На руинах Константинополя. Хищники и безумцы

Ответ напрашивался сам собой:

— Это касается моей сестры. Было бы хорошо найти ей служанку. Моя сестра не хочет, чтобы ей прислуживали евнухи.

— Твоя просьба будет исполнена, — ответил Турок, убирая руки с плеч гостя и теперь задумчиво глядя куда-то мимо него. — Я даже постараюсь сделать так, чтобы это была служанка из вашего дома, а не незнакомая женщина.

— Благодарю, господин, — почти без усилия произнёс Яннис.

Это собеседнику очень понравилось. Он засмеялся, а затем развернулся и сделал несколько шагов прочь, как будто пританцовывал:

— Иоанн, я знал, что ты умеешь быть благодарным! Я уверен, что со временем ты поймёшь, что я вовсе не так ужасен, как ты думал. А ведь тебе наверняка говорили обо мне только плохое?

— Говорили, что ты злой и коварный, — охотно признался Яннис и даже забыл добавить «господин».

— Я зол только по отношению к своим врагам. Разве это плохо? — Турок снова повернулся к своему гостю.

— А почему ты хочешь перевести меня из врагов в друзья, господин?

Великий Турок присел на длинную широкую скамью возле стены и сделал знак Яннису сесть рядом, а затем спросил:

— Случалось ли, что ты, не желая того, становился причиной чьей-нибудь гибели?

Вопрос явно был серьёзный, и отвечать на него следовало так же серьёзно и обстоятельно, поэтому гость сначала задумался.

— Однажды было, — наконец сказал Яннис. — Я нашёл птенца чайки, который упал с крыши, где было гнездо. Наверное, он сначала упал на карниз, а затем на землю и поэтому не разбился. Я принёс птенца домой, в свою комнату. Хотел выкормить, чтобы у меня была ручная чайка. Первые несколько дней всё было хорошо. Птенец даже привык ко мне. Но однажды я ушёл и забыл закрыть дверь. Или кто-то случайно открыл её, хотя я предупредил всех, чтобы не открывали. Через открытую дверь в комнату вошла кошка, поймала птенца и съела. Когда я вернулся, от него уже почти ничего не осталось. Мне до сих пор горько оттого, что я взял птенца домой. Лучше бы я оставил его там, где он был. Возможно, он бы остался жив. Его родители наверняка позаботились бы о нём и защитили от кошек.

— Понимаю, — сказал Великий Турок. — Ты стремился держать его при себе. Думал, что так будет лучше. Думал, что птенец будет рядом с тобой счастлив. Ты не думал, что своим стремлением удержать убьёшь его.

— Да, я не думал, — искренне согласился Яннис и даже удивился проницательности собеседника.

— Значит, ты понимаешь меня, — продолжал тот. — Мне тоже горько. И поэтому я хочу попробовать снова, но уже не совершать прежней ошибки.

Яннис слушал и пытался понять, о какой ошибке говорит Турок. Причиной чьей гибели он стал? А когда наконец пришла догадка, то показалась жуткой.

— Ты стал причиной гибели человека? — осторожно спросил мальчик. — Не хотел, но стал?

Турок как будто не видел в этом ничего пугающего:

— Да, я стал причиной гибели человека. Моего друга. — Он снова положил руку Яннису на плечо. — Ты смущён? Зато я честен с тобой. Думаю, ты это оценишь и поможешь мне избежать ошибки впредь. Я хочу доказать себе, что способен быть другом. И чем больше будет у меня друзей, тем лучше.

* * *

Шехабеддин-паша, по обыкновению, подслушивал под дверью своего повелителя. Казалось, никто не посмел бы мешать, поэтому евнух вздрогнул и оглянулся, услышав за спиной чьи-то приближающиеся шаги. Это оказался Заганос, который, поняв, что напугал, виновато улыбнулся и развёл руками.

Евнух был серьёзен и сосредоточен, но друг словно не замечал этого, потому что выглядел весёлым и беззаботным.

— Хоть на время забудь о делах, — прошептал Заганос.

