Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

— М-да, глаза как глаза, — Моисей пожал плечами. — Однако вы вчера там крепко напились, я так понимаю. Вайнштейна до сих пор нет на работе. Придется отныне запретить пьянки в типографии, поскольку явление принимает эпидемические размеры. Кружко утверждает, что вы и Порфирий являетесь организаторами. Сам Кружко не пьет, как вы знаете.

— Моисей Яковлевич, неужели вы готовы предпочесть показания одного психопата свидетельству всего коллектива?

— Он явился работать в ночную смену, а вы ему мешали — распевали песни, кричали, устроили беспорядки…

— Но ведь вы тоже участвовали…

— Э, нет… Как джентльмен, я удалился до начала беспорядков. В любом случае, пожалуйста, больше никаких пьянок в типографии. Пейте на стороне сколько вам угодно. Что касается личных симпатий, то я сам не люблю Кружко. Он тяжелый, психически неуравновешенный человек с неприятным прошлым. Лет пять назад западногерманские власти присылали американским властям запрос по его поводу — пытались привлечь его к ответственности за участие в расстрельной команде… Однако юридически доказать его участие не смогли…

— Зачем же вы держите такого человека у себя, почему не уволите?

— Типографских рабочих среди новых эмигрантов нет. И уж тем более нет линотипистов. Вы все объявляете себя художниками, актерами, писателями и поэтами. Найдите мне квалифицированного русского линотиписта, и я отправлю Кружко на анимплоймент (пособие по безработице, англ.). А до тех пор мне приходится уживаться с ним, и я обязан отреагировать на его жалобу… Хотите сигару? "Упманн", кубинская контрабанда. Эмигрант-москвич подарил блок… Не хотите? Зря… Как Елена? — Моисей закурил сигару.

— Мало видимся, Моисей Яковлевич. Я на работе, она бегает по фотографам. Кажется, ее берут в модельное агентство.

— Смотрите, провороните жену…

Вернувшись к корректорскому столу, я обнаружил перед собой стакан с испаряющимся кофе.

— Выпейте кофейку, — затемненно улыбнулся Львовский и подвигал двухнедельными усиками.

Я поднес стакан ко рту. В нос крепко шибануло алкоголем.

— Что это? Ваших рук дело?

— Кофе с "Наполеоном". Остался от вчерашнего пиршества. Я думаю, что вам это не повредит. Получили выговор с занесением в личное дело?

— Выговор, но без занесения. Психопат настучал Моисею, что у меня глаза убийцы и что я пытался его вчера убить!

— Можете гордиться. Он, говорят, евреев и коммунистов отстреливал, а вот вас испугался. Донос начальству настрочил…

— Ну что, лодыри, сидите? Нет чтоб спуститься в типографию и взять корректуру… — Хмурый и опухший Вайнштейн вошел, держа в уже черных руках несколько гранок.

— Кончайте, кончайте вашу демагогию, господин Вайнштейн. Проспали, залежались на пуховике с женой, а теперь гоните, как на пожар…

— Ох, вы достукаетесь, Львовский…

За спиной Вайнштейна в редакцию вошла Рогочинская, на ходу снимая плащ.

— Опять не выспалась, голова болит, кошмар!

— Хотите аспирину? — предложила бухгалтерша.

Эдуард Лимонов

ТЕ САМЫЕ…

Пухлый Сева Зеленич был в Москве фотографом "Литературной газеты". В Америке у него жили родственники — целых четыре дяди. Взяв жену Тамарку, кота, фотокамеры и архивы, Сева уехал в Америку — в Нью-Йорк. Самый богатый дядя — мультимиллионер Наум полюбил Севу и Тамарку и первые два года поддерживал их существование. Очень заботливо и основательно поддерживал. Сева жил на Аппер-Ист-Сайд в квартире из пяти комнат, в доме с двумя Дорменами (привратник, англ.) и придерживался крайне реакционных взглядов. Еду Сева покупал в магазине "Забарс" на Вест-Сайд и, встречаясь со мной, защищал Америку от моих нападок. Когда у Севы кончались аргументы, он говорил, что таких, как я, нужно ставить к стенке.

