Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

Снова кто-то неразличимым, приглушенным голосом задал вопрос, разобрать можно было только последнее слово: "Зубами?"

— Да, я ему совсем близко в лицо посветил, глаза у него мутные, ну как у снулой рыбы, а что было дальше, не знаю.

Другой, более близкий голос произнес:

— Когда вы выхватили револьвер? Вы собирались стрелять?

— Револьвер? Я выхватил револьвер? Этого не могу сказать, не помню. Я убегал? С чего бы мне убегать? Не знаю. Что у меня с глазами? Господин доктор…

Более отдаленный голос:

— …ничего нет, Уильямс. Закройте глаза, вот теперь хорошо, теперь вам будет лучше.

Женский голос, из глубины:

Ну вот и все, вот и все.

Снова голос Уильямса, с одышкой:

— Я не могу так. Разве я… разве уже конец? А где моя жена? Ее нет? Почему? Она здесь? Что мне инструкция, если в инструкции о таких вещах ни слова…

Послышались отголоски короткой стычки, кто-то громко проговорил:

— Ну достаточно!

И тут вторгся другой голос:

— Уильямс, вы машину видели? Фары машины?

— Машины?.. Машины? — повторял протяжным, невнятным голосом Уильямс. — У меня стоит перед глазами, как он этак раскачивался с боку на бок, а сделать ничего не мог и стружки за собой… тащил, я смекнул бы, если б увидел веревку. Веревки там не было.

— Какой веревки?

— Рогожа, нет? Веревка? Не знаю. Где? Эх, кто такое видел, тому свет не мил, ведь такого быть не может, правда, господин комиссар. Стружки — нет. Солома… не… удержится…

Длительная пауза, нарушаемая треском и неразборчивыми отзвуками, словно в отдалении от микрофона несколько человек вели шепотом ожесточенный спор. Короткий горловой спазм, звук икоты и неожиданно огрубевший голос:

— Я все отдам, а мне самому ничего не надо. Где она? Это рука, это ее рука. Это ты?

Снова скрежет, стук, словно бы передвигали что-то тяжелое, звук лопнувшего стекла, короткий звук выпущенного газа, резкий треск и сказанные оглушительным басом слова:

— Ну ты, выключай. Конец!

Шеппард остановил бобины, пленка замерла. Он возвратился на свое место за столом. Грегори сидел сгорбившись, всматриваясь в побелевшие костяшки руки, которую сжал на подлокотнике. Он забыл о Шеппарде.

"Если бы я мог все повернуть вспять, — подумал он. — Хотя бы на несколько месяцев назад. Мало? На год? Глупость. Мне не выкрутиться…"

— Господин инспектор, — неожиданно сказал он, — если бы вы выбрали кого-нибудь другого, а не меня, возможно, сегодня виновник был бы уже в камере. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Возможно. Продолжайте!

— Продолжать? В моем учебнике по физике, в абзаце об оптических обманах, имелся рисунок: белая ваза на черном фоне или два черных человеческих профиля на белом фоне. Можно было различить только то или другое, и я, будучи мальчишкой, думал, что настоящим должно быть лишь одно из этих изображений, а я просто пока не знаю, какое именно. Разве это не смешно, господин инспектор? Вы помните нашу беседу в этой комнате о порядке? О естественном порядке вещей. Такой порядок, как вы тогда сказали, можно имитировать.

— Нет, это говорили вы!

