Детектив и политика. Выпуск №4 (1989)

— Ваш вновь вспыхнувший интерес к моей особе я должен признать равно подозрительным, как и тот, первоначальный, — проговорил Скисс. — Он носит слишком всесторонний характер.

— Вы, наверно, испытали в жизни много тяжелого, — заметил Грегори. Он доставал наугад с полок толстые тома и пропускал под пальцами поток страниц, на которых вздрагивали, прыгали алгебраические формулы.

— Скорее да. Вы хотите кофе или чаю? — вспомнил Скисс об обязанностях хозяина дома.

— Я выпью то же, что и вы.

— Хорошо.

Скисс отправился на кухню. Грегори водрузил на место "Principia Mathematica" и с минуту глядел на захлопнутую дверцу письменного стола. Он охотно заглянул бы в ящик, но не решился. Через открытые двери слышно было, как Скисс возился на кухне. Он возвратился с чаем, тонкой струйкой разлил его по стаканам и сел напротив Грегори.

— Осторожно, горячо, — предостерег он. — Итак, вы говорите, что исключили меня из числа подозреваемых? — заговорил он минуту спустя. — А знаете что? Я мог бы подбросить еще один подозрительный мотив, который вы упустили из виду. Скажем, что я стремился скрыть какого-нибудь покойника. Предположим, мою жертву. А для того чтобы укрыть этот конкретный труп, я решил придать ситуации необычный характер и организовал целую серию эпизодов с трупами, внес замешательство, создал ситуацию, в которой моя жертва запропастится окончательно. Что вы на это скажете?

— Слишком литературно, — возразил Грегори. Он просматривал тяжелый, с гладкими, плотными страницами том психометрии. — Существует рассказ Честертона на подобную тему.

— Честертона я не читал. Не люблю его. Значит, нет? А почему же тогда я должен был это сделать, по вашему мнению?

— Я не знаю, зачем вы стали бы это делать. Не могу приписать вам никакого мотива. Именно поэтому я перестал вас подозревать.

— А поинтересовались ли вы моим прошлым? Сопоставляли ли календарные даты с картой моих передвижений? Искали ли следы и отпечатки? Я не заметил ничего такого, за исключением одного случая.

— Я сразу же отказался от этого, ибо мозаика не складывалась в нечто целое. Впрочем, я не придерживаюсь системы, производя расследование. Я импровизирую, или, если угодно, я разбрасываюсь, — признался Грегори. Он почувствовал что-то твердое между страницами книги и медленно начал листать их назад. — Я даже разработал теорию, вытекающую из моей нерадивости: из коллекционирования следов нельзя делать никаких выводов, пока не нащупаешь определенное направление.

— Вы интуитивист? А вы читали Бергсона?

— Да.

Страницы раскрылись. Между ними лежал негатив большого формата. На фоне просвечивавшей сквозь него белой бумаги обозначился человеческий силуэт, откинувшийся назад. Грегори медленно поднес книгу к глазам и поверх нее взглянул на Скисса, который сидел ниже, чем он. Пальцем он двигал пленку по незаполненной печатным текстом полоске между столбцами, продолжая разговор:

— Шеппард сообщил мне, что вы были у него, когда исчез труп в Люисе. Так что у вас алиби. Я вел себя, как пес, разыскивающий спрятанную кость, я перебегал от дерева к дереву и рыл, хотя рыть было негде. Я сам себя обманывал. Не было почвы, чтобы рыть, ничего…

Он планомерно передвигал негатив между колонками печатного текста, пока наконец изображение на негативе не стало разборчивым. Это был снимок обнаженной женщины, полулежащей на столе. Рассыпавшиеся темные, значит, на самом деле светлые, волосы, спадавшие через плечо, которым она опиралась на груду темных кирпичей, почти касались сосков, обозначенных молочного цвета пятнышками. Длинные ноги, спущенные со стола, опутывала нить белых бус. В другой руке она сжимала неопределенной формы предмет, пересекающий черноту сжатых бедер. Губы, раскрытые в непостижимой гримасе, обнажали темные точки зубов.

