На руинах Константинополя. Хищники и безумцы

К счастью, Эва решила положить конец его мучениям и предложила:

— Если господин Тодорис хочет, я могу принести тёплую воду и полотенца для обтирания.

— Да, и поскорее, — взмолился тот.

Эва снова одарила его улыбкой, выскользнула из комнаты и очень скоро вернулась с тазом и полотенцами:

— Господин Тодорис хочет, чтобы я помогла обтереться?

— Нет, я сам. Я разве ребёнок? — Кажется, это прозвучало слишком резко, потому что улыбка на лице девушки померкла, и Тодорис поспешно добавил: — Я хотел сказать: пожалуйста, подожди немного снаружи. Я позову тебя, когда переоденусь в чистое.

Эва снова заулыбалась и вышла, но на этот раз — совсем не торопливой походкой, и оглянулась перед тем, как исчезнуть за дверью, а Тодорис принялся смывать с себя запах, от которого самому было тошно.

«Хоть она и улыбается, и делает вид, что всё хорошо, — твердил себе Тодорис, — но у меня сейчас не больше надежды на её благосклонность, чем у вшивого нищего на паперти». Зато, отмывшись и переодевшись, он сразу почувствовал себя намного увереннее.

Когда Эва пришла на зов и хотела собрать грязные вещи, лежащие ворохом на полу, юноша поймал её за руку и мягко сказал:

— Оставь это пока. Лучше посиди со мной немного. — Они сели на кровать, а затем Тодорис поймал и вторую руку девушки в свои. — Послушай, это же просто чудо, что мы встретились теперь. Я как раз вспоминал о тебе, и ты пришла. А ведь твоя госпожа могла отправить ко мне с вещами другую, не тебя.

Теперь уже для Эвы настало время смущаться. Она потупилась:

— Госпожа Мария отправила не меня. Я сама попросила другую служанку, чтобы уступила мне это поручение.

— Ах вот как! — с неподдельной радостью произнёс Тодорис.

— Да, — послышался тихий ответ.

— А знаешь, — продолжал Тодорис, — мне сегодня приснилось, что ты меня поцеловала. И мне очень хотелось бы снова увидеть этот сон.

— Это был не сон, — возразила Эва. — А господину показалось, что всё случилось во сне?

При таких обстоятельствах удачу уже невозможно было спугнуть! Тодорис отпустил ладони девушки, чтобы тут же обнять её за талию одной рукой, а другой рукой осторожно заставить приподнять потупленную в смущении голову. Эва (а всё-таки её звали Эвангелия или Эванфия?) позволила себя поцеловать. Наверное, Тодорис вопреки всем признакам боялся спугнуть удачу, потому что сначала поцеловал едва ощутимо, но затем крепче и крепче, а когда почувствовал, что его обнимают, то совсем потерял всякий страх:

— Эва, приходи ко мне сегодня ночью. Никто не знает, что будет с нами завтра. Что нам терять?

— Господин Тодорис…

— Скажи, что придёшь.

Эва не успела ничего ответить, потому что обернулась на звук открывающейся двери. Тодорис тоже посмотрел в ту сторону и увидел, что на пороге стоит тёща — госпожа Мария, которая ничего не сказала, но взглядом метала молнии и в зятя, и в свою служанку.

Девушка тут же вывернулась из объятий Тодориса, быстро собрала его грязную одежду и со словами:

— Господин, не беспокойтесь: я всё постираю, — прошмыгнула мимо хозяйки, чтобы скрыться в коридоре.

Только после этого госпожа Мария позволила себе заговорить:

— Тодорис, ты потерял всякий стыд. Ты забыл, что женат на моей дочери? Как у тебя хватает наглости позорить её под моей же крышей? До меня доходили слухи о твоём недостойном поведении, которое ты позволял себе после того, как моя дочь уехала в Венецию, но сейчас…

В другое время зять просто промолчал бы, но теперь неожиданно для себя ответил со всем возможным спокойствием:

— Вашей дочери здесь нет, госпожа Мария. И если уж говорить откровенно, никто не знает, что случится с каждым из обитателей этого дома в ближайшие дни. Наши судьбы — в руках Великого Турка. А если нам повезет и мы сможем вернуться к подобию прежней жизни, то будет лучше, чтобы вы притворились, будто ничего не видели.