Неожиданно дядя Наум, Найман по-американски, умер. Ни с того ни с сего, в возрасте всего сорока девяти лет, от инфаркта. Три оставшихся дяди были менее богаты и менее щедры, но Севу они не оставили. Собравшись на семейный совет, дяди решили купить Севе лофт (чердак, англ.). Апартамент из пяти комнат в доме с двумя дорменами стоил Науму больше тысячи долларов в месяц. Оставшиеся дяди не могли позволить себе подобных расходов.

Ожидая вначале решения дядей, затем ежедневно выезжая с ними на осмотр лофтов, Сева заметно похудел. И даже побледнел. Еду он уже покупал не в "Забарс", а в обыкновенном супермаркете. А его политические взгляды уже можно было охарактеризовать как умеренные.

Лофт был приобретен. И очень неслабый лофт. Старое, перегороженное на множество клеток помещение не где-нибудь — на углу Мэдисон и Двадцатой. Заплатив за лофт, дяди любезно предоставили Севе и средства на его перестройку. Прикинув предстоящие расходы и сравнив их с предоставленными средствами, Сева решил перестраивать лофт сам. Сломав несколько перегородок, он, однако, понял, что одному такая работа не под силу, и нанял меня в помощники за четыре доллара в час. Почему меня? Абориген-американец не согласился бы вкалывать меньше, чем за десять долларов в час; "свободных", без работы, русских вокруг в то время не было. Еще одна гипотеза: "реакционеру" захотелось нанять "революционера" из садомазохизма. Мы были знакомы еще в Москве и, встречаясь время от времени в Нью-Йорке в квартире общего приятеля, схлестывались в поединках. Сева считал меня "революционером" и говорил, что "катить бочку" на Америку, как это делаю я, подло. Что Америка меня "приютила". Я же, смеясь, отвечал, что Америка поимела на мне куда больше, чем истратила, — политический капитал, например. Ну если не на мне лично, то на всех рефьюджиз (беженуы, англ.) в совокупности.

Он оказался чрезмерно аккуратным. Так не работают. Я указал ему на его ошибки. Он рубил квадратный ярд стены целый день, медленно, стамеской и молоточком. Я сказал ему, что нужны две кирки. Что нужно не просто рубить, а крушить, дом старый и крепкий, выдержит. Если он желает закончить хотя бы жилую часть лофта в обозримом будущем, он должен принять мой метод.

Сева заворчал. Сказал, что он этого и ожидал от меня, что я разрушитель, "экстерминэйтер". Да, подтвердил я: "дистракшэн из криэйшэн" (разрушение есть созидание, англ.). Но он вышел и купил две кирки в магазине, где у него был дискаунт (скидка, англ.). Дяди уже дважды просили его поскорее освободить апартамент в доме с двумя Дорменами. И вначале я, потом и он робко, но все злее стали крушить. Разрушать было хорошо, приятно. Но разрушение дает много пыли. Пришлось держать окна на Мэдисон открытыми и открыть окна во двор. За этими зарешеченными окнами мутного стекла обнаружилось переплетение ржавых лестниц и черные, мрачные задницы нью-йоркских зданий. Задницы теснились друг к другу, а физиономии зданий были обращены на улицы.

Вскоре лофт очистился, а ближе к входной двери образовались две суперкучи мусора. Могучие части старых индустриальных швейных машин, синтетические ткани всевозможных расцветок и узоров (даже с пейзажами, как на открытках), лампы дневного света в металлических обшивках, камни, штукатурка, поврежденные киркой каркасы перегородок. Даже искусство было представлено в суперкучах. Съехавшая неизвестно куда мастерская по пошиву рубашек для пуэрториканцев и черных ("Кто еще станет покупать подобную дрянь?" — заметил Сева) оставила свой архив — рисунки, эскизы, модели.

