Психометраж

Ещё в начале своего многолетнего приключения я представил, будто меня отправили в командировку с редакторским заданием. Всё, что меня окружает, с кем я общаюсь, те места, куда я попадаю – это мой бесценный авторский опыт, сотни будущих рассказов о жизни в параллельном мире.

Возможно, идея с журналистикой была всего лишь психологическим приёмом, сохранившим мне рассудок, спокойствие и оптимизм. Но благодаря этой установке, я не терял годы, как большинство арестантов, а учился и развивался всем обстоятельствам назло.

Почти все, с кем я общался за годы путешествия, были готовы уснуть летаргическим сном, лишь бы проснуться только в день своего освобождения.

Я понимаю их. Мы живем в мире выцветших красок и строгих прямых линий. Выщербленный серый асфальт с полустёртой разметкой периметра, жилые здания, цвета выгоревшей охры с кое-где закрашенными окнами, из которых на улицу смотреть «не положено» Ржавые сетки «локалок», за которые выходить без разрешения запрещено. Год из года бледные лица, мышцы которых уже и забыли каково это – без причины улыбаться. И самое жуткое, что и завтра, и послезавтра нас ждёт всё тот же «сегодняшний день». Так практически всех накрывает перманентная депрессия.

За решёткой все торопятся жить, стараясь приблизить заветную дату освобождения. В результате, самой жизни они и не замечают. Почему-то зеки уверены, что после «откидона» у них будет всё по-другому, однако если человека, словно животное, здесь всё же выдрессируют ходить по команде в ногу и по прямой, то он и на воле будет ждать чьего-то позволения даже просто выйти за дверь. Мир прямых линий с красными флажками – он всегда в голове.

Здравомыслящих вольнодумцев, чьи сердца не поражены страхом, здесь единицы. В Лефортово их было немало, но чем ближе к Сибири, тем больше в людях проявлялось коллективное послушание. И потому, когда мне на арестантском пути попадается интересная личность, я проявляю огромное усилие воли, чтобы к ней не привязаться.

Есть притча.

Вытащил старик из горящего леса ядовитую змею. Спасённая змея, отойдя от шока, тут же укусила старика. Тот, умирая, воскликнул: «За что ты жалишь меня, ведь я тебя спас!» «Ты забыл старик, - ответила она, - я – змея».

Здесь змеи почти все. Они жалят протянутые к ним руки помощи, но не их в том вина. Такова уж тут сама природа змеиного мира.

Предательство тут выгодно всем. Операм, что борются с любой попыткой самоорганизации зеков. Самим зекам, что спешат домой по условно-досрочному или просто хотят сытнее кушать. Когда донос – норма, то и змеиное жало лишь инструмент выживания.

И всё же быть равнодушным к очередному удару под дых сложно. Сколько раз мне ещё нужно быть ужаленным, чтобы наконец-то понять – это не они предают, это я обманываюсь. Оказывая помощь, не стоит ожидать взаимности - тем самым избежишь разочарований. И это ещё один важный урок, преподанный мне тюрьмой.

Бывало, я решался вылезти из своей скорлупы, словно неосторожная улитка, дружелюбно улыбаясь встречному ботинку. Но бездушная подошва – хрясь! По улитке хрясь! И вера в людей снова и снова разлеталась брызгами на долгие дни вперёд.

Вера слепа, а вера в людей еще и глупа. Даже родной и близкий человек, спустя десятилетия совместной жизни не может быть до конца познан и потому способен удивлять неожиданностями. Что же тогда говорить о случайных встречах? Нельзя, нельзя и ещё раз нельзя ожидать благодарности на проявление доброты и заботы.

Глупым, но добрым улиткам следует учиться любить не кого-то конкретно, а как солнце, греть своей добротой всех без разбора. Кто хочет - грейся, кто не желает - прячьтесь по норам. Солнце не требует ответных действий, не рассчитывает на взаимность и потому не привязывается к тем, кого согревает.

Спустя почти десять лет приключений в параллельном мире я понимаю, что из важнейшего, чему меня научила тюрьма —  умение легко расставаться, как с вещами, так и людьми. Это не разгильдяйство и не равнодушие, не цинизм и не поверхностность, не ветреность и, конечно же, не эгоизм. Это арестантская мудрость.

Любой шмон – это изъятие, возможно вообще всего. Жизнь приобретает особенную лёгкость в ту минуту, когда терять уже нечего. Ценным становится даже брусок вонючего мыла или горбушка от вчерашней пайки. «Как пришло, так и ушло» - поёт сердце после очередного налёта.

