Психометраж

Что думали те, кто просочился сквозь сито и те, кто застрял в нём навсегда?  Можно пофантазировать, вживаясь в образ несчастных с билетом в один конец, но можно и по-настоящему пережить роль угнетаемых — для этого достаточно оказаться в тюрьме.

В нашем «красном» лагере зеки существуют не только в перманентном страхе, система прививает им и более тонкие материи. Зыбкость сиюминутного положения — ещё один рычаг воздействия на личность. Дамоклов меч висит над тощей шеей каждого зека с первых же секунд его пребывания в лагере: тебе  прилетит дубинка по дороге из автозака или впереди бегущему, твоему ли затылку достанется в досмотровой или соседскому, тебя изберут жертвой в карантинном отделении за час до подъёма или того бедолагу, что лежит напротив с простынёй на лице — к этому ежедневному ситу привыкнуть невозможно, с ним можно только смириться.

Проходят годы заключения, а беспокойство не исчезает. Вот ты смотришь в окно на приближающийся шмон, и думаешь: «к нам, не к нам?». Каждый обыск заканчивается порчей или изъятием ценной для тебя вещи, и это беда. А вот тебя вызывают в штаб к операм или «безопасникам», и ты думаешь: «вернусь или нет?» Бывает поговорят, а бывает приложат шокером, быть может вернёшься в отряд, а не повезёт - так из кабинета прямиком в карцер. Покой не приходит и ночью — после отбоя в режимных отрядах начинается разбор дневных «косяков» и бедолаг по одному вызывают в каптёрку. Там агрессивный завхоз с послушным «активом» изощряется в экзекуциях, то и дело доводя жертв до суицида.

За семь лет отсиженных я не раз проходил жестокий отбор и знаю чувства как тех, кому сегодня повезло, так и тех, на кого указал перст вершителей судеб. У одних это вздох облегчения: «не меня!» с переходом в лёгкое сочувствие к бедолагам, у других паника и неугасаемая надежда на милость.

Возможно именно эти мысли мелькают в стаде зебр, на которую охотятся львы. «Не меня! Не сегодня!» Выдох облегчения «не я!» инстинктивен. Но что после? И следующий шаг определит неестественный отбор: ты ещё личность или уже спецконтингент. Человек или зебра? За поведением осуждённого внимательно наблюдают те, кто решает его судьбу: ставить на должность или на колени. Лишить всего или пока только припугнуть.

В современных лагерях к стенке ставят по прежнему, правда лишь как детей в угол: одним в наказание, другим в поучение. То тут, то там вдоль плаца стоит спецконтингент, кто лицом к стене, кто к плакату с выдержками из ПВР - это наказанные. Одни часами мёрзнут за расстёгнутую пуговицу, другие за плохо сделанный доклад инспектору, третьи просто не вовремя попались на глаза — не важно, за что они наказаны, главное - они отсеяны. Не прошли отбор. Мимо них марширует отряд, и в глазах большинства одна и та же мысль: «не меня!»

Иногда на общелагерных проверках, когда полторы тысячи зеков стоят на плацу и ждут окрика со своей фамилией, я смотрю на окна штаба и представляю, будто из кабинета начальника колонии показывается ствол винтовки и раздаются выстрелы, один за другим. Позади меня падает зек, где-то там ещё и ещё, но никто не бежит, и уж тем более не возмущается. Лагерь поглощён эгрегором: «не меня!»

Не так давно после вечерней проверки все зеки лагеря по команде повернулись к штабу, а завхозы отрядов были вызваны к ДПНК. Толстые и сноровистые, худые и поджарые, но все в перешитых робах и фуфайках они сходились к дежурному колонии за инструкциями. Отряды стояли и ждали. Не важно: дождь или ветер со снегом — завхозы на красной сходке, дежурный колонии за главного распорядителя.

Через пять минут по команде из раций весь лагерь грянул в одну глотку: «С днём рождения, гражданин начальник!» Из окна вольного штаба выглянули уже поддатые офицеры, и самый главный крикнул в форточку то ли: «Спасибо, зеки!», то ли «АУЕ, арестанты!»  Барин остался доволен.

Я же вспоминал «Список Шиндлера» и представлял начальника с винтовкой в руках.