Шехабеддин, чтобы не продолжать разговор под дверями повелителя, взял друга за локоть и повёл на второй этаж, в свои покои.

— О’ Ты хорошо здесь устроился, — заметил Заганос, оглядывая комнаты, обставленные в восточном вкусе. Почти ничто здесь не напоминало о том, что комнаты расположены во дворце правителя румов. Разве что форма окон и росписи на стенах, не завешанных коврами.

— Походный шатёр мне нравился больше, — ответил Шехабеддин, — но я не мог оставить повелителя, а повелитель решил поселиться здесь.

— Ты всегда можешь стать гостем в моём шатре, — непринуждённо произнёс Заганос, усаживаясь на софу. — Кстати, в городе я нашёл бочонок отличного вина и уже приказал доставить в мой лагерь, но пить это вино мне не с кем. Что же мне делать, мой друг? Подскажи.

Евнуха начало раздражать, что друг так весел.

— Это всё, что тебя заботит?

— А о чём мне ещё заботиться? Война окончилась победой. Время праздновать.

— И тебя даже не беспокоит, получишь ли ты заслуженную награду?

Заганос по-прежнему не понимал:

— Беспокоиться следует тогда, когда сделано ещё не всё, что можно сделать для достижения цели. Я сделал всё. Остальное зависит от повелителя, а не от меня.

— А если я скажу тебе, что ты можешь не получить должность великого визира? — спросил Шехабеддин. — Повелитель решил пока не наказывать Халила за то, что Халил мешал нам взять город.

Теперь Заганос понял, но нисколько не огорчился, а даже как будто развеселился ещё больше:

— Значит, моя счастливая звезда не погаснет, а продолжит радовать меня своим светом.

Шехабеддин заставил себя улыбнуться и постарался, чтобы выглядело искренне:

— Ты во всём ищешь хорошие стороны. — Он подошёл к софе и сел рядом с другом. — Послушай, ты должен поговорить с нашим повелителем, напомнить ему…

Закончить фразу не получилось. Заганос обнял евнуха, притянул к себе и зарылся лицом тому в волосы, как всегда спускавшиеся на плечи из-под тюрбана.

Это была неприятная неожиданность, но Шехабеддин старался сохранять спокойствие:

— Что ты делаешь, мой друг?

— Призываю луноликую Ширин, — прошептал тот. — Пусть она придёт. Я уже два месяца её не видел. Если она не придёт в ближайшее время, я заболею от тоски.

Как же огорчали Шехабеддина такие моменты! Его огорчало, когда к Заганосу возвращалось безумие. И не потому, что друг был так уж неприятен в этом безумии, а потому, что заставлял евнуха чувствовать вину.

Не так давно, когда Шехабеддин сказал Заганосу, что является джинном, то в этом почти не было шутки. Евнух был уверен, что является джинном хотя бы отчасти и что вредит другу одним своим присутствием.

Согласно поверьям, если джинн полюбит человека, то невольно опутывает своими чарами. Человеческий разум страдает от них — приходит безумие. Приходит неотвратимо. А исцеление возможно лишь в том случае, если джинн оставит человека в покое — уйдёт и больше никогда не напомнит о себе. Но Шехабеддин не мог навсегда оставить Заганоса, даже если б хотел. Это противоречило бы воле Аллаха. Шехабеддин должен был помочь новому Искендеру возвыситься, ведь только тогда новый Искендер проявил бы себя в полной мере. И раз уж Аллах вверил судьбу Заганоса такому существу, как Шехабеддин, то безумие можно было считать своеобразной платой героя за своё возвышение.

Когда друзья повстречались, безумие проявилось не сразу: лишь после отъезда из Албании и прибытия в Эдирне, где Заганос получил должность в войске, а Шехабеддин — при дворе. Заганос по долгу службы часто отсутствовал в городе, но всегда спешил воссоединиться с другом, и это послужило причиной одного происшествия, после которого многое изменилось.