— Я думаю, что в достаточной степени посрамлен в ваших глазах, — продолжал Грегори.

Он перевел взгляд на Скисса. Тот, слабо улыбнувшись, медленно кивнул.

— Не знаю. Вы высказали иную точку зрения. Живи мы во времена инквизиции, возможно, вам удалось бы достичь своей цели.

— Как вы это понимаете? — быстро спросил Грегори. Он еще раз взглянул на негатив, плотно прижатый к странице, и неожиданно понял: то, что он принял за бусы, было цепочкой. Щиколотки девушки были скованы. Он сморщил брови, захлопнул том, водрузил его на место и легко соскользнул с подлокотника кресла на сиденье.

— Я крайне восприимчив к боли, знаете ли. Пытками вы выжали бы из меня любое признание. Вы поломали бы мне кости, но сохранили бы свой душевный покой. Или, вернее, душевный порядок.

— Я не понимаю Шеппарда почти так же, как и самого дела, — медленно проговорил Грегори. — Он поручил мне это безнадежное расследование и вместе с тем с самого начала не давал никаких шансов. Но вас это, пожалуй, вряд ли интересует?

— Собственно говоря, нет. — Скисс поставил пустой стакан на стол. — Я сделал, что мог.

Грегори встал и прошелся по комнате. На противоположной стене висела фотография в рамке, большой снимок какой-то скульптуры в выполненном снизу ракурсе, с резко очерченными границами света и тени.

— Это вы снимали?

— Да.

Скисс не повернул головы.

— Очень хорошо.

Грегори окинул взглядом всю комнату и узнал письменный стол, запечатленный на негативе. "Те кирпичики — это книги", — подумал он. Оглядел окна; помимо обычных занавесок они имели еще поднятые сейчас вверх, плотно свернутые черные шторы.

— Я не думал, что у вас художественные наклонности, — сказал он, возвращаясь к столу. Скисс заморгал и с некоторым трудом приподнялся.

— Когда-то это меня занимало. У меня уйма этого добра, хотите посмотреть?

— С большой охотой.

— Сейчас, — пошарил он в карманах, — где ключи? Вероятно, в плаще.

Он вышел, оставив дверь открытой, и зажег в передней свет. Долго не возвращался. Грегори хотел еще раз заглянуть в том психометрии, но боялся рисковать. В этот момент до него донесся звук какой-то возни, что-то треснуло, словно разорванная ткань. В дверях появился Скисс. Он разительно изменился. Распрямившийся, неестественно большими шагами он направлялся к Грегори, словно собираясь броситься на него. Он тяжело дышал. В двух шагах от Грегори он разжал руку, из нее вывалилось что-то белое, смятый клочок бумаги. Грегори узнал салфетку из ресторана. Она завертелась в воздухе и упала на пол. Углы маленького рта Скисса сжались с невыразимым отвращением. Щеки, все лицо Грегори внезапно вспыхнуло как ошпаренное.

— Чего тебе нужно, червяк? — фальцетом выкрикнул Скисс. Он давился словами. — Показания? Получай показание: это я! Слышишь? Это я! Все я! Я укладывал, устанавливал и забирал трупы. Я забавлялся трупами, словно куклами, так мне хотелось, понимаешь? Только не прикасайся ко мне, гадина, у меня может начаться рвота!!! — Лицо его посинело. Он попятился, добрался до письменного стола, ища опору, упал на стул, трясущимися руками извлек из кармашка стеклянную трубочку, зубами выдернул пробку, тяжело дышал, слизывая жирные капли жидкости. Постепенно его дыхание сделалось более легким и глубоким. Уронив голову на ряд книг, стоявших на полке, он интенсивно дышал, широко расставив ноги. Глаза у него были закрыты. Постепенно он взял себя в руки и сел. Грегори глядел на него, не двигаясь с места. Лицо его продолжало гореть.

— Уходи. Я прошу уйти, — хрипло сказал Скисс, не открывая глаз. Грегори словно в землю врос. Он молчал и ждал неведомо чего.

— Нет? Значит, нет! — Скисс встал, внезапно раскашлялся, жадно глотая воздух. Потянулся, поправил ворот рубашки, который перед этим расстегнул, одернул пиджак и вышел в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь.