Тёща поджала губы и несколько мгновений смотрела на него, как смотрел бы гневный образ с иконы, а затем сказала:

— Наша судьба в руках Бога, а не Великого Турка. Бог видел, что ты делал после отъезда моей дочери. И видит, что ты снова собрался делать… да ещё с чужой женой. — Заметив удивление на лице зятя, госпожа Мария чуть насмешливо продолжала: — Эва забыла тебе сказать о том, что замужем? Ничего. Теперь ты знаешь. А сейчас иди в столовую. Лука, Леонтий и Яков уже там. Для нас всех время подкрепить силы и заодно решить, как нам пережить завтрашний день.

Только теперь Тодорис вспомнил, что целый день ничего не ел. По большому счёту есть не хотелось, но план действий на завтра и впрямь требовал обсуждения.

«Надеюсь, на этом семейном совете никто не предложит убить Великого Турка», — подумал юноша, а вслух произнёс:

— Хорошо, госпожа Мария, иду.

* * *

Поздний вечер 29 мая 1453 года, незадолго до полуночи

Арис, кажется, никогда такого прежде не испытывал: хотел проснуться и не мог. Он стремился вынырнуть из сна, вспоминая недавние события, выстраивая их в цепочку. В конце такой цепочки всегда находится явь, ведь, когда вспоминать уже нечего, ты спрашиваешь себя: «Что дальше?» — и взгляд обращается уже не вглубь сознания, а во внешний мир. Но сейчас этот трюк не удавался. Мысли возвращались к началу цепочки, и всё время хотелось повторять: «До чего же хитрый мертвец».

Когда Арис решил похоронить того мертвеца, с которого снял доспехи, то хоронил просто ради своего спокойствия. А оказалось, что был заключён договор: покойник получил погребение по всем правилам, а Арис — доспехи, в которых его всегда принимали за одного из защитников Города. Всегда.

Арис уже не верил в высшие силы, но история с мертвецом заставила поверить в то, что потусторонний мир существует и может влиять на мир живых. Договор с покойником действовал. И ещё как! И едва ли можно было считать обычным везением то, что случилось недавно, когда Арис, надев доспехи, в очередной раз поднялся на западную стену.

Как обычно, свои вылазки тень совершала ночью, а в ту ночь решила проверить, насколько хорошо охраняется стена возле Малого Влахернского дворца. В первые дни осады тень не решалась так рисковать, но с тех пор прошло больше полутора месяцев — она осмелела, а проверить следовало хотя бы потому, что венецианцы, которые охраняли то место, не были воинами. Генуэзцев, их соседей по стене, проверять не имело смысла, а у венецианцев (сборища ремесленников и торгашей!) дисциплина была хуже.

Арис поднялся на стену и, с нарочитой неторопливостью шагая по ней, смотрел по сторонам, чтобы понять, где расставлены дозоры и насколько они внимательны. Он всё время ждал, что его окликнут, и тогда кинулся бы прочь к ближайшей лестнице, чтобы скрыться в тёмных переулках Влахернского квартала, но ничего не происходило.

Арис уже добрался до того места, где к стене торцом примыкало здание дворца. В свете луны показалась каменная лестница, ведшая со стены во внутренний двор, поэтому тень остановилась и раздумывала, не спуститься ли, когда вдруг услышала старческий голос:

— И чего ты тут ходишь? — Это было сказано по-гречески.

Тень замерла, уже готовясь удирать, а старческий голос невозмутимо продолжал:

— Товарищи-то твои дрыхнут на постах, а ты чего не спишь? Совесть, что ли, спать не даёт?

Тень молча развела руками в ответ, пытаясь понять, кто её собеседник. Даже если бы можно было говорить, спрашивать не следовало, ведь старик разговаривал как будто с кем-то из знакомых.