Сева отыскал в "Йеллоу-пэйджес" (телефонном справочнике, англ.) раздел "Гэттинг рид офф" (служба ассенизации, англ.), а в нем — рекламы компаний по уборке мусора. Сравнив прейскуранты, он обнаружил компанию, чей сервис стоил чуть дешевле. Так научили его дяди. Сева позвонил и сделал заказ. Положив трубку, он важно объяснил мне, что вывезти мусор, особенно строительный мусор, из города — очень нелегкое дело. Что это очень недешево стоит. Что, например, похоронить человека в Нью-Йорке обходится дешевле, чем вывезти тонну строительного мусора. А дяди ему сообщили, что "мусорный" сервис в Нью-Йорке принадлежит мафии. "Мы должны успеть разрушить все последние перегородки до их приезда, до завтра, — заключил Сева. — Успеем?"

На следующий день они явились. Резко взвизгнув тормозами и лязгнув корпусом — так, что завибрировали стекла, — мусороуборочное чудовище остановилось внизу на Мэдисон. Большой человек в шляпе и синтетической куртке — розовое лицо бугристо и толстокоже, в руке воняет сигара, "человек-корова", подумал я, вес не менее двухсот фунтов, — сошел в сопровождении еще двух. Один — жилистый парень в клетчатой куртке и джинсах, с блондинистыми мелкими кудельками волос, падающими на шею. От него воняло едким потом. Второй — дубликат, чуть уменьшенная копия человека-коровы, но без шляпы.

Войдя, Корова пыхнул сигарой. Сева вежливо улыбнулся и, поправив очки московского интеллигента, сказал:

— Хэлло. Вы думаете, вы сможете забрать все за один раз?

— Я думаю? — Корова прошелся вдоль кучи, напрягшись, не выпуская сигары, схватил лампу дневного света и вытащил ее из кучи. — "Тэйк олл оф зэм" (возьми все, англ.), — бросил он своему уменьшенному двойнику. — "Йес, сэр!" — бодро вскрикнул двойник. Он и кудрявый взяли из мусора по лампе каждый и, грохоча железом, вышли. — Я тебе скажу, что я думаю, — Корова невесело поглядел на Севу. — Я тебе скажу… Я ожидал, что у тебя тут десять тонн вывозить, а у тебя вывозить нечего. — И, вынув сигару изо рта, он сплюнул на кучу. — Сегодня у меня нет времени заниматься твоим дерьмом, завтра ребята заедут и уберут.

— Но, мистер… мусор мешает нам работать, — сказал Сева.

— Я же объяснил, что завтра ребята уберут… — Корова вынул блокнот и в нем что-то отметил. Взяв сразу две лампы (у одной была повреждена обшивка, у другой вывалились внутренности), задев ими о входную дверь, Корова ушел. Возвратились "ребята" и забрали оставшиеся лампы. Танк, задребезжав стеклами в Севином окне, укатил.

— Шит! (дерьмо, вульг., англ.), — сказал Сева. — Мы теряем день. Если бы они забрали мусор сегодня, мы бы начали завтра ставить новые стены. Шит!

— Шит! — согласился я. — А зачем им лампы?

— Дневной свет они перепродадут. — Сева вздохнул. — Дяди советовали мне загнать дневной свет. Лампы, мол, в хорошем состоянии… Но кому я их продам? Надо знать людей, у меня никто их даром не возьмет… Ты заметил, как они похожи на мафиози? Настоящие… Те самые… — Голос у Севы был грустный.

Назавтра они не приехали. Чтобы занять время, мы стали сбивать штукатурку со стены в рабочей части лофта, где Сева предполагал разместить фотостудию. По плану он собирался сделать эту работу позже, не спеша, уже переселившись, живя в жилой части. И один.

Они появились через Два дня, когда мы уже отчаялись их дождаться и Сева собирался звонить, отменять заказ, чтобы вызвать другую компанию. Знакомо завизжав, тяжелый танк остановился на Мэдисон. Подбежав к окну, мы с Севой увидели, что с танка, как фрукты с дерева, упали на мостовую пятеро. Вооруженные лопатами и пластиковыми баками для мусора, они ввалились в лофт.