— Я? Возможно. А если это не так? Если имитировать нечего? Если мир — это не рассыпанная перед нами головоломка, а всего лишь бульон, в котором в хаотическом беспорядке плавают некие куски, иногда слипающиеся случайно в нечто целое? Если все, что существует, фрагментарно, недоношено, ущербно, события имеют только конец без начала или только середину, только начало или конец, мы же продолжаем классифицировать, вылавливать и реконструировать, пока не узрим в полном виде любовь, измену, поражение, хотя на самом деле мы существуем только частично, неполно. Наши лица, наши судьбы формируются статистикой, мы случайный результат броуновского движения, люди — это незавершенные наброски, случайно запечатленные проекты. Совершенство, полнота, завершенность — это редкое исключение, возникающее только потому, что всего неслыханно, невообразимо много! Грандиозность мира, неисчислимое его многообразие служит автоматическим регулятором будничного обыкновения, благодаря этому заполняются мнимые пробелы и бреши, мысль ради собственного спасения находит и объединяет разрозненные фрагменты. Религия, философия — это клей, с их помощью мы постоянно складываем и собираем расползающиеся в статистике остатки, чтобы придать им смысл, как колокол нашей славы, чтобы они прозвучали одним-единственным голосом? А между тем это всего лишь бульон… Математическая гармония мира — это наша попытка заговорить пирамиду хаоса. Во все стороны выпирают куски жизни, опрокидывая те значения, которые мы приняли как единственно верные, а мы не хотим, не желаем это замечать! Пока что существует только статистика. Человек разумный — это статистический человек. Родится ли ребенок красивым или уродом? Доставит ли ему музыка наслаждение? Не заболеет ли он раком? Все это определяется игрой в кости. Статистика стоит на пороге нашего зачатия, она вытягивает жребий конгломерата генов, творящих наши тела, она разыгрывает и нашу смерть. Встречу с женщиной, которую я полюблю, продолжительность моей жизни — все это решит нормальный статистический распорядок, а следовательно, возможно, решит и то, обрету ли я бессмертие. Может быть, статистика становится чьей-то участью наугад, посредством случая, только время от времени, как красота или уродство? А так как процессы развиваются неоднозначно и отчаяние, красота, радость, уродство — дело рук статистики, то статистикой отмечено и наше познание, существует только слепая игра случая, извечное составление случайных формул. Бесчисленное количество вещей смеется над нашей любовью к Гармонии. Ищите и обрящете, в конце концов всегда обрящете, если только будете достаточно рьяно искать; ведь статистика не исключает ничего, делает все возможным, только менее или более правдоподобным. История же — это реализация броуновских движений, статистический танец частиц, которые не перестают грезить об ином, бренном мире…

— Может, и Бог возникает лишь время от времени? — подал негромкую реплику Шеппард. Подавшись вперед, он отрешенно слушал то, что Грегори с таким трудом выдавливал из себя, не смея на него взглянуть.

— Возможно, — равнодушно ответил Грегори. — А паузы его отсутствия весьма продолжительны, вы знаете?

Он встал, подошел к стене и невидящими глазами принялся всматриваться в какую-то фотографию.

— Возможно, и мы… — начал он и замялся. — И мы возникаем только время от времени. Подчас мы просто исчезаем, растворяемся, а потом внезапной судорогой, внезапным усилием, соединяя на минуту распадающееся вместилище памяти… на день становимся собой…

Он замолк, а минуту спустя произнес другим тоном:

— Простите. Я договорился сам не знаю до чего. Может быть… хватит на сегодня. Я, пожалуй, пойду.

— У вас нет времени?

Грегори остановился. Он удивленно смотрел на Шеппарда.

— Есть у меня время. Но, пожалуй, уже хватит…

— Вы знаете машины Мейлера?

— Мейлера?

— Такие большие грузовики, на толстых шинах, выкрашенные в золотистые и красные полосы. Вы должны были видеть их.

— А, это транспортная фирма. "Мейлер проникает всюду…" — вспомнил Грегори содержание рекламы. — А что?.. — начал он.

Шеппард, не поднимаясь с кресла, протянул ему газету, указав на небольшую заметку в самом низу. "Вчера, — читал Грегори, — грузовой автомобиль фирмы "Мейлер компани" столкнулся под Амбером с товарным составом. Шофер, который въехал на железнодорожный переезд несмотря на предупредительный сигнал, скончался на месте происшествия. Жертв среди обслуги поезда не было".

Грегори поднял глаза на главного инспектора, ничего не понимая.

— Предположительно он возвращался порожняком в Тимбридж-Уэллс. У Мейлера там база, — сказал Шеппард. — Около ста машин. Они развозят продукты, главным образом мясо и рыбу в авторефрижераторах. Ездят всегда ночью, чтобы доставлять товар по утрам. Отправляются в путь поздним вечером, вдвоем, шофер с помощником.

— Здесь сказано только о шофере, — медленно произнес Грегори. Он все еще ничего не понимал.

— Да, потому что, добравшись до цели, шофер оставляет помощника, чтобы тот помогал при переноске товара на склад, и возвращается один.

— Помощнику повезло, — безразличным тоном проговорил Грегори.

— Вероятно. Труд этих людей не легок. Они ездят в любую погоду. Обслуживают четыре трассы, напоминающие в плане крест: на севере Броумли и Лоуверинг, на востоке Дувр, на западе Хоршем и Люис, а на юге Брайтон.

