На руинах Константинополя. Хищники и безумцы

— Почему?

— Наверное, потому, что я сама виновата. — На лице Эвы снова появилась улыбка, но печальная. — Когда госпожа Мария сказала, что мне возможно уехать вместе с её дочерьми в Венецию, я отказалась. А с мужем я не посоветовалась. Когда он узнал об этом, то очень разозлился. Особенно потому, что ничего нельзя было изменить. Дочери госпожи Марии уже покинули Город. Муж говорил, что я дура и что надо было соглашаться. Ведь тогда он бы тоже смог уехать. Мы поругались. Муж всё время повторял: «Понимаешь ли ты, что у нас нет денег, чтобы купить два места на корабле? Едва хватит на одно!» А я отвечала: «Если все покинут Город, то кто будет его защищать?» Мы так и не помирились. Он при каждом случае повторял, что я дура, а в середине февраля узнал, что в порту остался большой венецианский корабль, но скоро уплывёт. По слухам, на корабле можно было купить место и многие богатые люди Города так уже сделали[22]. Через несколько дней мой муж исчез. И все наши деньги — тоже.

— Он поступил как трус, — сказал Тодорис. — Но это не значит, что у тебя нет мужа.

— Его всё равно что нет, — уверенно повторила Эва. — И у вас, господин Тодорис, тоже всё равно что нет жены. Она бросила вас.

— Она меня не бросала.

— Тогда почему она уехала? — с горькой иронией спросила Эва. — Вот, к примеру, госпожа Мария, хоть и отправила всех дочерей в Венецию, но сама осталась с мужем. И многие жёны богатых людей Города тоже остались, хотя у них были деньги, чтобы уехать. Почему же жена господина Тодориса не осталась?

Разговор стал очень неприятным, поэтому Тодорис просто ответил:

— Это не твоё дело.

— Да, — охотно согласилась Эва, — господин прав. Это не моё дело. Но и то, есть ли у меня муж, тоже не ваше дело.

Некоторое время она продолжала молча сидеть на кровати, а затем стала сосредоточенно одеваться. Тодорис, конечно, понимал, что это значит, и вторично проклял себя за болтливость. Ну почему не мог просто молчать или завести этот разговор после? Дурак! Она пришла, а он сам всё испортил.

Тодорис пытался понять, как поправить дело. Попросить прощения? Но за что? Он же всё правильно сказал. А Эва ожидала других слов? Каких? Утешения? Конечно, она чувствовала обиду на мужа, который так позорно сбежал. Но ведь Эва сама же утверждала, что отчасти была виновата в том, что всё так сложилось. Или Эва хотела, чтобы Тодорис ей возразил? Сказал, что она не виновата?

Конечно, Эва была права, когда говорила, что если бы все сбежали из Города, его было бы некому защищать. Но, честно говоря, эти пламенные речи звучали несколько странно в её устах. Женщины, особенно из низшего сословия, обычно мыслят куда более приземлённо — о спасении семьи и имущества. А Эва вдруг решила жертвовать собой, хотя её никто об этом не просил. Никто. И даже наоборот — предлагали уехать. Но она решила всё по-своему. А теперь, наверное, обиделась, что Тодорис не выразил ей прямого одобрения и даже сказал, что у неё всё равно остаётся долг перед мужем, которого она теперь знать не хотела.

Так что же следовало сказать? Утешить? Похвалить? «Эва, ты правильно сделала, что осталась поддержать защитников Города», — если бы Тодорис такое произнёс, то сам бы себе не поверил. Да и согласиться с тем, что у Эвы нет никакого мужа, он никак не мог.

Так что же она хотела услышать? Приятную ей ложь? Какой вывод следовало сделать из такого рассказа?

Меж тем Эва всё так же молча закончила приводить в порядок свою одежду, встала и направилась к выходу.

Тодорис смотрел ей вслед и мысленно проклинал уже не только свою болтливость, но и пресловутый женский разум. Да кто же разберёт, что делается у женщин в головах! Попробуй пойми!

И вдруг что-то начало проясняться. Ещё мгновение назад Тодорис как будто видел перед собой глухую стену, но вот он в досаде стукнул по ней кулаком, и один камень вывалился, а в отверстии показался свет.

Тодорис соскочил с кровати, поспешно натянул штаны. Шаги по полу и шорохи были хорошо слышны, но Эва, не обращая внимания, вышла в коридор. Юноша наконец догнал её, схватил за руку, заставил обернуться и сделать несколько шагов обратно к открытой двери, ведь там благодаря светильнику, горевшему в комнате, было хоть что-то видно:

— Постой. Прошу: ответь всего на один вопрос. Ты осталась в Городе из-за меня?