Были ли сто лет назад в тех трамваях люди, что не побоялись вступиться за приговоренных? Не знаю, возможно. Но ни в тюрьмах, ни в лагерях я не встречал заступников, что вписывались за угнетаемых бедолаг. В одних местах чересчур совестливым объясняли по понятиям, что «тянуть мазу за чертей не стоит», в других же отбивали охоту заступаться ногами и деревянным веслом. Система подавления личности работала с обеих сторон режима.

Если кто-то по привычке вольной жизни начинал качать права хотя бы за себя и был готов рискнуть не только своим положением, но и здоровьем, тех система параллельного мира успокаивала фармацевтикой.

Аминазин, галаперидол, а так же коктейль из того и другого — через месяц особо буйных правдолюбов выписывали из медсанчасти, и в столовой появлялся медленно жующий «овощ». В баню его водили под руки, и возомнивший о себе юрист пускал под душем тонкую слюну. Ещё через месяц обколотые зеки начинали отходить, а чуть позже, бывало, им давали официальную должность активиста. Медсанчасть, правда, бывшие бунтари обходили стороной до конца срока.

Более спокойных, но всё же склонных к возмущению зеков по распоряжению куратора из оперотдела чуть лучше кормят в столовой, чаще разрешают свидания и, со временем, даже предлагают кусочек той самой власти. Кто-то становился завхозом отряда и по старой памяти даже пытался организовать в отряде «общак», а то и задумывал нелегальную связь с волей. Вольница длилась недолго, агентура работала на пять с плюсом: завхозы с синими звёздами на плечах по несколько часов стояли на растяжке перед кабинетом оперативников, кто-то из них не выдерживал и писал повинную с именами.

Подельникам определяли место в режимных отрядах с туалетами по разрешению, а послушный завхоз оставался завхозом. Оскал у него так и оставался волчьим, но хвост уже был собачий. Непослушные уезжали в ШИЗО до конца срока.

Наблюдая за контингентом параллельного мира, я думал, почему сходят на нет все попытки протестов на болотных площадях? Почему сотни угнетаемых не могут разобраться с единицами угнетателей? И по наблюдениям за массой зеков делал выводы, что пока у несогласных вполне ещё сытная пайка, пока их возмущение не превышает страх потенциальных проблем - выйди на плац хоть миллион, они ничего не изменят. Из толпы хватают недовольного и тащат в автозак, остальные выдыхают: «не меня!» Одним — срок, другим облегчение.

Сегодня мы шагали строем из отряда на обед. Снег хрустел, и хотелось поскорее добраться до тёплой столовой. Наперерез нам двигался патруль: дежурный колонии в сопровождении пары инспекторов. Они по графику обходили лагерь, и за время обхода в их руках набухали пакеты с майками, вольными полотенцами, книгами без штампов и прочей ерундой, что безжалостно изымалась у зеков.

Нас остановили, и каждый из строя сделал доклад: фамилия, имя, год рождения, статьи, начало и конец срока, профучёт, отряд — громко и чётко. Кто сбивался или оказывался тихоней, получали порцию оскорблений и отходили к ДПНК — их «сито погон» отсекало в момент. Следом аресту подвергались обладатели вольных футболок или перешитой зимней шапки. Уже потом из строя выдёргивалось несколько зеков просто наугад, по настроению. Выживали единицы, в этот раз среди счастливчиков оказался и я. 

Задержанных подняли на второй этаж дежурки, там их обыскали, забрали шнурки, платки и расчёски. Одних вместо обеда закрыли во дворик под сибирским небом, других поставили к бетонной стене разглядывать трещины, а  нелюбимых каторжан дежурный обратил лицом к церкви и приказал: «Граждане преступники, всем смотреть на церковь!», Насладившись картиной, капитан ушёл за свой пульт и забыл об арестантах на полтора часа.

Я шёл в столовую и думал, что ещё вчера ходил в дежурку отмазывать своего коллегу от бетонной стены и даже в конце-концов уломал дежурного, а уже сегодня неожиданно для себя выдохнул: «не меня!»

Это уже потом я начал думать о трамваях и зебрах, а тогда лишь: «не меня!»

6 - Адреналин

  25.01.2017

Конфликтные люди засыхают в тоске без привычных доз адреналина и тех  всплесков эмоций, что заставляют их сердце работать на форсаже. И если конфликтных ситуаций долго нет, любители скандалов заведут их.

Если мельком глянуть на лагерь, то поначалу может показаться, что кругом тихая гладь общественного покоя. Но это тщательно оберегаемый мираж. Стоит подковырнуть какого-либо зека, как высокое напряжение, словно разряд конденсатора, тут же себя и проявит.