Грегори остался один в квартире. Он мог обшарить все ящики, весь стол, он даже подошел к нему, но знал, что ничего не сделает. Он закурил и теперь ходил широким шагом от стены к стене. Он вообще неспособен был размышлять. Погасил сигарету, огляделся, покачал головой и направился в переднюю. Его плащ валялся на полу. Подняв его, он увидел, что на спине плащ разорван почти до половины, петля с клочком материала осталась на крючке. Он стоял с плащом в руках, когда зазвонил телефон. Грегори прислушался. Телефон продолжал звонить. Он вернулся в комнату, подождал, пока умолкнет сигнал, но тот не унимался. "Слишком много угрызений и слишком мало последовательности, — подумал он. — Я тряпка. Нет, как это было? Червь". Он приложил трубку к уху.

— Алло?

— Это вы? Значит, все-таки… — узнал он голос Шеппарда.

— Да, это я. Как… как вы узнали, что я здесь? — спросил Грегори. Колени у него были как ватные, только сейчас он это почувствовал.

— Где вы могли быть в двенадцать ночи, если дома вас нет? — ответил Шеппард. — Вы еще долго там пробудете? Скисс с вами рядом?

— Нет. Его нет. Его вообще нет в квартире.

— А кто дома? Сестра? — Голос Шеппарда зазвучал резче.

— Нет, вообще никого…

— Как это, вы один? Как вы туда попали? — недоверчивое раздражение прозвучало в голосе главного инспектора.

— Мы пришли вместе, но он… вышел. У нас произошла… наступило роковое столкновение, — выговорил с огромным трудом Грегори. — Я… позже, то есть завтра, когда смогу… впрочем, это неважно. Что-то случилось? Почему вы звоните?

— Да, случилось. Уильямс скончался. Вы знаете, о ком я говорю?

— Знаю.

— Он пришел в себя перед смертью и хотел дать показания. Я пытался вас разыскать, даже прибег к помощи радио.

— Я… простите, я не знал…

— Не стоит извиняться. Его показания мы записали на пленку. Я хотел бы, чтобы вы ознакомились с ними.

— Сегодня?

— А почему бы нет? Вы ждете Скисса?

— Нет, нет… я как раз собирался уходить.

— Вот и прекрасно. Вы можете прийти ко мне сейчас? Я предпочел бы не откладывать это на завтра.

— Могу прийти сейчас, — произнес Грегори без энтузиазма. Он вспомнил про плащ и поспешно добавил:

— Я должен только заскочить домой. Это займет полчаса.

— Хорошо. Жду!

Шеппард положил трубку. Грегори вернулся в переднюю, поднял плащ, перекинул его через плечо и сбежал по лестнице. Заглянул во двор: серого "крайслера" не было. За углом он поймал такси и поехал в "Савой", там он пересел в "бьюик". Охлажденный двигатель долго не желал заводиться. Вслушиваясь в урчание стартера, Грегори думал только об одном: что он скажет Шеппарду?

У дома супругов Феншоу парковать машины запрещалось, но Грегори не обратил на это внимания; он побежал к подъезду по мокрому асфальту, отражавшему, как зеркало, далекие огни. Довольно долго он тщетно пытался повернуть ключ в замке, пока с удивлением не убедился, что парадная дверь не заперта. Такого еще никогда не бывало. Громадный холл не был погружен в темноту; он был заполнен плавающим полусветом, отблеск которого то угасал, то снова разгорался на сводчатом перекрытии высоко над лестницей. Грегори на цыпочках проследовал до зала с зеркалами и замер на пороге.

Там, где прежде стоял стол, находилось возвышение, покрытое коврами. По обеим сторонам горели свечи, ряды которых отражались в угловых зеркалах. Воздух заполнял запах растаявшего стеарина, желтоватые и голубоватые язычки пламени хаотично подрагивали, одна из свечей шипела. Картина эта была столь неожиданной, что Грегори надолго замер, вглядываясь в пустое пространство между рядами свечей. Он медленно поднял взгляд; казалось, что он считает радужные искры, вспыхивающие и исчезающие в низко висящей хрустальной люстре. Он огляделся, вокруг было пусто.