Так же и с людьми.

Тюрьмы и транзитные централы, автозаки и «Столыпины», карцера и лагерные бараки – десятки попутчиков знакомятся и прощаются, бывает, ежедневно. Сближаешься с теми, с кем делишься хлебом, за них цепляется сердце. Общая беда нередко сводит до крепкого товарищества, без внимания на возраст, образование и национальность. Но когда приходится с ними прощаться, то по сердцу всегда будто бы тянут колючую проволоку.

Частая смена камер, вагонов и направлений по воле слепой разнарядки или неведомой оперативной цели кидает одних бедолаг к другим. В лагерях десятки зеков ежедневно выходят на свободу, оставляя позади друзей и «семейников». И если срок заключения долгий, то от иного чувствительного сердца может остаться лишь мясной ошмёток.

Приходится постепенно учиться расставаться без эмоций. Оставлять в памяти добрые и веселые, горячие и боевые, отмеченные победой и совместно выстраданные моменты жизни, но на прощание лишь крепко жать руку.

Жизнь в мгновении позволяет общаться с интересным человеком без расчётов на выгоду. При таком подходе любое расставание – момент, и не более. Миг проскочит - сердце не дрогнет, останется лишь память и приобретенный опыт.

Непривязанность к вещам. Непривязанность к людям. Непривязанность к жизни. Иногда в медитации озаряет, что можно быть непривязанным даже к самому себе. И единственную привычку, которую стоит приобрести за решёткой и навсегда её сохранить — это привычку никогда ни к чему не привыкать.

10 - Упокоение

24.05.2017

Я чувствую покой внутри себя всё чаще и могу хранить его всё дольше. Не знаю, что этому способствует: правильные книги или утренние медитации, прожитые годы или отсиженные. Я почти ни о чём не переживаю, просто живу и улыбаюсь. Бывает, что и пару недель, и дольше я чувствую беспрерывное душевное успокоение.

Понимание тщетности беспокойства пришло ко мне лет пять назад. Однако чужое знание не скоро становится собственным опытом. Вполне естественно, что и к чужим советам о бессмысленности волнений я относился с крайним скепсисом. И правда, как же не волноваться о жене с ребенком, не беспокоиться о родителях, не переживать о развитом с таким трудом бизнесе? В начале своего тюремного срока я нынешнее внутреннее спокойствие принял бы за равнодушие.

Вывалившись из мира за его цивилизованные пределы, я поначалу решил, что без меня мир не справится, что теперь всё пойдет не так, как надо. Но прошли годы, и я вижу, что если что-то и рухнуло, так только мой собственный, когда-то отстроенный мирок. А все мои переживания оказались нервной дрожью непомерно раздутого Эго.

Если представить себя кочаном капусты, то последний год я только и делаю, что слой за слоем обдираю листья, пытаясь добраться до самой кочерыжки. Пробираясь внутрь через жухлые, с гнилью и плесенью слои предубеждений и комплексов, я отрываю их от себя и уже на свету под солнцем пристально их разглядываю, опознаю и, нередко с брезгливостью отшвыриваю прочь.

До сердцевины еще далеко, тем более что вырванные недостатки то и дело норовят вернуться. Этому способствует вынужденное общение со множеством зеков, гипнотически яркие клипы по Муз-ТВ, печаль фотоальбомов и, конечно же, ночные свидания с уже родным суккубом.

Рутина есть даже здесь. Она отвлекает от осознанности, обволакивает дымкой старых заблуждений и возвращает меня в прошлое, где я жил одним лишь умом. Появляется беспокойство, но теперь оно служит мне и маяком. Стоит только начать переживать из-за чего-либо, будь то мысль об исчезнувшей из моей жизни дочери или «выбитая» на шмоне вольная футболка, как я тут же ловлю себя на беспокойстве, вспоминаю прошедший путь тренировок «спокойного Я», наблюдаю своё волнение как бы стороны и… успокаиваюсь.

С каждым днём достижение покоя даётся мне всё легче. Те происшествия, что ещё вчера выбивали меня их хорошего настроения, сегодня уже совершенно не задевают. Что изменилось? Что я сделал для того, чтобы в этой, мягко говоря, непростой обстановке умудриться сократить своё беспокойство до минимума?