 Иногда закрутить воронку конфликта может одно неосторожное, но чаще злонамеренное слово. И если быстрое вмешательство не погасит зарождение ссоры, то она может перейти в полноценную схватку. При этом единственный человек, кто получит удовлетворение – это сам зачинщик, даже если он больше всех и пострадает.

В тесной скученности, тягучем однообразии дней и отсутствии физической активности общее напряжение достигает такого предела, что из-за мелкой провокации проливается чья-то кровь. В результате страдает весь коллектив. Но не редко действия провокаторов поощряются той или иной стороной для достижения тех или иных целей. Таких профессионалов скандального дела называют «торпедами».

Однако, конфликтов хватает и без торпед. Каждый человек нуждается в острых ощущениях. Без них даже сытая жизнь может настолько наскучить, что люди лезут в петлю. Но чаще они просто скандалят, ведь для нервной системы неважно, что привело её в возбуждение. Гнев или радость одинаково хороши для борьбы с затянувшимся состоянием покоя.

Но вот что интересно. Среди местных зеков конфликтных – единицы. И это главное отличие здешнего контингента от того, что я встречал в предыдущих местах моего тюремного путешествия. Поначалу я думал, что такой сниженный уровень агрессии у жителей Кузбасса достигнут  благодаря  особенностям региональной экологии. Но таких засранных производством областей в России полно. Тогда я стал объяснять равнодушие аборигенов их массовой привязанностью к наркотикам. Здесь я могу оказаться правым -  Кемеровская область держит первенство среди регионов России по числу молодых наркош.

И только прожив годы среди сотен зеков и вдосталь с ними пообщавшись, я обнаружил, что здесь основной источник эмоций - это страх.

Тщательно отлаженная и методично проработанная система угнетения не устояла бы и дня, не будь человеку так легко прививаем страх. Глубокая, проявляющая себя десятками производных эмоция появляется здесь с первых же дней у каждого прибывшего сюда человека.

Общий режим «первоходов» - это общество отнюдь не закоренелых преступников, киллеров или маньяков. Те обитают на строгом и особом режимах, дедушки с синими от наколок телами «чалятся» и «ботают» среди «второходов». Тут же свой срок отбывают просто испуганные люди.

Страх смерти, страх боли, страх изоляции, страх потери здоровья и здравости, страх голода и страх неудачи при условно-дострочном, страх не увидеть прежнюю семью, банальный страх потери минимального комфорта – инструментарий подавления личности у Системы огромен. Чувство страха здесь настолько постоянно, что стало привычным. И как любая привычка, оно вызывает зависимость. Стоит исчезнуть всем причинам страха, как желание чего-нибудь бояться заставит людей найти и подчинить себя новому, ранее им неизведанному страху.

Меня это открытие удивило, а ещё чуть позже я осознал, что на зависимости от страха контроль спецконтингента и основан. Только поначалу может казаться, что система подавления держится на силе и власти угнетателя. Поддавшись на это ошибочное представление, романтики революции вот уже какой век пытаются избавить мир от проявления тирании. Но когда им всё же изредка удаётся свергнуть властителя и самим сесть на трон, то уже совсем скоро они поражают былых товарищей новыми гранями деспотизма.

Угнетение - процесс двусторонний.

Я уверен, что присущая людям зависимость от ощущений лучше иных  ингредиентов питает и укрепляет систему угнетения. И страх, как наиболее достижимая эмоция, наркотиком  въедается в психику угнетаемых.

Страх приучает людей не к ошейнику и плети, а к тем чувствам, что испытывают угнетенные под плетью. И если избавить их от страха, если освободить их от угнетения, но в замен ничего кроме свободы действий не предоставить, то наркоманы ощущений сами принесут в зубах плеть и униженно склонят головы.

Я задаю вопрос шестидесятилетнему деду, что сидит в «инвалидном» отряде — он здесь режимный. Каково это, каждый раз спрашивать разрешения сходить в туалет у малолетнего оболтуса-активиста, что в своей жизни кроме синтетической наркоты ничего не видел. «Именно за это твой предок воевал?» - спрашиваю я его безжалостно. Он ухмыляется собачьей улыбкой и косит взгляд. «Досижу уже, что мне выё...ваться»

В этот же день я уже в своём режимном отряде интересуюсь у дневального активиста, что негласно приставлен шпионить за мной: «Каково это — стучать на таких же, как ты и по ночам вести учёт кто и во сколько ходит в туалет?»  Он был более честен: тяжёлое детство и отец-деспот. А за мной он следит не по воле своей, а по приказу оперскому. «Так-то Антон ты хороший человек. У меня к тебе ничего личного».