— Толку от вас всё равно нет, — продолжал тот. — От вас во дворце один беспорядок, а если сунется кто, так вы всё проспите.

Тень невольно хмыкнула, а старик услышал это и разворчался ещё больше, но, судя по голосу, был только рад получить повод. Для многих стариков ворчание — развлечение, а то и способ показать, что они ещё кое-что значат в этом мире:

— И нечего смеяться. Я при случае всё василевсу доложу. Пусть велит запереть дворец, чтоб вы там не хозяйничали. Особенно в подвале, а то там скоро и вина не останется. Что? Думаешь, василевс меня не послушает? Послушает. Послушал же, когда я ему про тайный ход напомнил.

«Какой тайный ход?» — Тень вся обратилась в слух. Сердце радостно ёкнуло.

— А знаешь, как василевс меня благодарил за подсказку? — меж тем продолжал старик, который, наверное, был слугой, всю жизнь прослужил во дворце и не имел иного дома, кроме дворца, поэтому даже на время осады остался здесь, будто старый сторожевой пёс. — О! Василевс сказал, что я совершил величайшее благодеяние для всех нас! А вот теперь я ему скажу, что подвал надо закрыть, раз вы дверцей не пользуетесь, а только вино из бочек сливаете потихоньку.

«В подвале есть тайная дверь, которая куда-то ведёт, — сказала себе тень. — А подвал и сам дворец, судя по всему, не запираются».

Она раздумывала, не спросить ли старика кое о чём так, чтобы не вызвать подозрений. Венецианцы, которые давно жили в этом городе, конечно, знали греческий язык, и было бы нетрудно изобразить их своеобразный выговор. Но если бы получилось недостаточно точно… Вот почему следовало просто махнуть на старика рукой и так же не спеша пойти в обратном направлении.

«Надо выяснить, куда ведёт ход. Завтра или послезавтра», — решил Арис, а вдогонку неслось:

— Иди-иди. Думаешь, я не догадался, чего тебе не спится? Тебя дружки с того поста за вином послали. А то ночь холодная, да?

На следующую ночь тень снова появилась на стене возле дворца, но на этот раз — не как венецианец в доспехах, а как уличный вор. Вору, особенно когда он знает, с какой стороны ждать опасность, легко остаться незамеченным — он прячется в непроницаемой ночной мгле и передвигается очень тихо.

Старик, который, по своему обыкновению, затаился возле лестницы, не увидел и не услышал, когда ночная тень, тихо крадущаяся вдоль зубцов стены, пробралась мимо. Как и следовало ожидать, лестница, ведущая во двор, была не единственной. Дальше нашлась ещё одна, и вор спустился именно по ней.

Двери во дворец были не заперты, но внутри спала охрана. Правда, она спала так крепко, что тень невольно подумала: «Не иначе — подкрепляют себя вином. Ведь им до подвала — два шага».

Арис спустился в подвал, но почти сразу услышал за спиной шаркающие шаги. Наверное, старик всё же заметил движущуюся тень на дальней лестнице!

Это действительно оказался старик — самый бдительный стражник среди этого сборища беспечных глупцов! Он даже зажёг фонарь, поэтому подвал осветился, и Арис сразу увидел то, что искал: в углу, за бочками, отодвинутыми от стены, находилась маленькая дверца, запертая на засов. Сам же Арис остался незамеченным благодаря тому, что спрятался за одним из каменных столбов, на которые опирались своды. Старик при ходьбе шаркал так громко, что тень точно знала, когда нужно перемещаться, чтобы тот, обходя подвал по кругу, так и не увидел постороннего.

Оказалось, что потайной ход ведёт на внешнюю сторону стен, и Арис, не откладывая, сообщил об этом своему господину запиской на стреле, а также обещал на следующую ночь открыть этот ход и обозначить светом, чтобы турецкие воины могли видеть, где им открыт путь. Юноша-тень не догадывался, что совсем скоро состоится очередной штурм города — в ту самую ночь, на которую он наметил своё дело.