— Да! — со слезами в голосе крикнула Эва, уже не заботясь, слышат ли её в доме.

— Ты обиделась на то, что я этого сразу не понял?

Собеседница опустила голову.

— И я должен был оценить такой шаг, а вместо этого принялся поучать тебя?

Собеседница не ответила и попыталась вырваться. По всему было видно: её снова задели за живое.

— Эва, прости меня, — сказал Тодорис, поймал её в объятия и крепко прижал к себе. — Я очень рад, что ты осталась. И я обрадовался, когда встретил тебя на стенах. Жаль, что я тогда не знал, что ты осталась из-за меня.

— Городу я тоже хотела помочь, — сквозь слёзы ответила Эва. — Но если бы ты уехал, я бы тоже не осталась. Не так уж я держусь за эти стены, если тебя здесь нет.

— Наконец-то ты называешь меня на «ты», — заметил Тодорис и вдруг осознал, что прежнее чувство, когда будто паришь в облаках, возвращается.

Эва снова превратилась в чистое и возвышенное существо. И будь у неё хоть несколько мужей, это стало уже не важно.

* * *

Утро 30 мая 1453 года

Яннис проснулся оттого, что вокруг громко разговаривало множество людей. Пыльный ковёр, на котором было довольно жёстко и неудобно спать, сразу напомнил о том, что случилось вчера и где теперь Яннис оказался.

Попрощавшись с раненым Юстинианисом, он бегом кинулся к ближайшему ответвлению Месы, а затем направился в сторону центра Города. Мать, сестра и Анна оказались дома. Они ни в чём не упрекали Янниса. Мать крепко обняла его и со слезами сказала:

— Слава Богу, ты жив. — А сестра строго добавила:

— Мама очень волновалась. И отец — тоже. Он до сих пор тебя ищет.

— А где отец? — спросил Яннис.

— Мы не знаем, — ответила Анна. — Господин Сфранд-зис сейчас где-то в Городе. Он обещал, что приедет или пришлёт нам весть только тогда, когда узнает хоть что-нибудь.

— Давай подождём, сынок, — сказала мать. — И как только сможем, обрадуем твоего отца.

Яннис, до этого мирившийся с тем, что мать обнимает его, будто маленького ребёнка, встрепенулся, вырвался из её руку:

— Мама, мы не можем просто ждать! Турки вот-вот захватят Город. Мы проиграли битву. Юстинианис нам больше не поможет. Он тяжело ранен. Его люди ушли со стены. Малый Влахернский дворец — в руках врагов. Другие части укреплений долго не продержатся. Мы должны быстрее найти отца и, возможно, успеем сесть на корабль и уплыть.

Они не успели даже собраться в путь. Не прошло и четверти часа, как к ним ворвались турецкие воины. Турки схватили Янниса, его мать, сестру, Анну и служанок, остававшихся в доме, а затем всех связали и повели на запад, то есть в турецкий лагерь. Там все пленники какое-то время сидели на земле под палящим солнцем, а затем Янниса, его мать, сестру и Анну отправили в большой полотняный шатёр, где они вместе с множеством других пленных провели остаток дня, а также минувшую ночь.

Одного беглого взгляда по сторонам было достаточно, чтобы понять: все пленные в шатре принадлежали к знатным и богатым семьям Города. В основном — женщины и дети. Мужчин было мало, а Яннис не знал, радоваться или огорчаться, что отца среди них нет. С одной стороны, плохо, когда судьба неизвестна, а с другой — может, отец вообще не попал в плен. По законам войны победители обычно три дня грабят город и обращаются с его жителями, как вздумается, но через три дня отец, если остался на свободе, мог бы разыскать и выкупить родных.

Мать нашла в шатре несколько своих знакомых, то есть друзей семьи Сфрандзисов, и те рассказали, что всех, кто находится здесь, купил какой-то турецкий сановник, чтобы впоследствии отпустить за солидное вознаграждение или (если вознаграждения не получит) дорого перепродать. Сановник нарочно покупал знатных, потому что с таких прибыль больше.

Этот турок заботился о своём товаре — кормил и поил вполне сносно, а не гадостью. Вот почему Яннис нисколько не удивился, когда мать, увидев, что он проснулся, протянула ему свежую круглую лепёшку, на которой горкой лежали сушёные фрукты, а также миску каши, уже остывшей, и чашку с водой:

— С утра нам принесли пищу. Ты спал, но мы тебе оставили.

Подкрепив силы, Яннис внимательно огляделся по сторонам. Он никак не желал смириться, что находится в плену. Полотняный шатёр не выглядел надёжной тюрьмой, из которой не сбежишь.