Коровы среди них не было. Предводительствовал ими кудлатый. Ясно было, что Корова слишком большой начальник, чтобы присутствовать при удалении нашего "мизерабл" (жалкий, англ.) мусора.

— Хэлло, бойз! — воскликнул Сева, довольный тем, что кучи, остановившие нашу работу, будут наконец ликвидированы.

— Фак ёр сэлф… (грязное ругательство, англ.), — тихо ответил кудлатый.

Я расслышал, что он пробурчал. И Сева расслышал. И понял. Но сделал вид, что не расслышал и не понял. Кудлатому Сева явно не нравился. И кудлатый не собирался этого скрывать. Ему не нравилась или Севина большая, начавшая лысеть голова, или Севины очки московского интеллигента, или его добродушное усатое лицо, или же его уменьшившееся в размерах после перехода с "Забарс" на супермаркет, но все еще заметное брюшко. Или кудлатому не нравилось все это вместе.

Они швырнули в мусор свои дряхлые пластиковые баки и стали неряшливо наполнять их. Пыль поднялась до потолка, и Сева с грустью поглядел на только что окрашенную им белую раму окна. Краска не успела высохнуть. Севе не терпелось иметь лофт. Сева спешил скорее начать работать фотографом.

Кудлатый вместе с уменьшенным двойником Коровы, взяв за ручки полный бак, ушли, привычно, но с натугой передвигая ноги. Сева обратился к улыбающемуся черному с лопатой (двое из пятерых были черными):

— А где ваш босс? Его что, не будет?

— Зачем тебе босс? — Черный с удовольствием оставил лопату. И улыбнулся еще шире. Черные всегда улыбаются, даже когда им невесело или когда вынимают нож. — Босс занят в другом истеблишмент… (учреждение, англ.) Есть сын босса.

— Худой блонд?

— Ага…

Они не спешили. Старались в основном двое черных. Волосы их побелели от пыли. Белые постоянно куда-то отлучались. Сева сказал мне по-русски, что для черной работы черных и взяли в организацию. Я согласился с ним, предположение показалось мне разумным.

Когда весь сыпучий мусор был убран, кудлатый пнул ногой каждый из останков швейных машин, сплюнул на них и прошел к окну. Там стояли мы с Севой. Сева со стаканчиком кофе. Кудлатый распахнул окно, высунулся и резко свистнул. Сидевший в кабине шофер взглянул вверх, на окно, согласно кивнул и отозвался душераздирающим звуком сотни автокатастроф, нечто вроде скрежещущей бетономешалки стало медленно поворачиваться внутри чудовищного танка.

— Вы думаете, она, — Сева, перегнувшись в окне, указал на чудовище, — перемелет металл? — И Сева заглянул в лицо кудлатого снизу вверх.

Кудлатый вынул из-за уха сигарету. Узловатыми пальцами он размял ее и возвратил за ухо.

— Она все перемелет, — сказал он, глядя на Севу. — Тебя, если надо, перемелет.

И кудлатый отошел.

В очках Севы Зеленича, бывшего фотографа "Литературной газеты", я увидел ужас. Стекла очков вдруг запотели, Сева быстро спрятал свой ужас. Он направился к единственной чистой поверхности в лофте — к старому раскройному столу — выписывать чек.

Вывоз мусора, как и было заранее договорено, обошелся Севе относительно недорого. Другие компании взяли бы с него дороже.

Юлиан Семенов

СИНДРОМ ГУЧКОВА (Версия-V)

1

Из Берлина Гучков воротился в Париж еще более осунувшимся, поседевшим, ощущая себя глубоким старцем, хотя не так давно сравнялось шестьдесят; женщины говорят — это не возраст". Впервые он почувствовал, что стареет, в девятьсот пятом, в ту именно ночь, когда японцы гнали его — в колонне русских пленных — к лагерю, что соорудили неподалеку от Мукдена. Он тогда вслушивался в голоса конвоиров, в их быстрый говор, поражался тому, как часто они смеялись и сколь уважительны были друг к другу, и сознание того, что пленные были чуть не на голову выше тех, кто гнал их за колючую проволоку, воспоминание о реляциях дальневосточного наместника про то, что "япошата будут разгромлены за неделю, решись они на высадку в Маньчжурии", словно невидимая тяжесть давили на плечи, рождая ощущение бессильной старости, которая и есть безвозвратность.