— Что это означает? — спросил Грегори.

— У каждого шофера свое расписание. Они ездят каждую третью или каждую пятую ночь. Если условия тяжелые, то получают дополнительные отгулы. Этой зимой им не везло. Начало января выдалось бесснежным, помните? Осадки начались только в третьей декаде, а в феврале они были уже значительными. Чем большие трудности с уборкой снега возникали у дорожной службы, тем меньшей становилась средняя путевая скорость машин. С шестидесяти километров в час в начале января она снизилась до сорока в феврале, а в марте начались оттепели и гололед, так что скорость упала еще на десять километров…

— Для чего вы это рассказываете… — сдавленным голосом произнес Грегори. Широко расставленными руками он оперся о стол и смотрел на Шеппарда. Тот поднял на него глаза и спокойно спросил:

— Вы когда-нибудь водили машину в густом тумане?

— Водил. А что?..

— Значит, вы знаете, какое это изнурительное занятие. Часами приходится всматриваться в густое молоко за стеклом. Некоторые открывают дверцу и смотрят на дорогу сбоку, но и это не помогает. Ширина шоссе ощущается только интуитивно, туман поглощает свет фар, в результате непонятно, едешь ли вперед, в сторону или вверх, туман плывет, движется, глаза слезятся от напряженного всматривания. Через какое-то время наступает состояние, в котором видятся удивительные вещи… Какие-то шествия теней, какие-то знаки, подаваемые из глубины тумана, в темной кабине невозможно что-либо различить, утрачивается ощущение собственного тела, неизвестно, лежат ли еще руки на баранке, человека охватывает апатия, из которой его выводит страх. Едешь, обливаясь потом, слыша лишь однообразный шум мотора, попеременно то засыпая, то просыпаясь в спазматической судороге. Это как кошмар. Вы только представьте себе, что издавна вас одолевают странные образы, странные мысли, такие, которые вы никому не решились бы поверить… может быть, это мысли о мире, о том, как он невероятен, каким может быть, о том, как следовало бы поступать с иными людьми при жизни… или после смерти. Наяву, днем, в работе, вы отдаете себе отчет в том, что это бредовые видения, фантасмагория, вы запрещаете себе думать о них, как всякий нормальный человек. Но эти мысли живут в вашей душе, являются ночью, обретают характер навязчивой идеи. Вы учитесь скрывать их, вы заботитесь о том, чтобы никто их не узнал, чтобы ни один из глупцов не пронюхал об этом, это могло бы вам повредить. Вы ничем не должны отличаться от других. Потом вы получаете особую, хорошо оплачиваемую работу, которая требует ночного бодрствования, полного напряженного внимания. Ночами, по пустынным местам вы ведете громадный восьмитонный грузовик, у вас много, очень много времени для размышлений, особенно когда вы едете один, без напарника, и не можете вернуться к тривиальной реальности, отзываясь на его реплики, разговаривая о тех мелких, банальных вещах, которые другим людям заполняют жизнь, в то время как вы… И так вы курсируете долго, покуда пройдет осень и наступит зима. Тогда вы первый раз въезжаете в туман. Вы пытаетесь отогнать бредовые видения, останавливаете машину, выходите, натираете лицо и лоб снегом, едете дальше. Проходят часы в тумане. Молоко, густое молоко, бесконечная, разлитая вокруг белизна, словно никогда не существовало обычных дорог, грязных, освещенных улиц, маленьких местечек, домов. Вы один, вечно один со своим темным, неуклюжим грузовиком, из черной кабины вы смотрите вперед, мигая, силясь отогнать то, что возникает все отчетливее, все назойливее. Вы едете, и это продолжается, может быть, час, может, два, может, три часа, пока не наступает минута, когда это становится неодолимым, это захватывает вас, становится вашей сутью, и уже все в порядке, вы точно знаете, что следует теперь предпринять… Остановив машину, вы высаживаетесь из нее…

— Что вы говорите! — выкрикнул Грегори. Он дрожал.

— На базе работают двести восемнадцать шоферов. В таком скоплении людей всегда найдется один, который… который немножко отличается от других? Который, скажем, не совсем здоров? Что вы об этом думаете?

Голос Шеппарда был по-прежнему спокоен, он говорил размеренно, почти монотонно, но в этом ощущалось нечто безжалостное.