Я размышляю над тем, как перечислить усвоенное и понимаю, что в прошедшем времени эти действия упоминать нельзя. Процесс самокопания и контроль осознанности непрекращаем. Нет возможности расставить приоритеты и воссоздать очерёдность тех капустных листьев, от которых я так старательно избавляюсь. Потому я просто опишу то, что делаю ежедневно для поддержания обретённого покоя.

Начну с привязанности.

Обычное желание обладать кем-либо или чем-либо, сводит заключенных с ума. Одни кидаются в тюрьмах на стены, узнав об ушедшей от них жене, другие весь срок унижаются, «стреляя» сигареты, третьи идут на сделку с совестью, цепляясь за комфорт бывшей вольной жизни.

Приливы беспокойства случаются от косого взгляда, брошенного на только что купленную сгущёнку, от завистливого вздоха после примерки новой футболки - такого редкого здесь «запрета», и особенно часто от воспоминаний о возлюбленной, неизвестно где и с кем сейчас счастливой.

Если жизнь – это череда приобретений и потерь, то лагерная жизнь - это череда потерь и потерь. Реакция ещё неопытных арестантов на первый беспредельный «отжим» понятна и естественна: «Да как вы смеете?» Это если перевести с жаргона на очень вежливый язык. Рефлекс на уровне хватательного, и оттого кажется единственно верным.

Я не аскет и не мормон, чтобы подвергать сомнению необходимость иметь свой дом, землю, спутниковую антенну и право не делать то, что я делать не хочу. Но что я знаю точно, так это то, что отбывать срок в лагере и, при этом, не избавиться от большинства приобретенных на воле рефлексов - мучительно тяжко и, потому глупо. Долго сидевшие впитали эту мудрость: «в лагере из личного только очко, очки и тапочки».

Если уж дорога приведет кого-то в подобный колхоз, то почему бы и не использовать его в качестве полигона для тренировок непривязаности? Чем я здесь и занимаюсь.

В моменты беспокойства прежде всего необходима осознанность, то есть концентрация внимания на проживаемом моменте. Важно уловить эмоцию жадности, зависти или ревности в самом начале её зарождения.

Поначалу об осознанности вспоминаешь только после бурной реакции, но если не прекращать тренировку внимательности к собственным чувствам, то с каждым разом сознание будет выхватывать момент всё ближе и ближе ко времени зарождения неприятного чувства.

Наступает день, когда гнев, ревность или жадность можно засечь в самом начале их появления. Если сравнить эмоцию с буйством невоспитанной собаки в тесной комнате нашего разума, то раньше о наличии этого пса можно было судить только по разбитой посуде, то есть по последствиям. Человек понимает то, что он нервничает, только когда уже клинит сердце.

Через некоторое время появляется способность видеть саму собаку. То есть мы можем сказать: «Я в гневе» в самый его разгар. Зафиксировать чувство в сознании. И вот тут появляется искушение дать собаке пинка и выгнать её. Подавить гнев, явить на лице улыбку, выпустить пар из ушей и безмерно возгордиться умением оставаться внешне спокойным. Это ошибка.

Бороться с эмоцией - это война с самим собой. Рано или поздно кто-нибудь победит, но этот кто-то и проиграет. Любое подавление себя – насилие, и оно не избавляет от проблем, а загоняет их глубоко внутрь. В результате холод снаружи, но жар в сердце и от такого перепада температур здоровья не прибавляется, а внутреннее спокойствие покрывается трещинами. И потому тренировки осознанности должны продолжаться. Собаку нужно научиться видеть в тот момент, когда она только скребётся в двери нашего сознания.

Поймав эмоцию при её зарождении, не надо её глушить. За ней надо внимательно наблюдать, переживать её с глубокой на ней концентрации. Удивительно, при таком подходе с негативными эмоциями происходит метаморфоза. Вместо гнева я могу почувствовать радость, а вместо ревности - благодарность.

На практике это выглядит так. Когда я только замечаю в себе лёгкую судорогу жадности, только намек на неё – я тут же угощаю от души и с удовольствием наслаждаюсь этим. Жадности как ни бывало!

Если я замечаю чей-то вожделенный взгляд на своей вещи, то вспоминаю, как мог жить без неё и… оставляю вещь себе. Или без малейшей жалости отдаю вещь тому, кто в ней нуждается больше меня. Что бы ни было – реакция на чувство должна быть осознанной и контролируемой.