…Он ничуть не удивился тому, что в свое время так потрясло берлинскую эмиграцию: захват красными Владивостока был трагическим, но закономерным финалом освободительного белого движения. На тех певцов из лагеря шовинистов, что надрывались в излюбленных вайнштюбе, чайных и кафе, предрекая скорый взрыв русского народного духа, который сметет нечисть ленинистов-троцкистов с лица земли, смотрел с нескрываемо-горестным презрением; они платили ему тем же — ведь именно он, Александр Иванович Гучков, создатель партии "октябристов", глава ее ЦК, друг Витте и Столыпина, приехал в царскую ставку, чтобы понудить государя отречься от престола.

Поначалу Гучков пытался объяснять, что отречение Николая было единственным шансом спасти династию; доводов его, однако, не слышали — несчастные психи; кричали, что он сговорился с детьми Сиона, жидовский наймит, предатель святой Руси…

Эмигрировав, он было решил развернуть на Западе дело, совещался с Лианозовым, Манташевым и представителем Митьки Рубинштейна, деньги у нефтяников были, остались на счетах в "Креди Лионе" и "Барклайз банк" от сделок, заключенных на поставку снаряжения для армии еще во время войны, которую государь нарек "Второй Отечественной".

Однако каждый из партнеров тащил одеяло на себя — до боли привычные номера; будь ты армянин, мусульманин или еврей, но коли вырос и состоялся в России — это навсегда, невытравимо; до сих пор не могут понять, что пальцами можно указывать, но лишь сложенными в кулак — бить.

Списался с Терещенкой; тот ответил, что предпочитает обосноваться за океаном, надежнее: банки платят хороший процент; начал преподавать, на жизнь хватает, ничего не хочет, потому что понял — ничего не может.

Родзянко лишь похохатывал: "Да кто нас здесь пустит в бизнес, Александр Иванович? Сотрут в порошок… Крупное предприятие невозможно, а по малости не хочу мараться; думаю, хватит мелочишки, чтобы доскрипеть… Устал я ото всего, друг мой… И от окружающих устал, и от себя".

Пуатье, его давний друг — приезжал гостить в Россию, — посоветовал:

— Купите два-три дома, оборудуйте под отели — самое надежное вложение капитала.

— А самому сидеть за конторкой и выдавать ключи клиентам? — поинтересовался Гучков, побледнев от обиды.

…Когда британские друзья предложили вложить капитал в концессии, которые намеревались брать в нэповской России, Гучков ответил не сразу. Вернувшись домой, в который раз уже перечитал давешнее письмо от бывшего военного министра генерала Поливанова; засим ответил Лондону отказом.

— Почему? — спросили его. — Не верите прочности новой линии Ленина?

Гучков ответил с болью, превозмогая себя (лгать не любил, считая это нерациональным):

— Если Кремль узнает, что я состою с вами в паях, — откажет. Я ведь здесь — Гучков, там я — "враг трудового народа".

Англичане вежливо пошутили:

— Здесь вы "Хучкоу", мы не умеем выговаривать русские фамилии.

То и дело возвращался мыслью к поливановскому письму; порою, когда становилось скучно, читал о себе статьи в московской прессе: "вампир-капиталист", "ожиревший буржуа, ставленник Антанты"; просматривал газеты крайне правых эмигрантов: "наемник большевиков, губитель монархии, продажный франкмасон"; милюковский "Руль" исключил его фамилию из упоминаемых, будто его вообще не было; меньшевистский "Вестник" социал-демократов писал о нем с долей брезгливости, навешивая идиотские обвинения в участии в "Ложе Востока", тоже намекая на масонство, а эсеры кляли "буржуазной непоследовательностью"… Сплошной сумбур, клоака; трещат что сороки, хоть бы кто подумал о реальной программе на будущее.