— То, что происходило во второй половине ночи в мертвецких и прозекторских маленьких, провинциальных городков, разнилось в отдельных случах деталями; оставалось, однако, нечто объединявшее их в единое целое, эта регулярность, которая не могла быть запланирована человеком, ни одним человеком. Никто, ни один мозг не был бы на это способен. Это мы установили, не правда ли? Но эту регулярность могли навязать внешние обстоятельства. Во-первых, график движения машин. Во-вторых, место каждого последующего происшествия находилось все Далее от центра. Тимбридж-Уэллс, база Мейлера, куда возвращаются порожние машины во второй половине ночи, расположена очень близко от нашего "центра". Почему место каждого последующего случая находилось все дальше от этого "центра"? Потому что средняя скорость машин падала, ибо шоферы, хотя и выезжали из Тимбридж-Уэллса всегда в одно и то же время, но все позже добирались до конечного пункта, позже начинали обратный рейс, а поэтому за одинаковый отрезок времени они преодолевали все более короткое расстояние.

— А откуда это одинаковое время? — проговорил Грегори.

— Да ведь действие тумана, рождающее химеры во время одиночного возвращения, тоже продолжалось приблизительно около двух часов. За эти два часа машина прошла первый раз, при хорошей погоде, расстояние большее, нежели за следующий рейс, и так далее. И тем самым дополнительная регулярность проявилась в результате возрастающего сопротивления, которое создавал снег для колес грузовых автомашин. Снег же устилал дорогу тем обильнее, чем ниже падала температура; моторы работали на морозе хуже, значит, произведение расстояния от центра до места происшествия и времени между двумя подобными случаями следует умножить на разницу температур, чтобы получить постоянную величину. По мере ухудшения условий поездки диспетчер фирмы Мейлера устанавливает шоферам рейсы в возрастающих промежутках времени. Хотя в течение двухчасовой езды в тумане шофер проезжал каждый раз все более короткую дистанцию, второй сомножитель — время, исчисляемое в днях между двумя рейсами, — пропорционально возрастал, и поэтому произведение оставалось приблизительно неизменным.

— И следовательно, это значит… что какой-то шофер-параноик… да?., ездил ночью, останавливал машину, воровал труп и — что делал с ним?

— Под утро, когда он выезжал из зоны тумана, к нему возвращалось сознание, он погружался в обычный мир, пытаясь тогда, как мог, избавиться от этого следа безумной ночи. Он ехал по обширной территории, полной холмов, неглубоких оврагов, зарослей, рек, кустов… Его охватывал страх, он не мог поверить в то, что произошло, убеждая себя, что будет лечиться, но боялся потерять место, и, стало быть, когда диспетчер назначал ему дату следующего рейса, он без лишних слов снова садился за руль. А так как он должен был знать наизусть топографию района, все дороги, селения, перекрестки, постройки, он хорошо знал, где расположены кладбища…

Взгляд Грегори скользнул с лица Шеппарда на развернутую газету.

— Это он?

— Безумие должно было прогрессировать, — медленно продолжал Шеппард. — Воспоминание о совершенных поступках, страх перед разоблачением, растущая подозрительность по отношению к окружающим, болезненная интерпретация невинных замечаний и слов коллег на работе — все это должно было осложнять его состояние, усиливать напряжение, в котором он жил. Можно думать, что ему все труднее было приходить в себя, что все хуже, с меньшим вниманием он водил машину, легко мог попасть в аварию. Например — такую…

Грегори внезапно отошел от стола, сел на стоящий под полкой стул и провел рукой по лицу.

— Значит, так? — сказал он. — Так. А имитация чуда… ха-ха… И это правда?

— Нет, — спокойно ответил Шеппард, — это лишь допустимо. Или, точнее говоря: правда может оказаться такой.

— Что вы говорите? Может, хватит этой игры?

— Не я ее выдумал. Остыньте, Грегори. Было шесть случаев, вы слышите? Шесть! Этот шофер, — он хлопнул по газете, — трижды, без сомнения, находился на трассе этих происшествий. Значит, он трижды проезжал во второй половине ночи мимо того места, где исчезал труп.

— А другие случаи? — спросил Грегори. С ним творилось нечто странное. Неожиданная волна облегчения, надежды распирала ему грудь, ему казалось, будто легче стало дышать.