То же и с ревностью. Листая фотоальбом и распаляя воображение дурными фантазиями, я замечаю рождение нехорошего чувства и замедляю дыхание. В короткой медитации я делюсь своим здоровьем и счастьем не только с объектом ревности, но и с тем, кто сейчас может быть рядом с любимой. Я отдаю свою энергию предполагаемому сопернику. И приступ ревности зачастую исчезает, не успев родиться.

Но если я уже знаю, что неприятные эмоции возникают из-за чрезмерной привязанности, то стоит ли изначально так рьяно чем-то владеть и подвергать себя мукам собственничества? И я угощаю, дарю и делюсь, напоминая себе, что всё, чем я владею, у меня лишь временно. А потому и вовсе не моё.

Бывает, я забываюсь. Снова начинаю копить, ревновать и скупердяйничать. Окружающие меня попрошайки этому только способствуют. Но я же на испытательном полигоне! И потому мои тренировки беспрерывны. Благодаря им я вижу, что с каждым месяцем моя тяга к владению вещами всё слабее, а привязанностей всё меньше.

Сохранится ли моё умение на воле? Всё-таки тюрьма лучше иных монастырей способствует развитию независимости от вещей. Возможно там, «за шлюзами», материальное «внешнее» поглотит духовное «внутреннее». Но я постараюсь как можно дольше сохранить с таким трудом развитые здесь качества. И то, что я сейчас пишу, мне тоже должно помочь.

Ещё один капустный лист, мешающий мне счастливо жить - это чувство собственной значимости.

О да, я лучший! Я единственный в своей неповторимости. Я талантлив, умён, уважаем и… И это всё то, от чего я так старательно избавляюсь. В начале пути я совершил распространенную среди борцов с гордыней ошибку – я принялся за самобичевание.

Врожденное тщеславие я ковырял иголкой унижения, стараясь доказать себе, что я не лучший – лучшие в Газпроме, что я не единственный - нас тут зеков тысячи, а свой писательский талант, если он и был, я давно спустил по трубам лени и разгильдяйства.

Такие издевательства над самим собой продолжались до тех пор, пока я не понял, что они ни к чему, кроме как к хандре не приводят. И опущенные руки мне приходилось поднимать тройным усилием воли.

После разнообразнейших психологических трюков и экспериментов с сознанием я плюнул на все советы и смирился с собой. Я себя принял. Оказалось, что это лучшее из здесь возможного.

Я знаю свои недостатки, в том числе подцепленные в тюрьме. И я над ним работаю. У меня есть хорошие качества. И я их оценил и совершенствую. Но я перестал бороться с самим собой, в том числе и для того, чтобы не проиграть.

Перестать сравнивать. Перестать судить. Перестать считать себя центром. Перестать верить в свою исключительность.

Продолжать развиваться. Продолжать общаться. Продолжать чувствовать себя частью целого. Продолжать верить в значимость того, что происходит со мной прямо сейчас.

Я стараюсь ежедневно выполнять несложное упражнение. Оно помогает мне снизить

чувство собственного величия. Я ложусь на спину, закрываю глаза и расслабляюсь. Дышу ровно и глубоко. Я наблюдаю за своими мыслями. Они, как всегда, отрывисты и хаотичны. Если следить за ними как будто со стороны, то постепенно они исчезают. Я в безмыслии. Я представляю, что меня не существует.

Я слышу звуки, я чувствую пол, я ощущаю мир - он продолжает быть, но уже без меня. Я представляю, что меня нет даже в памяти людей. Мир есть, но в нём нет меня. Постепенно исчезает и мое «Я».

Ощущение необычное, поначалу даже немного страшное, будто я умер. Поддерживать его долго непросто, да и не нужно. В этой практике важна регулярность. Хотя бы минута, но каждый день. Со временем приходит осознание, что мир с лёгкостью может обойтись без каждого из нас. Так появляется чувство, что я часть мира, но не его центр.

Благодаря медитации, я осознал и то, что все мы - равные части Вселенной. С этим исчезло беспокойство о том, что кто-то в чём-то лучше меня, то есть исчезла зависть. Палец не может быть лучше или хуже уха. Это просто другая часть тела. Так я смог перестать сравнивать себя с другими людьми. Они не лучше и не хуже меня – они другие. Я читал и не раз слышал об этом, но понять и принять это знание сумел лишь сейчас.

Очередной капустный лист – это та часть Эго, что прячется в тревогах о завтрашнем дне. И сковырнуть его, что удивительно, мне тоже помогла тюрьма.