Арис понял, что ожидается большой бой, когда увидел, что венецианцы с наступлением новой ночи не отправились спать. Они выстроились на стене и высматривали что-то в темноте.

Незаметно пробраться во дворец и открыть ход стало почти невозможно, но выбора не было. Арис ведь не только обещал, что ход будет открыт, но и попросил своего господина сделать так, чтобы большой турецкий отряд затаился возле стен и ожидал сигнала. Если бы эти люди прождали всю ночь напрасно, тогда все прежние успехи тени оказались бы напрасны. Пусть даже штурм не увенчался бы успехом и турецкий правитель назначил бы ещё один, но во второй раз вряд ли удалось бы собрать отряд, согласный сидеть под стенами и ждать.

Тень всё ещё раздумывала, надо ли рисковать, пока не увидела со стены огненный знак напротив Адрианопольских ворот, также называемых Харисийскими: на дороге, ведущей в турецкую столицу, стоял зажжённый факел. Получалось, что записка получена и турецкие воины готовы. «Другого времени не будет, — сказала себе тень. — Или делай сейчас, или можешь забыть об этом». К тому же раз венецианцы готовились к сражению, то именно теперь открытый ход был бы для турок очень кстати.

Чтобы подняться на стену и посмотреть, есть ли знак, Арис надел доспехи. А после подумал: «А что если прямо в доспехах пройти во дворец и в подвал? А вдруг венецианцы будут так заняты ожиданием угрозы извне, что не заметят её у себя за спиной?» К тому же договор с покойником по-прежнему действовал… Правда, Арис не подозревал, насколько этот покойник хитёр.

«В доспехах, да ещё ночью, тебя примут за своего. Доспехи почти волшебные», — повторял себе Арис, двигаясь по ночной улице вдоль оборонительных укреплений. Он уже подходил к дворцу и собирался ступить на лестницу, ведущую наверх, на стену, как вдруг полил дождь. Тень увидела, что почти все венецианцы ушли со стены, попрятались под крышу, но это означало, что во дворце наверняка могут собраться люди.

Так и оказалось. Когда Арис уже спускался во внутренний двор, то увидел: в нижнем этаже дворца горел слабый свет.

«Очень рискованно», — подумала тень, но вдруг почему-то уверилась, что всё удастся. «Договор с мертвецом — в силе!» — сказала она себе и приоткрыла двери. Внутри пространство освещал один тусклый фонарь. Вокруг сидели полтора десятка человек и пережидали дождь. Они о чём-то разговаривали, а тень, повинуясь инстинкту опытного вора, повела себя совершенно непринуждённо. Просто вошла, села рядом с ними и притворилась, что слушает. Через некоторое время она так же неторопливо встала и направилась в подвал. Никто не остановил. Очевидно, все совершали подобные путешествия время от времени, чтобы налить себе вина. Ведь именно в этом всех обвинял тот старик — дворцовый слуга.

В подвале было темно, но Арис предусмотрел это — припрятал в рукаве кафтана небольшой факел, при случае годившийся и как дубинка. Средство для зажигания огня тоже было припасено.

Сняв засов с потайной дверцы, тень отнесла его в дальний угол, чтобы не нашли, если снова захотят запереть, а затем двинулась по подземному ходу. Уже выбравшись за стены, она помахала факелом и, к своей огромной радости, увидела, как из темноты по ту сторону оборонительного рва (шагах в ста впереди) кто-то помахал факелом в ответ.

Тень воткнула свой факел в землю и пошла обратно по проходу, чтобы убедиться, что со стороны подвала всё в порядке, и, немного подумав, решила не возвращаться туда, где при свете фонаря сидели венецианцы, ведь они могли заметить, что кое-кто подозрительно молчалив.

«Может, и правда попробовать, хорошее ли у василев-са вино?» — спросил себя Арис, не зная, чем себя занять. Мгновения тянулись невероятно медленно — так же, как капли падают с потолка. Хотелось, чтобы турецкие воины поскорее перебрались через ров и воспользовались ходом.