Ему предстояло пройти через зал, он двинулся вдоль стены на носках, как вор, задел ногой неприметно белевшую тонкую, скрученную, как пружина, деревянную стружку. Только возле открытых дверей он услышал приближающиеся шаги. Он прибавил шагу в надежде, что успеет добраться до своей комнаты, избежав встречи, но тут заметил во мраке перед собой дрожание золотых искр. Из коридора выплыла миссис Феншоу. Она двигалась медленно, на черное платье была наброшена фиолетовая шаль, украшенная золотыми цехинами, которые переливались при каждом движении. Грегори не знал, что делать, хотел обойти ее, но она не уступала ему дороги. Она шла, точно слепая, и он вынужден был податься назад. Он пятился, а она шла навстречу, словно не замечая его. Грегори споткнулся о край ковра и остановился. Они находились уже среди зеркал.

— Моя жизнь! — зарыдала миссис Феншоу. — Жизнь моя! Все! Все! Его увезли! — Она подступила так близко к нему, что он ощутил на лице ее дыхание. — Он знал, что не выдержит этого, знал, знал и еще сегодня говорил мне об этом. А все было как всегда, почему это не могло продолжаться и дальше? Почему?! — повторяла она, опаляя его дыханием, пока наконец эти слова, произносимые с трогательной болью, перестали для него что-либо значить.

— О… не знаю… правда ли… Я страшно сожалею… — беспомощно бормотал Грегори с чувством погружения в какой-то абсурд, в какое-то непостижимое несчастье, в театр невероятных событий и подлинного отчаяния. Из-под шали, в которую куталась миссис Феншоу, высунулась ее темная, скрюченная рука и крепко схватила его за запястье…

— Что случилось? Неужели мистер… мистер… — он не закончил. Она утвердительно закивала, продолжая беззвучно рыдать. — Ох, так внезапно, — промямлил он. Это словно отрезвило ее. Она смотрела на него с напряжением, пристально, почти с ненавистью.

— Нет! Не внезапно! Не внезапно! Нет! Это длилось много лет, много лет, но он постоянно отодвигал это от себя, мы вместе оттягивали, у него было все самое лучшее, что может иметь человек. Я каждую ночь массировала его, а когда ему было плохо, до рассвета держала его за руку, сидела рядом с ним, он мог оставаться один только днем, днем он не нуждался во мне, но теперь ночь, ночь!!! — Она снова страшно кричала, ее голос отзывался неестественно звонким эхом. Надломленное, искаженное, оно неслось откуда-то из глубины дома, из мрачной анфилады комнат, широко распахнутых на лестницу. — Ночь… — звучало над головой женщины. Одной рукой она судорожно вцепилась в запястье Грегори, а второй колотила его в грудь. Удивленный, подавленный такой откровенностью, такой искренностью и силой отчаяния, он начинал понемногу осознавать все происшедшее; теперь Грегори глядел на подвижные огоньки, освещавшие пустое, устланное коврами место в центре зала.

— О господи, господи! О господи! — восклицала миссис Феншоу, и вдруг ее возгласы, которые были адресованы то ли к нему, то ли к господу богу, потонули в рыданиях. Одна из слезинок блестящим светлячком упала на лацкан его пиджака; он почувствовал облегчение, оттого что она наконец заплакала. Вдруг миссис Феншоу затихла и удивительно спокойным голосом, чуть подрагивавшим от всхлипов, произнесла:

— Спасибо. Простите. Идите. Вам ничто не будет мешать. О, никто! Никому, никому…

Ее голос при последних словах снова начал опасно смахивать на безумный крик. Грегори испугался, но миссис Феншоу, плотнее запахнувшись в складки лиловой шали, направилась к противоположным дверям. Грегори дошел до коридора и почти побежал по нему, пока не нащупал рукой дверь своей комнаты.

Старательно и крепко прикрыв ее за собой, он зажег небольшую лампу и присел на стол, глядя на свет до рези в глазах.

