравилось, потому они и фыркали, но Мехмед, возвращаясь из дома румийского сановника, кажется, ничего не замечал, занятый своими мыслями.

Шехабеддин, следуя по левую руку от своего повелителя, ежеминутно посматривал на него. Сейчас был один из тех редких случаев, когда Мехмеда не сопровождала многочисленная свита из сановников, и это означало, что с султаном можно поговорить без помех.

Евнух очень хотел завести этот разговор, но опасался попасть на период плохого настроения — опасался как никогда, ведь разговор следовало вести о Заганосе, то есть о назначении друга на новую должность.

Вчера вечером евнух уже намекал Мехмеду, что с награждением героев не следует особо медлить, на что услышал:

— Всех достойных я награжу на победном пиру, который будет завтра вечером.

«То есть пир состоится уже сегодня», — думал Шехабеддин. Он хотел быть уверенным, что именно на пиру будет объявлено, что Заганос, лучше всех проявивший себя во время осады, назначается великим визиром, а Халил более недостоин этой должности, потому что ничего не делал, а только твердил: «Ничего не получится».