…На деловые контакты с немецкими промышленниками решился тогда лишь, когда понял, что те всерьез завязываются на экономический блок с нэповской Россией: может, через них удастся помочь несчастному народу, инкогнито, конечно; хоть после смерти узнают; глядишь, помянет кто добрым словом. Впрочем, не помянут, у нас это не принято; не забыли б вовсе — и то слава богу.

Начал консультировать Круппа и банки; когда отказался брать за это плату, партнеры жестко заметили:

— Именно российские евреи утверждают, что "опасно давать бесплатные советы", господин Гучкофф… Деньги дисциплинируют обе стороны: и тех, кто платит, и тех, кто получает, — в случае чего сохраняется возможность вчинить иск…

Со своими говорить о том, как переориентироваться на деловые контакты с нэпом, не стал — бесполезно.

…Впрочем, в свое время с интересом присматривался к лагерям сменовеховцев и "евразийцев" Врангеля. Они были единственными, кто оценил поворот Кремля к Делу, когда Ленин провозгласил новую экономическую политику, признал капитал (не как объект уничтожения, но, наоборот, как реальность, включенную в систему восстановления России из разрухи), разрешил концессии, пустив в страну иностранцев, более того, он дал льготы справному мужику, надежде и опоре державы, и вернулся к теории Рынка — единственно возможному регулятору экономики; декретами страну не накормишь и не оденешь, утопия.

Решил было войти с ними в блок, придумал даже название новой организации "ДР", "Демократический реформизм", но, как обычно, вскорости случилось то, что отличало все либеральные начинания, — свары, интриги, подсиживания, доносы в эмигрантской прессе, оскорбления, неуемные шараханья из стороны в сторону.

…В Берлине его и застало известие, поданное в правых националистических русских изданиях под громадными шапками (впрочем, и в милюковских, казалось бы объективных, печатали так же), о том, что Кремль изгнал из правящей клики ультрарадикальную еврейскую группу ЦК во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым. Главные виновники русской трагедии, надменные "конструкторы" бунта, они действовали на деньги германского генерального штаба. Тогда им удалось обмануть доверчивый народ, теперь наконец все поняли, кто есть кто, пришло время постепенной реформации, ибо к лидерству пришли русские — Бухарин, Рыков и Калинин; впрочем, шовинисты Маркова-второго завели свою известную песню: "Бухарин на самом деле Торсун, бухарский еврей, отсюда и псевдоним"; они же утверждали, что и Джугашвили-Сталин иудейского племени, ибо все "швили" — евреи, детям известно.

…Именно тогда в отель к нему и позвонил генерал Бискупский, предложил "попить чайку"; Гучков знал ему цену — всегда рвался к камарилье Романовых; тем не менее, ощущая какой-то внутренний нервный подъем, согласился, пригласив к себе в "Адлон" (в Берлин наезжал часто, но лишь по делам, связанным с банковскими операциями, от политики отошел).

Бискупский приехал раньше назначенного времени, ждал в вестибюле, чуть не бросился лобызаться, хотя встречались всего раза два, знакомы были шапочно.

В кафе, когда принесли два стакана с "липтоном", Бискупский рассмеялся:

— Не зря, ох не зря про вас говорят, что чураетесь истинно русского, Александр Иванович! Хоть братец ваш держал чайную торговлю в Москве, но ведь норовил заморский товар продать! Про наш, отечественный, не думал, а он поароматнее любого аглицкого… Я-то полагал-с, что пойдем в русскую чайную, Кузнецов держит, чудо что за чай, самоварчик бы принес, а не скупердяйно-европейские стакашки, экономисты сратые! Тут недалеко, через Ост-Банхоф, по набережной, возле "Цоо", неужели не посещали?!

— Не последний раз видимся, — сухо ответил Гучков, — успеем еще…

Бискупский рассыпался мелким смешком, начал расспрашивать про семью, да что супруга, в здравии ли домочадцы, как дела, — сразу же пахнуло манерами агентуры охранки: те тоже начинали издалека, стелились мягкой соломкою, больше всего говорили поначалу о здоровье семьи, к делу переходили постепенно, как бы между прочим.