— Другие? Об одном происшествии… в Люисе… ничего неизвестно. Что же касается второго, то здесь у шофера алиби.

— Алиби?

— Да. Он тогда не только не работал, но три дня находился в Шотландии. Это точно.

— Значит, это не он! — Грегори встал, он должен был встать; от его движения газета соскользнула с края стола и упала на пол.

— Нет, это не он. Наверняка не он, разве что мы классифицируем это происшествие отдельно. — Шеппард спокойно глядел на Грегори, лицо которого исказилось гневной гримасой. — А если мы этого не сделаем, если это не был Мейлер, — не шофер Мейлера, — есть еще другие, циркулирующие по ночам транспортные средства, есть почтовые машины, есть больничный транспорт, "скорая помощь", аварийная служба, пригородные поезда, автобусы… есть множество явлений, которые, налагаясь друг на друга, дают искомую регулярность.

— Вы смеетесь надо мной?

— Да нет же, я хочу вам помочь!

— Благодарю!

Грегори наклонился и поднял с полу газету.

— Следовательно, этот шофер был, то есть должен был быть, — поправился он, — параноиком, больным, действующим на основе уравнения: туман, помноженный на мороз, помноженный на безумие… — Он поглядел на Шеппарда со странной улыбкой.

— А если бы в остальных случаях он имел другой маршрут — благодаря случайности, чистой случайности, — то стал бы козлом отпущения…

Грегори сардонически улыбался, расхаживая по комнате.

— Я, кажется, знаю, — заявил он. — Конечно… минутку!

Он снова схватил газету, расправил ее.

— Там не хватает первой полосы, с датой, — заметил Шеппард, — но я могу принести ее вам. Это вчерашний номер.

— А…

— Нет, я не сейчас все это выдумал. То, о чем я говорил, вчера было проверено, проверка производилась на протяжении всего дня. Проверяли местная полиция и Фаркварт, который полетел в Шотландию, если это вас интересует.

— Нет, нет, но… я хотел бы знать, почему вы это сделали?

— В конце концов… я тоже работаю в Скотленд-Ярде, — сказал Шеппард.

Грегори, казалось, не слышал его ответа, взволнованный, он расхаживал по комнате и поглядывал на фотографии.

— Вы не знаете, что я имею в виду? Это действительно было бы удобно, очень, очень удобно… чрезвычайно подходяще! Виновник есть, но он мертв. Словом, ни допросить его, ни обследовать невозможно… и очень гуманное решение, ошибка правосудия исключена, никто не пострадает… Вы подозревали его? Или вы тоже хотели только подогнать факты, которые имелись в нашем распоряжении, которые вынуждали нас действовать, чтобы этот хаос с видимостью порядка преобразовать, чтобы закрыть это дело из простого стремления к порядку? Об этом идет речь?

Я не вижу альтернативы, — неохотно проговорил Шеппард. Казалось, с него было достаточно этой беседы. Он уже не глядел на Грегори, который остановился, пощаженный новой мыслью.

— А можно и так, — заявил он. — Разумеется. Я знаю, верю, что вам хотелось мне помочь. Казалось, уже ничего нельзя было сделать, вообще ничего, а теперь оказалось, можно. Можно отмести алиби. Либо исключить этот единственный случай из всей серии. Или все остальные, вместе с ним, и следствие сдвинется с мертвой точки! Во всяком случае, имеется шанс — болезнь! Болезнью можно объяснить самые удивительные вещи, даже видения и стигматы, даже… даже чудо! Вам, вероятно, известны работы Гуггенхаймера, Холпи и Унтершельда? Наверняка вы их читали, хотя они и отсутствуют в нашем архиве…

— Они написали много работ. Какие из них вы имеете в виду?

— Те, в которых они на основе анализа Евангелия доказывали, что Иисус был безумным. В свое время они вызвали много шума. Психиатрический анализ текстов, в результате которого возникла теория паранойи…

— Если бы я мог вам что-либо советовать, — заметил Шеппард, — то просил бы вас отказаться от библейских аналогий, ибо это ни к чему не приведет. Можно было себе такое позволить в начале следствия, когда некоторая пикантность, обострившая проблему, была полезна… но теперь, в заключительной фазе следствия…

— Вы так считаете? — тихо спросил Грегори.

— Да. Ибо я надеюсь, я убежден, что вы не захотите остаться вопиющим в пустыне…