Заганос, однажды вернувшись из очередного похода, решил скорее обрадовать Шехабеддина — явился к нему прямо во дворец. Точнее, прибыл туда с каким-то поручением от своего начальника, а как только поручение было исполнено, решил воспользоваться случаем и отправился искать встречи.

В ходе поисков Заганос встретил другого придворного евнуха, которого иногда видел и прежде, а этот евнух, вместо того чтобы навести Заганоса на верный след, спросил что-то вроде:

— Если тебе нравятся евнухи, то почему ты не обращаешь внимания на меня?

Эту историю Шехабеддин знал только со слов самого Заганоса. Друг рассказывал, что удивился и спросил у того евнуха:

— О чём ты говоришь? — на что услышал примерно следующее:

— Разве я совсем не красив? Шехабеддин не единственный, с кем ты можешь проводить время. Между прочим, я на целых четыре года его моложе. Так что, если хочешь, мы с тобой можем тайно встречаться. Я не возьму за это много. Хотя ты наверняка захочешь дать больше, когда увидишь, как я искусен на ложе.

Заганос, услышав это, возмутился:

— Как ты смеешь предлагать мне такое?! Я ничего подобного не делаю! — а евнух устыдился и извинился.

Заганосом всё ещё владело возмущение, когда он наконец разыскал Шехабеддина во дворце. Как всегда прямой и честный, Заганос просто не смог скрыть своего состояния.

Шехабеддин, выспросив о причине, конечно, поспешил успокоить:

— Я уверен, что это была всего лишь шутка. Тот евнух просто хотел посмотреть, как ты ответишь на подобное предложение. Он бы рассказал об этом другим евнухам, и они бы вместе посмеялись над тобой. Придворные шутки порой жестоки. Но ты повёл себя очень достойно: пристыдил шутника.

— Но как же можно так шутить? — не понимал Заганос. — Ведь наказание за мужеложство — смерть.

— К евнухам это не относится, мой друг, — напомнил Шехабеддин. — Евнух не мужчина, поэтому делать подобное с евнухами не запрещено и не грешно. Ещё в тот день, когда мы с тобой познакомились, я говорил тебе, что евнухов часто используют для развлечения.

И вот тогда Заганос смутился, а Шехабеддин решил, что, пожалуй, в ближайшие месяцы не следует изображать перед другом женщину даже ради смеха. Если бросать на Заганоса выразительные взгляды, то он сразу вспомнит это происшествие во дворце и будет расстроен.

Увы, безумие уже тогда начало давать всходы, опутывать Заганоса, и тот сдался.

Через некоторое время, когда Шехабеддин в очередной раз устроил вечернее застолье с другом в своём доме в Эдирне, то услышал от Заганоса вопрос:

— Почему ты больше не показываешь мне женщину? Не хочешь?

— Почему ты спрашиваешь об этом? — насторожился евнух.

Дальше беседа шла очень сумбурно. Шехабеддин помнил лишь то, что изо всех сил старался делать вид, будто не понимает всё новые и новые настойчивые вопросы Заганоса, хотя отлично понимал. Затем евнух поднялся на ноги, чтобы уйти на несколько минут, собраться с мыслями, но был остановлен. Он в ужасе замер посреди комнаты и не знал, что предпринять.

Заганос, с которым было так хорошо и спокойно, будто исчез. А вместо него появился незнакомец с безумным умоляющим взглядом, который стоял перед Шехабеддином на коленях, хватал за руки и говорил:

— Я благодарю Аллаха, что я мусульманин, потому что. мусульманский закон не запрещает мне тебя любить.

Из потока фраз евнух всё-таки сумел выловить что-то похожее на связный рассказ. Оказалось, что тот друг, который был у Заганоса в Албании и обучал его воинскому искусству, являлся человеком особых пристрастий. Он толкнул Заганоса, бывшего почти мальчиком, на путь греха — уговорил делить ложе, но чем старше становился Заганос, тем больше тяготился этим, а затем и вовсе захотел забыть о прошлом.