Неразлучная пара «садо-мазо» уже давно стала классикой не только в психиатрии и в большинстве семей. Взаимоотношения в этом же стиле, но только между угнетателями и угнетенными я ежедневно наблюдаю вокруг себя. Мне неприятны угнетатели, но еще больше мне неприятны угнетаемые. Я пытаюсь перестать их презирать и начать хотя бы жалеть, но пока у меня получается это плохо.

Большая часть тех, кто боится – хочет бояться. Желает этого не разумом, но тем, что приходит из-под сознания в снах. И всем попыткам спасти этих людей от страха, избавив их от угнетателей, они не только не помогут, но и активно будут этому противодействовать. Нередко люди, которым пытаешься помочь, просят оставит их в покое. Они боятся, как бы не вышло хуже, и в результате готовы навсегда остаться  в том состоянии повседневной тревоги, в котором они привыкли жить.

Нет, конечно же люди не смакуют мысли: «о как же нам нравится цепь! О как мы скучаем по приказам! О, какое  счастье узнать об очередном запрете!» Но как часто бывает, что стоит только освободить людей от угнетателя и попытаться среди бывших подневольных установить демократичное и справедливое  управление, как все тут же перестают блюсти свои интересы, даже в элементарных вопросах чистоты и порядка. Очень быстро находится какой-нибудь прохиндей в личине добродетеля и берет на себя функции единоличного «решалы» всех на свете проблем. А люди, ещё недавно поборовшие тирана, наперегонки спешат вручить свои права очередному угнетателю. И всё снова стает на круги своя.

Рассуждая так, мне не обязательно иметь в виду глобальные геополитические масштабы. Я вижу подобное на уровне небольших коллективов, даже не лагеря в целом, а всего лишь отряда.

И стоит ли пытаться избавить угнетаемых от их страхов, за которые они держатся, как за своё полноценное счастье? Стоит ли бороться с угнетателями, если люди их ценят гораздо более свободы? Нужно ли вообще помогать людям, если они не просят о помощи?

Тюремный опыт подсказывает, что защищать нужно только себя, свою семью свою стаю. Но это рассуждение ума. Возможно, так он пытается оправдать мои собственные страхи.

Однако, если бы я в своей жизни, полагался бы только на ум, то я даже не сел бы в тюрьму. К моей беде, я нередко чувствую  крайнее несогласие с холодной логикой ума, чего-то того, что живет внутри. И это что-то возмущается и негодует каждый раз, когда я отвожу глаза от очередной несправедливости. Но стоит начать действовать, как я вновь и вновь виноват. В том числе и перед тем, за кого решил заступиться. И тогда я опять убеждаюсь в правоте ума, твердившего мне: «не лезь куда не просят». Но ведь почему-то я уверен и в том, что если молчишь, значит соучаствуешь. И как мне свести концы с концами?

Чтобы не возненавидеть себя и не сойти с ума, и в то же время не поддаться на провокацию «торпед» и не дать втянуть себя в еще большую передрягу, я решил никуда в открытую не лезть, но и не бездействовать.

Общаясь с как можно большими людьми, в том числе и с профессиональными угнетателями, я пытаюсь микродозами культуры изменить мир насилия хоть на каплю. Не знаю удаётся ли мне, но я хоть чуть-чуть успокаиваюсь. До очередного срыва.

Когда-то я бы удивился, скажи мне кто-то о том, что в тюрьме агрессия вредна и излишня. Сейчас же я в этом убежден. Как и любая эмоция, агрессия должна быть осознана и контролируемая. Стоит ей превратится в слепой гнев, и тюремные акулы без всякой жалости вцепятся в брошенное сгоряча слово.  Неосторожность в выплеске эмоций приводит к очень большим  проблемам и, возможно даже, к новому сроку заключения.

В тюрьме, как за покерным столом, все эмоции следует держать под строгим контролем. Уже который год я учусь сдерживать не только гнев, но и радость. Получается  далеко не всегда. Но я над этим работаю. Справился я или нет, судить будут те, кто встретит меня на воле через полтора года.