Значит, он был болен и умер? Какое-то продолжительное, странное, хроническое заболевание? Она ухаживала за ним? Только ночью? А днем? Днем он предпочитал оставаться один. Что у него было? Может быть, какие-то удушья? Она говорила про массажи. Что-то с нервами? И бессонница? Возможно, что-то с сердцем? А ведь он казался здоровым. Во всяком случае, ничто не говорило о тяжелом недуге. Сколько лет ему могло быть? Наверняка под семьдесят. Когда же это произошло? Сегодня, то есть вчера. Меня не было дома почти сутки; Скорее всего, это произошло утром или днем, а увезли его вечером. Иначе для чего понадобились бы эти свечи?

Он подтянул ноги, поскольку они начали замерзать. "Значит, это объясняется таким образом, — размышлял Грегори: — Феншоу был болен, необходим был уход, какие-то длительные, сложные процедуры, в которых он нуждался, а когда же она спала?.."

Он вскочил на ноги, вспомнив, что Шеппард все еще его ждет. Достав из шкафа старый плащ, Грегори набросил его на плечи и на цыпочках вышел. Дом был погружен в тишину. В гостиной догорали свечи; в их замирающем свете он сбежал по лестнице. Все это продолжалось не более тридцати минут, с удивлением отметил он, садясь за руль. Когда он проезжал возле Вестминстера, пробило час.

Шеппард открыл ему сам, как и в первый раз. Они молча поднялись наверх.

— Простите, что вам пришлось меня ждать, — сказал Грегори, вешая плащ, — но хозяин моей квартиры умер, и я должен был… э… принести свои соболезнования.

Шеппард холодно кивнул и движением руки указал ему на открытую дверь. Комната не изменилась, при свете коллекция фотографий на стенах выглядела как-то иначе, и Грегори пришло в голову, что в них было нечто претенциозное. Шеппард сел за письменный стол, на котором возвышалась груда бумаг и папок. Он довольно долго молчал. Грегори был еще весь во власти атмосферы темного, затихшего дома, с внезапно умолкнувшей стеной подле его кровати, с угасающими свечами. Он непроизвольно коснулся запястья, стремясь стереть след прикосновения миссис Феншоу. Грегори сел напротив главного инспектора и впервые за эту ночь ощутил страшную усталость. Ему внезапно пришло в голову, что Шеппард ждет доклада о его визиге к Скиссу. Эта мысль вызвала у него такое сопротивление, словно он собирался предать кого-то близкого.

— Я сегодня весь вечер следил за Скиссом, — начал он не спеша и пытливо взглянул на Шеппарда. — Мне продолжать?

— Думаю, что это необходимо.

Шеппард был само спокойствие.

Грегори кивнул. Ему тяжело было рассказывать о том, что произошло вечером, поэтому он старался хотя бы не комментировать событий. Шеппард слушал его, откинувшись на стуле, только однажды, когда он услышал о фотографии, у него дрогнуло лицо.

Грегори сделал паузу, но главный инспектор молчал. Когда он закончил и поднял голову, то увидел улыбку, тотчас исчезнувшую с лица Шеппарда.

— Итак, в конечном итоге вы располагаете его признанием, — сказал Шеппард. Но, насколько я ориентируюсь, вы окончательно перестали подозревать Скисса, едва ли не в тот момент, когда он оставил вас одного? Не так ли?

Грегори удивился. Он сидел нахмурив брови, не зная, что ответить. Так оно и было, хотя до сих пор он не отдавал себе в этом отчета.

— Да, — буркнул он. — Вероятно, так. Впрочем, я и до этого не рассчитывал на успех. Я действовал по инерции, прилип к этому несчастному Скиссу, ибо никого другого под рукой не было, я никого не находил, впрочем, не знаю, возможно, я пытался лишь его скомпрометировать. Может быть. Ради чего? Ну, чтобы возвыситься в собственных глазах, — запутывался он все больше. — Я понимаю, что все это лишено смысла, — заключил он. — В конечном счете я ничего не знаю даже о Скиссе, не знаю даже того, что он может делать в настоящую минуту.