У людей Писания[24] принято, что грешник рассказывает о своих грехах волхву, чтобы волхв освободил от них его душу. Однако Заганос не спешил признаваться. Пусть волхв и обязан хранить тайну признаний, Заганос ему не доверял и не хотел жить в страхе. Заганос решил, что признается лишь перед смертью, но всё решилось проще.

В Албанию в очередной раз пришли турки и вопреки обыкновению воевали успешно, захватили часть албанских земель, а Заганосу было предложено принять истинную веру. Заганос спросил, как быть с теми грехами, которые уже есть и в которых он не успел признаться волхву. Вопрос был задан мулле, а мулла ответил, что с переходом в истинную веру все старые грехи сами собой прощаются.

Заганос обрадовался, что не придётся ни в чём признаваться, и ухватился за это, стал мусульманином.

— Я хотел начать новую жизнь, быть праведным, — торопливо рассказывал друг Шехабеддину. — Когда я понял, что желаю тебя, то давил это в себе. Поэтому мне не очень нравилось, когда ты изображал передо мной женщину. Когда ты смотрел на меня красноречивым взглядом, я вспоминал о том, о чём хотел забыть. Но теперь, когда я узнал, что желать тебя — не грех, то больше не могу держать это в себе. Прошу, пойми меня. Пойми меня, мой друг.

Шехабеддин вздрогнул, услышав обращение «мой друг». Он сразу вспомнил ничтожного развратника Захира, который тоже обращался к нему «друг мой» и принуждал делить ложе.

То далёкое время в доме Захира стало самым отвратительным из всего, что евнух когда-либо переживал. Вот почему, несмотря на всю горечь от потери дорогого друга, Шехабеддин хотел прогнать его. Друг, который мечтает оскорбить дружбу, не настоящий.

Все соображения о том, что возвышение нового Искендера угодно Аллаху и что этому возвышению надо помогать, как будто забылись. Впоследствии Шехабеддин со стыдом вспоминал, что, услышав признание Заганоса, думал лишь о себе. Слова «уйди прочь» уже готовы были прозвучать, но перед мысленным взором Шехабеддина вдруг появилась младшая сестра. Появилась такой, как Шехабеддин её себе представлял.

Она подобно Заганосу упала на колени перед братом, принялась хватать его за руки:

— Нет, брат. Прошу тебя: не прогоняй его, оставь этого безумца мне. Пусть он даёт выход своему безумию со мной, а ты сохранишь друга. С тобой он будет таким же, как прежде. Обещаю!

И Шехабед дин послушал мольбы сестры. Сделав над собой некоторое усилие, он велел Заганосу подняться на ноги.

— Я понимаю тебя, мой друг, — сказал евнух. — Не скрою, что я в большом замешательстве, но это хорошо, что ты открылся мне, сказал правду. Теперь мне понятна твоя настойчивость, с которой ты спрашивал меня, почему я иногда изображаю женщину.

Заганос по-прежнему смотрел на него безумным взглядом, поэтому евнух успокаивающе улыбнулся, а затем усадил друга на мягкое сиденье, тянувшееся вдоль стены, сам уселся рядом и продолжал:

— Если хочешь, то я буду играть с тобой в ту игру, в которую евнухи играют с людьми. Но нужно установить правила. Они очень важны для меня.

— Какие правила? — спросил Заганос.

— Та женщина, которую я показывал тебе, — неторопливо продолжал Шехабеддин, — это не просто женщина. Она моя сестра. Её зовут Ширин. И если ты хочешь, чтобы я играл с тобой, ты должен всё время помнить, что делишь ложе с ней, а не со мной. Если ты во время игры назовёшь моё имя или скажешь «друг мой», моя сестра тут же уйдёт и приду я, и я буду очень недоволен. Если же после игры ты скажешь: «Мой друг, как хорошо мне с тобой было», то я буду неизменно отвечать, что ничего не было. Я понимаю, что тебе нужно привыкнуть и что поначалу ты, возможно, будешь ошибаться, но если я увижу, что ты ошибаешься нарочно, то ещё подумаю, следует ли мне в следующий раз допускать тебя к моей сестре.