Нижний край неплотно прилегал к земле, и из-под него пробивался свет. Яннис засунул руку в щель и приподнял полотняную стенку. Казалось, что если лечь на ковры, устилавшие пол походного жилища, то в отверстие вполне можно просунуть голову, а затем попробовать ужом выползти наружу.

Мать, сестра и Анна не спросили, что это Яннис делает, но внимательно наблюдали, а тот, уже почти высунув голову за пределы шатра, вдруг увидел перед собой чьи-то ноги в кожаных сапогах с загнутыми мысами. Мальчик высунулся ещё не настолько, чтобы иметь возможность посмотреть вверх, но понял, что попытка убежать замечена, а в следующую секунду прямо перед его лицом в землю воткнулось острие копья.

Это было так неожиданно, что Яннис едва успел отпрянуть и спрятаться обратно в шатёр, а с наружной стороны послышался смех турка.

Сын Георгия Сфрандзиса досадливо вздохнул, а затем поднялся на ноги и двинулся к выходу из шатра, потому что там, не переступая запретной черты, стоял один из друзей семьи Сфрандзисов и к чему-то внимательно прислушивался.

Полог, закрывавший вход, был откинут в сторону, поэтому стало видно, что неподалёку от шатра стоят два богато одетых турка, окружённых слугами, и о чём-то спорят.

— Что там случилось? — спросил Яннис.

— Кажется, нас хотят перепродать, — ответил друг семьи, — но не хотят продешевить. — Он помолчал немного и решил пояснить подробнее: — Тот спорщик, что слева, это чиновник, посланный Великим Турком. Чиновнику выделена сумма, чтобы он выкупил некоторых знатных пленников по списку, который у него в руках, но имён названо не было. А тот спорщик, что справа, это наш нынешний владелец. Он запросил такую цену, что суммы, выделенной Великим Турком, не хватит. Чиновник грозится жалобой на высочайшее имя, а наш владелец говорит, что и сам не последний человек при турецком дворе. Он начальник конюшен Великого Турка или что-то вроде того. Интересно, на чём спорщики сойдутся.

Как видно, они так ни на чём и не сошлись, потому что никого из пленников не забрали, но через час или около того появилась не очень большая, но блестящая группа всадников. Во главе на белом тонконогом жеребце ехал молодой рыжебородый турок в красно-жёлтых одеждах.

Начальник конюшен почтительно склонился перед этим рыжим, а затем пригласил его вместе со свитой в свой шатёр.

— Если я правильно понял, — произнёс друг семьи Сфрандзисов, который продолжал наблюдать за происходящим, — тот рыжий — это и есть Великий Турок. Раз он не в доспехах, это хороший знак. Получается, считает войну оконченной. Надеюсь, теперь он захочет проявить милость к Городу и к пленным.

Если приехал такой важный человек, то в ближайшее время что-то должно было произойти, но Яннис никак не ожидал, что четверо турецких слуг войдут, чтобы забрать его и сестру. За пределами шатра их обоих умыли, причесали и почистили им одежду, насколько это возможно, а затем отвели в тот шатёр, где находились начальник конюшен Великого Турка и сам Великий Турок.

Яннис никогда прежде не видел богатую турецкую обстановку, поэтому его удивило, что ковры могут быть такими мягкими, а запах благовоний — таким густым и терпким. В глубине шатра среди тюфяков и подушек, обтянутых шёлком, сидели хозяин шатра и рыжебородый гость. Рядом с рыжебородым сидел ещё какой-то странный безбородый человек с длинными тёмными волосами, который из-за подведённых глаз немного напоминал женщину. А возле безбородого Яннис заметил того чиновника, который был прислан выкупать пленников. Сейчас на лице чиновника виднелась довольная полуулыбка, и это означало, что продавец всё же сбавил цену.

Меж тем сам продавец тоже не выглядел обиженным. Он, как будто предвкушая по-настоящему выгодную сделку, указал Великому Турку на Янниса.

Великий Турок одним ловким движением поднялся на ноги, и все вокруг тоже сразу поднялись, ведь в присутствии правителя нельзя сидеть, если он не сидит… А тот, казалось, даже не заметил, что заставил всех всполошиться. Он подошёл к Яннису и, нарочито приветливо улыбаясь, заглянул в лицо, а затем погладил по голове. Мальчик едва сдержался, чтобы не отпрянуть. Удержало его то, что за спиной стояла сестра, явно напуганная. Она поймала брата за руку и сжимала её всё крепче.

— Как тебя зовут, мальчик? — вдруг спросил Великий Турок по-гречески, и это показалось Яннису так удивительно, что ответ вылетел сам:

— Иоанн Сфрандзис, сын Георгия Сфрандзиса.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— Это твоя сестра?

— Да.

— Как её зовут?