7 - Мелкие радости

08.03.2017

Бывает, я занимаюсь делом каким-то или может бездельничаю, как вдруг что-то нисходит на меня, я понимаю – вот прямо сейчас мне хорошо! Я доволен жизнью, и я хочу жить. Я словно на мгновенье понял всё обо всём, успокоился и тут же забыл. Но осталось приятное послевкусие, удовлетворение происходящим.

Такое эфирное состояние я поддерживаю весь день. В этом бесцветном мире я научился подмечать яркие радости, мне их хватает надолго.

Утром возле барака, я ловлю счастье от открытого пространства. Годы бетонной клетки научили ловить кайф от бесконечного неба. Я смотрел в однородную массу зеков - они курили и докуривали, броди и топтались на месте, грустили и подслушивали, но видел над ними облака и искал в них знакомые с детства формы. Считал ворон на дальних тополях. Провожал взглядом блёстки самолётов, что так часто здесь шьют бледное небо.

По пути в столовую я разглядывал сопровождающих строй инспекторов. Вот ведь повезло им с работой, думал я. Ранним утром ехать в лагерь, целый день смотреть на тысячи зеков, трогать их на обыске, после рассовывать по пакетам несвежие шмотки, вяло стебаться над происходящим и терпеливо ждать повышения или ранней пенсии. Я-то когда-нибудь выйду на волю, а граждане начальники останутся в лагере. И каждый рабочий день они будут снова и снова садиться в тюрьму. Уже от этого меня прёт, не поменялся бы с ними ни за что.

Через час я иду на работу. С плаца в штаб асфальтная дорожка ведёт по берёзовой аллее. Я иду по ней, медитируя на каждый шаг. Хочу сполна зарядиться деревьями. Ещё в прошлом костромском лагере я знал, что деревья в российских колониях запрещены, дабы не плодить «склонных к побегу».

В Сибири начальник лагеря – барин, он позволяет себе шик. Сквозь эту аллею я и иду, наслаждаюсь.

Бумажных обязанностей у меня много, но прежде я завариваю себе кофе. Не дешёвку растворимую, а из Москвы - молотый. Мне иногда приходил «кабанчик» в два десятка кило. Сигареты разлетались по нужным людям, кофе с шоколадом доставались только мне и моим гостям. Экстра помол и сильная обжарка. Горький шоколад и в большом количестве.

В литровой стеклянной банке, что уже «запрет», я на кипятильнике поднимаю кофе. Главное – не дать закипеть. Я долго смотрю на пенку, она дышит и поднимается. Бывало, по штабу расходился такой благородный аромат, что опера не выдерживали и насылали шмон. Но сегодня я поймал кофейную радость.

Рядом всегда кто-то есть. Или мой коллега - недавно с карантина, взгляд ещё подморожен, но с высшим образованием. Или штабной агент - стукач и соглядатай, он же дневальный штаба. Или завхоз отряда, вызванный на доклад к куратору. Или избитый бедолага из режимной массы.

Завхоз сёрбал жгучий кофе и рассказывал мне отрядные новости с лагерными слухами, перевирая и не договаривая, но мне хватало. Я сопоставлял и сверял, делал выводы и записывал в память, радуясь крохам информации, словно удачливый партизан пойманному «языку».

После могли привести избитого азиата, что пока писал под мою диктовку заявление о переводе в другой отряд, мог со страхом или возмущением в голосе рассказывать, как ему запрещают в отряде молиться. «А что местный муфтий?» - спрашивал я. Муфтий учил их смириться и читать намаз сидя.

Периодически на волю уходили «малявы» с лагерными новостями, фамилиями основных активистов и датой освобождения лагерного «гадья». Должность штабного статиста открывала много возможностей.

Обычное заявление на телефонный звонок надо было подписать у начальника отряда, потом у кураторов из опер отдела и отдела безопасности, и главную подпись получить от заместителя начальника колонии. Пока эта бюрократия месила бумаги, личные данные негодяев уходили братве за забор.

Как-то с парой зеков мы подготовили очередной месседж в виде туго скрученной и запаянной в целлофан «малявы». В случае её перехвата мелкий почерк распознали бы быстро. Неприятности грозили крупные, и проследить за её отправкой надо было лично.

Заговорщиков я разыскал в нашем отрядном туалете. Они спорили: «загашена или нет малява», если она упала в «очко дальняка». Времени объяснять, что партизанская деятельность во благо «общего» и потому не «гасится» у меня не было. Я тогда молча достал из воды «флэшку» и ждал, пока будущий освобожденец не запихнёт её в свой «воровской курок».