Заганос согласился соблюдать правила, но с тех пор Шехабеддин не очень любил, когда друг говорил о том, что хорошо бы «вспомнить старые времена». Это значило, что безумие возвращается.

Уже гораздо позже, случайно, Шехабеддин услышал о поверье, касающемся джиннов: если джинн любит человека, то невольно сводит с ума.

Шехабеддин был потрясён этим открытием. «Так, значит, вот, кто я такой! — подумал он. — Действительно — джинн. Я не зря казался себе джинном ещё в Албании, когда изображал женщину перед моим другом. Уже тогда я стал сводить его с ума и не знал об этом».

Заганос был не виноват, что впал в безумие, поэтому, даже если бы дружба с Шехабеддином не оказалась угодна Аллаху, слова «уйди прочь» всё равно стали бы ошибкой. И Шехабеддин радовался, что не совершил её! Он обрёк бы себя на одиночество. А ради чего? Ради того, чтобы Заганос исцелился поскорее? Но вряд ли следовало считать, что Заганосу жилось бы лучше, если б его прогнали, и он бы вскоре исцелился. Конечно, друг, как и всякий безумец, мучился от своего безумия… но также и наслаждался им. Евнух каждый раз напоминал себе об этом, когда начинал терзаться чувством вины.

«А что если евнух Багой тоже был джинном? — иногда спрашивал себя Шехабеддин. — Возможно, он тоже сводил Искендера Двурогого с ума, сам не желая этого?» Шехабеддин не мог не сравнивать свою судьбу с судьбой Багоя и с каждым годом находил всё больше сходства… хотя находил и различия.

В старых книгах говорилось, что Искендер Двурогий умер довольно рано, а Багой остался его оплакивать. Печальный удел, но Шехабеддин знал, что в этот раз история пойдёт по иному пути, она будет лучше. Багой первым покинет этот мир и, значит, не будет оплакивать Искендра, а наоборот — порадуется его счастью, когда новый Искендер возвысится.

Заганос не хотел этого понять и потому не любил рас-суждений о том, что звезда должна упасть, когда настанет время. Заганос не стремился приблизить своё окончательное возвышение, не стремился стать великим визиром, но Шехабеддин продолжал своё дело, несмотря ни на какие просьбы остановиться.

Из этого вовсе не следовало, что евнух был жесток и за-! ботится только о себе — хотел доиграть шахматную партию во что бы то ни стало, а к чувствам друга оставался безразличен. Вовсе нет! Шехабеддин заботился о друге, однако лишь глупец станет потакать мольбам безумца, когда этого можно избежать.

Заганос вопрошал:

— Что я же буду делать без тебя? Зачем ты хочешь меня покинуть? — но эти вопросы нашёптывало безумие. Шехабеддину не следовало идти у него на поводу.

Евнух был совершенно уверен, что Заганос не станет сильно страдать, когда звезда погаснет, потому что друг постепенно излечится от своего безумия. «Джинн покинет человека, уйдёт и больше никогда не напомнит о себе, поэтому к человеку вернётся ясность ума, — говорил себе Шехабеддин. — Не будет чёрной тоски, не будет непреходящей боли, потому что это стезя безумцев».

Увы, шахматная партия пока не окончилась, проклятый Халил не собирался умирать, а звезде было рано низвергаться с небосклона. И Заганос пока оставался безумцем, нуждающимся в том, чтобы ему потакали.

Сидя на софе рядом с Шехабеддином и не желая разомкнуть объятий, он повторял:

— Скажи мне, мой друг, скоро ли я увижу луноликую Ширин? У меня есть для неё подарок. Таких искусно сделанных украшений она ещё не видела. Ей наверняка понравится. Может быть, Ширин позволит мне прийти к ней сегодня вечером?

— Сегодня вечером состоится большой пир в честь победы, — ответил евнух. — Разве ты забыл?

— Теперь вспомнил, — виновато ответил друг, но рук не ослабил.