— А вам хотелось бы знать? — сухо спросил Шеппард. — Возможно, вы нашли бы Скисса на могиле его матери на кладбище либо на Пикадилли в поисках какой-нибудь юной проститутки. Примерно таков его диапазон. Не собираюсь вас опекать, но к таким переживаниям, с моральным похмельем, следует всегда быть готовым. Что вы собираетесь делать дальше?

Грегори пожал плечами.

— Несколько недель назад я подгонял всех вас, пугая реакцией прессы и общественности, — продолжил Шеппард, сгибая и разгибая в руках металлическую линейку. — Тем временем ничего такого, чего я опасался, не произошло. Появились две-три статьи, в которых дело связывают с летающими тарелками, и парадокс — это и положило конец шумихе. Несколько писем в редакцию — и все! Я не отдавал себе отчета в том, какие размеры обрело в наши дни безразличие к необычайному. Стала возможной прогулка по Луне, значит, возможно все. Мы остались один на один с этим делом, инспектор, и преспокойно могли бы сдать его в архив…

— За этим вы меня и вызвали?

Шеппард молчал.

— Вы хотели, чтобы я послушал то, что говорил Уильямс, не так ли? — отозвался минуту спустя Грегори. — Так, может, сделать это сейчас? Потом я пойду. Уже поздно, я не хочу отнимать у вас время.

Шеппард встал, раскрыл плоский футляр магнитофона, включил его, заметив:

— Запись сделана по просьбе Уильямса. Техники торопились, аппарат был не совсем исправен, и качество звука не на высоте. Подсаживайтесь ближе. Внимание!

Магический зеленый глазок несколько раз дрогнул. Из динамика донесся размеренный шум, какой-то стук, треск и далекий голос, искаженный, словно доносящийся через жестяной рупор:

— Я уже могу говорить? Господин комиссар, господин доктор, можно мне говорить? У меня был отличный фонарь, жена купила мне его год назад для ночной службы. Первый раз, когда я там проходил, этот лежал в том же положении, с руками вот так, а в следующий раз я услышал шум, словно свалился мешок картошки. Я посветил фонарем через то, второе окно — он лежал на полу, я подумал, что он вывалился из гроба, а он уже шевелился, у него ноги двигались. Медленно так. Я подумал, что, может, это мне снится, и протер глаза снегом, но он продолжал шевелиться и все пытался перевернуться. Пожалуйста, уберите это, я буду говорить. Пожалуйста, не мешайте. Господин комиссар, я не знаю, как долго это продолжалось, но довольно долго. Я светил фонарем и не знал, входить мне туда или нет, а он там изгибался и переворачивался и так добрался до окна, и мне стало хуже видно, поскольку он находился под самым окошком, у стены, и продолжал там шуметь. А потом ставня открылась…

Неразборчивый голос спрашивал о чем-то, чего нельзя было понять.

— Это я не знаю, — послышался более близкий голос. — Я не заметил, что стекло разбито. Может, так оно и было, не знаю. Я стоял с той стороны… нет… не смогу показать. Я стоял там, а он вроде бы сидел, виднелась только голова, я мог до него дотронуться, господин комиссар, расстояние между нами было как до той табуретки, я светил внутрь, но там ничего не было, только стружки сверкнули в пустом гробу, и ничего, и никого. Когда я наклонился, он был внизу, ноги у него разъезжались, и он шатался, господин доктор, словно пьяный, весь ходил ходуном и постукивал, как слепые палкой стучат, это он так руками стучал. А может, у него что было в руках. Я ему говорю: "Стой! Что ты делаешь? Что это такое?" Вроде я ему так и сказал.

Наступила короткая пауза, с непрекращающимся тихим треском. Словно бы кто-то иглой скреб мембрану.

— Он так карабкался, что снова опрокинулся. Я ему приказываю, говорю, чтобы он прекратил это, но ведь он был мертв. Вначале я было подумал, что он пробудился, но он был неживой, глаза у него не смотрели, а так… он ничего не видел и не чувствовал ничего, а если б чувствовал, не стучал бы так в эти доски, но он стучал как проклятый, поэтому не помню, что я ему кричал, а он и так и этак, зубами за этот подоконник уцепился…