Некоторое время ничего не происходило, как вдруг в подвал кто-то торопливо спустился. Тень прянула в дальний угол, думая, что сейчас в подвал явится целая толпа венецианцев, однако оказалось, что пришлец всего один, но этот кто-то сразу ринулся туда, где находилась дверь подземного хода!

Кто бы это ни оказался, он явно хотел помешать событиям, ожидавшимся совсем скоро. Арис кинулся следом, но вмешательство не потребовалось. Турецкие воины были уже в проходе: послышалось несколько возгласов на турецком. «Сами разберутся», — подумала тень. Тогда она ещё не знала, что таинственный пришлец — всего лишь мальчишка. Если б она это поняла раньше, то разделалась бы с ним голыми руками и не дала закричать: «Беда! Турки!»

Кажется, именно на крик этого мальчишки явились венецианцы. Через минуту в подвале уже кипел бой. Несмотря на то, что у нескольких сражающихся были факелы, никто толком ничего не видел. Арис отступил к стене и понимал только то, что турки прокладывают себе дорогу вперёд с помощью сабель и коротких копий. А затем вдруг увидел одного из турок прямо перед собой.

— Нет! Стой! — крикнула тень по-турецки, пытаясь увернуться, но в следующее мгновение почувствовала удар в бок чего-то острого. Оно пробило кирасу и вонзилось в тело. Копьё?

— Я ваш человек! Я вам помогаю! — продолжал твердить Арис по-турецки, обращаясь к нападающему, а ещё через мгновение на этого турка напал один из венецианцев. Они исчезли в гуще других сражающихся.

«Договор с мертвецом — в силе. Даже турки принимают меня за врага, а венецианцы защищают», — подумал Арис. Это было даже смешно, и он бы посмеялся, если бы не боль в боку. Кираса не дала острию копья нанести смертельный удар, но рана была ощутимая. Также чувствовалось, что одежда всё больше пропитывается кровью.

Арис всё же выбрался из подвала, а затем — из дворца. Добрался «до дома», в своё временное убежище, и поскорее снял с себя «волшебные» доспехи. Рана выглядела не слишком страшно, хотя казалась глубокой. Тень промыла её и сама себе сделала перевязку. Поначалу ещё приходили мысли: «Как бы узнать, к чему привёл ночной бой и удалось ли туркам прорваться в город», — но когда перевязка была окончена, Арису стало уже ничего не интересно. Он осторожно, чтобы не тревожить раненый бок, лёг на кровать и провалился в сон или забытьё.

Как скоро вернулось сознание, трудно было сказать. Когда в комнату начали заглядывать солнечные лучи, Арис вроде бы проснулся. Он слышал на улице какой-то шум и крики, но встать и выглянуть в окно поленился. Не хотелось тревожить раненый бок, который отзывался резкой болью при любом движении. Вот почему Арис почёл за лучшее не шевелиться, закрыть глаза и ждать. Наверное, он снова заснул, а когда проснулся, была ночь.

Обычно по ночам тень ходила добывать сведения, но в этот раз решила, что никуда не пойдёт. Тем не менее следовало встать с кровати хотя бы затем, чтобы справить нужду и глотнуть воды. Во рту совсем пересохло, и даже губы начали трескаться. Ноги плохо слушались, и руки — тоже, голова соображала как будто с усилием, но после того, как Арис напился, стало лучше. Он по-прежнему не собирался никуда идти, но решил хотя бы выйти на улицу и подышать прохладным ночным воздухом. Пусть голова окончательно прояснится.

И вот на улице Ариса ждало интересное открытие: недалеко от дверей лежали два трупа. А чуть подальше, кажется, ещё один. Лежали они давно. Уже чувствовался характерный запах, хотя, возможно, это пахла повязка, пропитавшаяся кровью.