После, я находил укромное место отряда, расстилал на полу одеяло – и час йоги был только мой. Если, конечно, в это время не случался шмон или нас не посещал пожарный инспектор.

Как-то намедни открылась дверь пожарного выхода, и через меня, уже завязанного в узел асаны, перешагнул замначальника колонии по пожарной безопасности. «Палёр» на дверях секции выкрикнул на весь отряд: «пожарник!» и быстро спрятался в туалете среди своих «обиженных» коллег. Но вскоре часовой был пойман и экстрадирован в дежурку для наказания. На обратном пути через меня снова перешагнули, ну кто мог подумать, что обратно он пойдут этой же дорогой? «Йога?», - только и спросили меня.

Семь с половиной лет путешествия в параллельном мире научили меня вылавливать молекулы счастья из активных физических упражнений. Нелегальный спорт здесь запрещён, за него могут побить в кабинете, но меня уже давно не трогают. Молча позволяют заниматься йогой, будто её нет. Наблюдают, прикалываются и контролируют.

Я выдавливаю из себя зека с потом. Мысли о лагере исчезают, лай овчарок вдалеке становится неслышим.

И всё же в мою безмятежность часто врывается беспокойный гость. Он старательно убеждает меня, что в неволе счастью места нет. Здесь насилие и отчаяние, неиссякаемый страх и перманентная агрессия, гнилое дыхание и кислый запах немытых ног. Доводы ума столь убедительны, что я соглашаюсь с ним. Похоже, я смирился или состарился.

Наступает время вечерней проверки. Холодный асфальт плаца, голые тополи с вороньём за «запреткой», тёмное глубокое небо. Я разглядываю тусклые крапки звёзд. Из-за прожекторов и череды ламп вокруг плаца звёзды никчёмны. Среди окружающей серости небу словно запрещено быть нарядным.

И только одна звезда бунтует и всем запретам вопреки мерцает вызывающе ярко. Она прямо над вольным штабом, словно маяк, зовущий на волю. Чужое солнце настолько выделяется из жёлтой мертвенности лагерного освещения, что многие не верят этой звезде, обсуждают МКС, НЛО и Сириус.

На самом деле - это наше Солнце. Просто я сам сейчас на Юпитере, и Солнце далеко от меня. Какой лагерь, какая Земля? Я за миллионы километров отсюда. Душа вырвалась в астрал, бросив тело отдуваться за двоих. Если долго смотреть на звёзды - стены с лагерной охраной пропадают, и зеки вокруг меня растворяются. Правил внутреннего распорядка больше не существуют - только я, небо и свобода.

Офицер выкрикивает мою фамилию, я автоматом плюю имя-отчество, шагаю вперёд и встраиваюсь в шеренгу одинаковых клонов. Оболочки людей с пустыми глазами. Реальность, словно прокурор, приговаривает меня к дальнейшему отбыванию наказания. Я возвращаюсь с Юпитера в лагерь.

Перед сном всегда появляется беспокойство. Как родители? Где дочь?  С кем жена? Почему я здесь? Я вдыхаю через макушку луч света и сжигаю тревогу. В солнечном сплетении разрастается огненный шар, и с выдохом он вырывается наружу, уничтожая страдание всех миров. Я засыпаю в пылающей Вселенной, и храп зеков не мешает наслаждаться мне счастьем в три тысячи двести восемьдесят шестой ночи моего затянувшегося путешествия.

8 - Нужна ли овечкам свобода?

27.03.2017

В строю я вижу шагающую массу в одинаковой одежде, во многом схожую в лицах. Не гордых от своего предназначения бойцов спецназа и не радостных от своих достижений спортсменов, а обезличенных людей, живущих в постоянной тревоге. Чуть свободнее себя чувствуют поводыри, что ведут наш строй в баню, на обед или в клуб. Однако их свобода – это лишь иной покрой робы, разрешённый куратором чубчик, да щёки, что так контрастны среди острых скул. В их глазах тоже мелькает страх, когда мимо проходит настоящий пастух, тот, у кого есть законное право на плеть.