— Тамар.

— Сколько ей лет?

— Двенадцать.

Тогда Великий Турок, всё так же улыбаясь с нарочитой приветливостью, стал вглядываться в лицо сестры Янниса. Она, судя по всему, всё больше пряталась за спину брата, но Великий Турок как будто не заметил, что его боятся.

— Иоанн, а твоя сестра очень на тебя похожа, — сказал он. — Настолько, насколько девочка способна быть похожей на мальчика. Раз вы так похожи, то, наверное, очень привязаны друг к другу. Как будто вы — одно целое.

Яннис не знал, что на это отвечать, а Великий Турок меж тем обернулся к начальнику своих конюшен и сказал уже по-турецки что-то, что того очень обрадовало. Кажется, совершилась покупка.

* * *

30 мая 1453 года, после полудня

С самого утра Мария хлопотала по дому, готовясь принимать гостя, которого, будь её воля, не пустила бы на порог. Но что же делать, если этот гость обещал помочь с розысками её среднего сына.

На семейном совете, состоявшемся вчера вечером за ужином, решили, что Мария не будет принимать участие в трапезе, устроенной для гостя.

— Скажем Великому Турку, что ты больна. Слегла от волнений, — твёрдо произнёс Лука.

— Но почему мы должны ему лгать? — спросила Мария.

— Мы не будем лгать, — сказал Лука. — Потому что к его приходу ты ляжешь и будешь лежать. Незачем ему лишний раз смотреть на тебя. Мне так будет спокойнее.

Мария как добропорядочная жена почла за лучшее не спорить, а Лука меж тем продолжал, взглянув на Тодориса, также присутствовавшего на семейном совете:

— Ты тоже за столом с Турком сидеть не будешь. Турок тебя не видел, поэтому лучше спрячься, как будто тебя и нет в этом доме.

— Отец, — спросил Леонтий, — значит, с Турком будем обедать только ты и я?

— А я? — спросил Яков, который совершенно не желал понять всей серьёзности положения.

Лука вздохнул:

— Яков тоже будет обедать с нами. Придётся, потому что Турок его видел. А если мы скажем, что ещё и Яков заболел, нам никто не поверит.

Мария по примеру мужа вздохнула, видя, как доволен младший сын. Кажется, для него это всё было сродни игре. Ему обещали, что он посмотрит вблизи на страшного льва, а об опасности Яков совсем не думал.

— Яков, — добавил Лука, — хоть ты и будешь присутствовать за столом, но должен сидеть молча. А если Турок о чём-нибудь тебя спросит, я отвечу вместо тебя. Ты только кивай.

— Лука, а что будет, если Турок завтра так и не принесёт нам никаких вестей о Михаиле? — спросила Мария. — Нам придётся принимать его в нашем доме снова?

— Надеюсь, что нет, — сказал муж. — Но даже если да, нам бы только выиграть немного времени и понять, как жить дальше. Возможно, мы найдём способ уехать.

Разговор с мужем продолжился нынешним утром, когда Мария, узнав от служанок, что «господин» подозрительно долго не выходит из своей спальни, пришла к нему — будить.

Лука не спал, а просто лежал в постели и смотрел вверх. В окна светило солнце, создавая на полу узор из золотых квадратов, но мужу почему-то больше нравилось рассматривать тёмный полог. С улицы доносились редкие крики чаек, но слышал ли Лука их?

— Что с тобой? — спросила Мария, присев на край кровати.

— Только сегодня утром я понял, что всё кончено, — ответил муж. — Я проснулся не на стенах, а в своей постели. И мне уже не надо думать о том, как предстоящим днём отразить нападение врага. Всё кончено.

— Но разве сегодня нам не надо думать об этом? — спросила Мария. — К нам в дом придёт враг, и это тоже будет нападение, хоть он и говорил, что придёт как гость и что поможет нам.

— Это не то, — грустно улыбнулся Лука. — Знаешь, ведь последние два месяца я защищал Город, а не свой дом. Прости меня за это. Я думал о Городе, о государстве, о своей должности и обязанностях, связанных с ней. О нашем доме я забыл. А теперь, когда для Города всё кончено, я буду защищать дом, но это уже другая битва.

Мария наклонилась и поцеловала мужа в лоб, но муж не позволил ей сразу отстраниться и поцеловал в губы:

— Побудь немного со мной. Я два месяца тебя не видел.

Лука сказал это так, что Мария на мгновение почувствовала, будто ей всё ещё к лицу кокетство, хотя в её годы такое поведение назвали бы смешным.

— Разве в эти два месяца мы не виделись каждый вечер? — спросила она.

— Я смотрел и не видел, — вздохнул Лука. — А теперь вижу.