«Надо сменить, — подумал Арис, — а откуда здесь трупы, я выясню после». Он хотел вернуться в дом, но неожиданно для себя покачнулся, будто пьяный. Пришлось схватиться за дверной косяк. А затем оказалось, что подняться на второй этаж, в свою комнату уже нет сил. Арис уселся на каменную скамью в нише возле входных дверей и почувствовал себя так, как будто снова засыпает. Он хотел проснуться, но не мог. Опять подумалось: «До чего же хитрый мертвец: договор выполнил, но этим и навредил».

* * *

Тодорис до сих пор не погасил прикроватный светильник и не спал, потому что ждал Эву. Пусть она и не успела ничего ответить, когда Тодорис просил её прийти сегодня ночью, но что-то подсказывало — Эва придёт. Должна прийти. Ей не имело никакого смысла изображать скромность, потому что Тодорис нисколько не лукавил, когда говорил: «Никто не знает, что будет с нами завтра». «Ну, она же не дура, — убеждал он себя. — Значит, придёт».

Юноша вдруг испытал досаду, поймав себя на том, что Эва для него перестала быть чистым и возвышенным существом, о котором он думал с нежностью и сам ощущал себя так, будто парит в облаках. Эва продолжала ему нравиться, но теперь Тодорис относился к ней иначе — более рассудочно: сознавал, что она красива, и ему очень не хотелось упускать представившийся случай.

Честно говоря, Тодорис предпочёл бы продолжать парить в высях, поэтому досадовал на тёщу, которая сказала ему, что Эва замужем. «Вот же злой у неё язык! Знала, как всё испортить!»

Конечно, Тодорис (наверное, как и всякий на его месте) предпочёл бы, чтобы ему досталась девушка, которая хранила себя нарочно для него. Но, с другой стороны, Эве было уже не шестнадцать лет, и если бы она при всей своей привлекательности до сих пор оставалась не замужем, это означало бы, что с девушкой что-то не так.

Вот девицы из богатых семей могут позволить себе тянуть с замужеством очень долго, а то и вовсе постричься в монахини и жить вечными невестами, ни о чём не заботясь, кроме как о спокойствии души. А бедные девицы такого позволить себе не могут. Никакого особого приданого, кроме молодости, у них нет. В монастырь их возьмут только для чёрной работы. Так какая разница, где гнуть спину? Лучше уж выйти замуж и надеяться, что сможешь отдохнуть ближе к старости, когда о тебе станут заботиться твои дети.

Все эти рассуждения не очень утешали Тодориса, поэтому он вдруг подумал: «А если тёща соврала? Что если Эва на самом деле не замужем? Мало ли почему так получилось. Это вовсе не значит, что с ней что-то не так. А тёще было бы выгодно врать. Конечно, она хотела мне отомстить, вот и сказала про Эву то, что мне наверняка не понравится».

Думая об этом, Тодорис чуть не пропустил момент, когда еле слышно скрипнула дверь в комнату и на пороге, на фоне совершенно тёмного коридора появились смутные очертания знакомой фигуры.

Тодорис приподнялся в постели, вглядываясь в темноту за пределами освещённого круга, а фигура приблизилась. Лампа озарила лицо, как всегда улыбающееся милой тёплой улыбкой.

Эва была полностью одета. Очевидно, не решилась ходить по дому как-то иначе, даже если все спят и никто не видит. Теперь же она, не сказав ни слова, начала раздеваться, причём всё так же улыбалась и не отрывала взгляда от Тодориса.

Наверное, так было бы лучше всего, но Тодорис, мысленно проклиная себя за болтливость, всё же не удержался и спросил:

— Эва, у тебя есть муж?

Та переменилась в лице, перестала раздеваться и спросила:

— Почему господин Тодорис спрашивает?

— Мне сказала госпожа Мария. Она соврала или нет?

Эва досадливо вздохнула и присела на край кровати, а затем с каким-то ожесточением произнесла:

— У меня всё равно что нет мужа.

— Как это?

— Он бросил меня, — ответила Эва. — Купил себе место на венецианском корабле и уехал ещё до начала осады. А меня с собой не взял.