Среди них очень мало симпатичных, привлекательных образов. Такие лица я видел на картинах Босха. Одутлые, с кожными болячками, сморщенные, пропитые и проколотые, красные, жёлтые и синюшно – бледные, с гнилыми зубами или вовсе без них. Конечно же, такие искореженные жизнью лица не у всех. Есть и те, что следят не только за кем–то, но и за собой. Ухоженных зеков единицы, взгляд выхватывает их из толпы - как правило, это активисты, то есть осуждённые, сотрудничающие с администрацией. У них возможностей больше, и «актив» не стесняется ими пользоваться.

Я разглядываю зеков, сравниваю их друг с другом и спрашиваю себя: «неужели они не хотят иметь больше свобод, хотя бы не отпрашиваться в туалет». Меня всё ещё не отпускает недавнее открытие – в инвалидном отряде лагеря деды под шестьдесят отпрашиваются у молодых зеков в туалет. Без разрешения нельзя, хоть обоссысь. Некоторые зеки, бывает, не выдерживают, на проверке пускают «струю в строю». Опера потом, конечно, ругают активистов, а вдруг комиссия? Но правила не меняются, деды продолжают тянуть руку вверх. И без анонимных соцопросов ясно, что распоследний человечишка здесь хотел бы кушать лучше, спать дольше, страдать меньше. Тем не менее сотни полуголодных осужденных сидят в вечном напряжении и не ропщут.

Вылезти из овец тут можно либо в овчарки, либо в гарем. Но и это не просто. Овцепасов в отряде немного, а пастух и вовсе один. Должности забронированы, пайки лимитированы, очередь на белоснежные носки расписана. У большинства карьерный рост активиста долог, но у иных стремителен. Последние отличаются рвением услужить, желанием доносить, склонностью угнетать. И, конечно же - безоговорочной лояльностью.

К моему удивлению, здесь многие уверены, что всё это нормально и так и должно быть. Что только так и может быть. Таких большинство как среди администрации, так и самих осуждённых.

Мне повезло, мне есть с чем сравнивать. Я был там, где такая же масса неповоротливых и безынициативных лодырей – «туристов», - желающих только есть, спать, играть и совокупляться на свиданках, жила куда как свободнее и счастливее моего нынешнего окружения. Если же человек хотел развиваться, возможностей было предостаточно.

Условная демократичность тех правил и договоренностей, придерживаясь которых существовала моя прошлая «чёрная» колония, позволяла зеку перестать деградировать и начать заниматься любым делом по своей душе. И если его увлечённость шла во благо коллектива, то и блага самой личности росли многократно. Конечно, и там были свои овчарки и свои пастухи, но их всех выбирали на общих собраниях и на их возможный беспредел существовала заранее оговоренная управа. Любые действия вне установленных правил могли стать поводом к наказанию по инициативе самого слабого представителя «мужицкой» массы.

Пусть зачастую и лицемерно, но массе предоставлялась возможность выбора условий жизни. И эта относительная свобода позволяла каждому зеку выбирать не только как жить, но даже и как умирать: в зале от спорта, в бараке от лени, в библиотеке от учёбы или в промзоне от работы. Никто никого никуда насильно не гнал и делать что–либо не заставлял. И это было основное достоинство той условно демократичной системы управления массами в «чёрном» лагере, что так разительно отличалась от местной, якобы безальтернативной.

В нашем краснознамённом лагере практически все словно зомби. И за лучшую, более свободную жизнь они рискнуть не готовы не то, что здоровьем или жизнью, но хотя бы своими малыми благами, что им швырнули с царской милостью из недоеденного.

Я уверен, что дело не в местных особенностях сибирского менталитета, а в самой массе современных людей. Большинство никогда не рвётся отстаивать свои права и, тем более, свободы. Люди и на воле хотят жить не свободнее, а комфортнее, иметь не право выбора, а пусть и унизительный, но стабильный покой. И когда жвачные заезжают в лагерь, они здесь ими и остаются. За стадом овец я ежедневно и наблюдаю.

Стоит ли угнетённая масса свободы? Нужна ли она им? Даже банальная свобода выбора – это для них ответственность, но где и когда овечки желали ответственности?  «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день готов идти за них на бой» — это не о современном каторжанине, это о тех единичных исключениях, что гниют или сохнут в изоляторах и на «больничках».

В детстве книги учили меня: помоги страдальцу! Но если он не просит об этом? А если сам страдалец не готов и волос отдать за жизнь без страданий? А если таковые – все вокруг меня?

И я просто смотрю на них…   

9 - Непривязанность

31.03.2017