Жизнь в тесном общежитии среди кучи неуравновешенных людей, да ещё по тем правилам, что нередко противоречат и воспитанию, и здравому смыслу рождает уйму проблем из ниоткуда. Из чьей-то скуки, провокаций и интриг. Основная «движуха» в тюрьмах и лагерях – это постоянные решения вылезших из пустоты задач. И чем профессиональнее «решала», тем сильнее он ценится в преступном мире.

После нескольких лет общения с такими «решалами», надуманность большинства уголовных проблем стала мне настолько очевидна, что я поневоле и об обычных жизненных трудностях стал думать, как о чьей-то игре. Спустя ещё годы я начал догадываться о том, чья же это игра. 

Собственный ум - вот фабрика по производству почти всех наших проблем. Заподозрив свою голову в качестве источника большинства тревог, я решил начать учиться не беспокоиться о том, что ещё не наступило. Тем более, что подобные советы я слышал десятки раз еще на воле, но, как и любой чужой совет, воспринимал их не серьезнее рекламных слоганов.

В плане волнений и беспокойств жизнь в лагере двояка. С одной стороны, здесь весь день расписан наперёд, и зек только и делает, что всячески старается откосить от навязанного ему мероприятия. За исключением, конечно же, похода в столовую.

Такая надолго вперёд спланированная жизнь сама по себе предполагает возможность расслабиться и плыть по течению. У зека нет столь привычных вольному человеку забот - накормят, оденут и укажут как жить.

С другой стороны, в жизни самцов среди самцов неприятные происшествия случаются по нескольку раз на день. Кругом злые зеки - конфликты, столкновения, недоразумения. Планы администрации о судьбе конкретного осуждённого - это вообще неизвестная переменная, что может не только изменить привычный ход жизни, но и саму жизнь вывернуть наизнанку. Сегодня у тебя планы на длительное свидание с родственниками и тревога о скором условно- досрочном освобождении, а уже завтра ты едешь в ШИЗО до конца срока или по этапу на раскрутку по новому уголовному делу.

Вроде бы у человека тихая жизнь, но при этом он полон тревог, страхов и волнительных ожиданий перед неизвестностью завтрашнего дня.

И снова лагерь представляется мне полигоном для тренировок и психологических экспериментов.

Поначалу все попытки не думать о дне грядущем попахивали безалаберностью и недальновидностью. Привыкнув волноваться обо всём на свете ещё со времен школьных домашних заданий, каждый из нас старается избежать будущие неприятности с помощью планирования. Рациональная жизнь учит предугадывать и предотвращать, вкладывать свою энергию в решение тех задач, что мы, большей частью, сами перед собой и ставим. И наш ум, эдакий Демиург, с возрастом ухищряется создавать всё более и более запутанные и трудноразрешимые ситуации.

Преодолевая запреты, распутывая гордиевы узлы и избавляя нас от всевозможных апокалипсисов, ум только укрепляет веру в себя. Непременно раздутое Эго заставляет поверить в то, что завтрашний день можно расписать поминутно. Нот в тех случаях, когда что-то идёт не по плану, хитрый ум находит тысячу оправданий. Если же случаются совпадения, ум тут же записывает их в свой актив.

Однако, это иллюзия. Жизнь не шахматы, в ней этюдов в миллиарды раз больше. Попытка их предусмотреть есть великий самообман.

Нынче я стараюсь не вестись на «разводки» ума. Именно тюрьма с её ежедневными приключениями дала мне возможность понять, что решать проблемы необходимо действительно по мере их поступления. А годы наблюдений за окружающей фауной, позволили мне увидеть, что большинство проблем люди выдумывают сами. На воле я был настолько поглощён их решением, что о природе их появления и не задумывался.

Теперь же, прежде чем ввязаться в распутывание какой-либо ситуации, я сначала представляю её обыкновенной театральной постановкой и наблюдаю за ней будто зритель с галёрки. И чаще всего моя проблема перестает ею быть. Она становиться либо чьей-то, либо исчезает вовсе.

Если же учиться жить в мгновении, без фантазий о «завтра» и с благодарностью за всё, что приходит «сегодня», то случается невероятное: то, что ещё вчера было бы задачей, уже сегодня приходит ко мне сразу ответом. Калитки передо мною кем-то раскрыты, орехи заботливо расщёлканы, и жизнь дарит мне время на развитие и творчество, а не на борьбу с мыльными пузырями.

Я учусь наслаждаться непредсказуемостью жизни вместо того, чтобы пытаться разложить её на составляющие. А привычка к ощущению «здесь и сейчас» избавила меня от кучи псевдопроблем. И как-то неожиданно для себя я перестал беспокоиться о завтрашнем дне.

Так я обрёл покой.

11 - Нецензурщина

05.06.2017

Количество высказанных слов в жизни мужчин ограничено природой. И те, кто вовремя об этом догадался, ценят каждое своё слово. Болтуны могут жить долго, но будь они сдержаннее хотя бы в нецензурной брани, то жили бы ещё дольше.

Распространён тюремный миф, будто за решёткой не матерятся. В московских СИЗО я не раз слышал фантазии, дескать в таёжных лагерях сидят молчаливые бруталы. Побывав и там, и там, я развеял для себя оба этих заблуждения.

Когда-то в «чёрном» московском изоляторе, «смотрящий за хатой» разъяснял мне нормы тюремного бытия. И следить за своим языком, в том числе и по части матерных выражений, им было выделено тогда особенно.

Молодой, но уже опытный зек рассказывал мне об едином укладе тюремно-лагерной жизни, о кастах - «мастях» арестантов, о понятиях преступного мира, нарушение которых влекло за собой неотвратимое наказание, о нормах поведения арестантов и их общения друг с другом.

Так, например, послать блатного зека, а тем более «бродягу» или «жулика» на три буквы было сродни самоубийству. По тюремным понятиям оскорбленный арестант имел полное право на защиту своей чести. А цена её – «здравость», здоровье, а то и жизнь обидчика. Но если оскорбленный спускал ситуацию «на тормозах» или сводил её к шутке, то уже он рисковал потерять не только уважение к себе, но и право голоса в преступном мире.

Именно поэтому в советских тюрьмах и лагерях, где арестантские традиции чтились вплоть до середины 90-х, за речью строго следили и даже в пылу горячки зазря словами не бросались. Новоприбывшим арестантам «смотрящие» доходчиво объясняли, что к произнесенному невзначай матерку бывалые «акулы» могут так крепко прицепиться, что жертва своего языка будет вынуждена «шестерить» на них до конца своего срока заключения.

Шли годы, менялась страна, изменились и тюремные устои. Былые понятия размывались, в тюрьмы проникли наркотики, а в блатные души коммерция. В «чёрных» тюрьмах появились «красные хаты», где беспредельщики выбивали у бедолаг явки с повинной, а заодно и их недвижимое имущество.

Естественно, менялась и речь. За мат «предъявляли» уже не так рьяно, поясняя брань якобы недопониманием зеков. «Не плодить козлов» стало распространенным объяснением всех тех случаев, когда старому преступному миру приходилось закрывать глаза на проделки нового поколения ошалевших арестантов.

За «посылание к матери» блатные всё чаще принуждали не к возмездию, а к пополнению «общака». Оттуда шёл «грев на бродяг» запретным кайфом – он стоил денег, и деньги решали многое. А поддержка землячества с воли решала и то, что в «блаткомитет» всё чаще стали попадать несдержанные на язык бывшие продавцы с фруктовых рынков и им подобные.

Со временем это привело к тому, что в уже редких ныне «чёрных» лагерях матерятся даже «положенцы» на сходках. Мне запомнилось, как в костромской колонии блаткомитет боролся с нецензурной бранью мужиков. Собрав в секции барака заключенных, «положенец» лагеря доводил до народа истину: «…уважайте друг друга! Следите за своим языком, вы же порядочные арестанты! Зачем нам бить кому-то е*ало, если вы сами можете догнать, что материться в обществе порядочных неприемлемо. Не ведите себя, бля*ь, как последние пи*орасы!»

Это выступление Никиты «Череповецкого» я тогда записал дословно сразу же после сходки.

В сибирской колонии, где я очутился спустя пару лет, не было уже ни «положенцев» со смотрящими, ни блатных понятий с «предъявами». Зато вдоволь хватало беспричинно лившегося мата.

Всё начиналось с первым же прыжком из автозака на лагерную землю. Ты бежал неизвестно куда среди лая собак, крика оперов и мата активистов. Или крика активистов и мата оперов. Их брань была отборнейшей, изысканной и лютой. Она оскорбляла до глубины души, но если кто-то и решался возмутиться услышанным, то тут же и получал по тому самому «петушиному е*алу», на которое только что и оскорбился.