Психометраж

Антон Мухачёв

Психометраж

Что это?

В тюрьме - на этапе - в лагере с ума сходят все. Это неизбежно. Кто-то за пару месяцев, кто-то через пять лет, но "бак течёт" у всех. Изменение личности происходит неотвратимо и необратимо.

Притормозить деградацию и обратить на пользу годы жизни в Зомбиленде помогут йога и дневник.

Йога - тема отдельная, а вот дневник стоит начинать вести с первых же дней своего срока. Так всем и передайте. Карандаши в зубы, и вперёд.

"Выгонять" на волю свои наблюдения из тюрьмы можно через адвоката и даже письма, а то и через электронные. На этапе грифель карандаша и туалетная бумага в помощь - эти заметки потом будут стоить дорогОго, если чудом окажутся на воле.

Ну а лагерь - раздолье для дневниковых заметок. Чтобы не напрягаться на счёт агентуры и оперов, дневники нужно фотографировать и отправлять через "ночной инет" на волю - это если повезло и лагерь "под братвой". Что для политических, конечно, редкость.

Если же лагерь, скорее всего, Краснознамённый, то записи придётся шифровать иносказанием. Сказки, забавные рассказы, военные очерки. С вплетёнными в сюжет намёками на факты и фактуру. Придёт время, и отправленные через цензуру письма будут дешифрованы самим автором, и жизнь в параллельном мире будет восстановлена до мелочей.

Я писал уже через полгода заключения, и писал до самых последних дней, и не остановился после. Запечатлел даже первые ощущения после почти десятилетнего срока. Когда почувствовал, что всё - «крыша едет», то перестал писать рассказы и обратился внутрь. С ручкой и бумагой.

Мои записи читали сначала одни зеки тайно, потом другие «официально», потом опера тайно и цензура опять официально. И это сито прошли почти все письма, а потом и тетради с блокнотами. В карцере инспекторы требовали продолжения и приносили новые тетради и ручки. Опера крутили пальцем у виска и присылали психолога.

Как из желудка Системы писать о безумии заточённых друг с другом сотен людей, о почти легализованных пытках, об ежемесячных суицидах жертв и повышении в должностях палачей? Как писать и не попасться?

Не сойти с ума помогут записи, а не дать себя поймать - записи зашифрованные. Описывать надо не факты, а свои эмоции от них. Писать не о событиях, а о внутренней реакции на увиденное.

Если с пятого этажа на асфальт шлёпнулся зек, не желающий быть изнасилованным, то писать стоит о погибшем от сапога муравье. Его имя только не забыть, муравья этого,, бедолаги.

Если сосед хвастается, как он вспорол горло, чтоб над ним не издевались, а его в отместку зашивали тупой иглой без анастезии, то и писать стоит о пламенном цветке - бунтаре, что пытался выжить в болотной осоке.

Мои наблюдения последних трёх лет, когда я уже обеими руками сдерживал ехавшую крышу и одновременно увёртывался от провокаций оперских "торпед"... Мои ощущения от почти годовалой изоляции в одиночке и выход из подвала сразу на волю...

Название тем двум томам - «Психометраж».

1 - Дневник

Часть 1

05.12.2016

Краснознамённый

***

Сначала у меня появились чувства и только после из меня полезли слова. Ещё чуть позже слова стали пачкать тетради, переводя десятки общих тетрадей. Что-то даже стало складываться в стройные фразы и вызывать умиление, но потом... Всё исчезло.

Чистые листы принялись меня пугать, я стал избегать бумагу. По крайней мере не графоманю, успокаивал я себя.

Но что действительно меня беспокоило, так это появившееся ощущение внутренней пустоты. Нездоровой уже потому, что принесла с собой тревогу. Неиссякаемый оптимизм, что дарил мне довольство жизнью в её любых условиях — будь то карцер с крысами или карантин с «гадами» - всё чаще сменялся апатией.

Я не стал дожидаться крайней точки безразличия к самому себе и от рассказов об окружающем мирке переключился на путешествие в мир внутренний.

Наступила пора прислушаться и к себе.

***

Первые несколько лет заключения я очень хотел домой. Настолько «очень», что зудели кости, и я был готов грызть стены. Спустя каких-то семь лет отсидки слово «очень» растаяло грязным снегом, оставив лишь досаду. Я прислушиваюсь к себе и даже не понимаю, где он, мой дом.

Разодранные приговором души людей перестают остро болеть года через два-три. На смену приходит тупое давление тоски, и радовать перестаёт даже чудом попавшее в руки яблоко. Но постепенно привыкают и к тоске. Душа покрывается застывшей коркой и перестаёшь замечать, как её ежедневно топчут ногами в берцах. Под огрубевшим слоем не почуять живого, может и потому, что его больше нет.

Когда я не могу разглядеть на последней фотографии повзрослевшего ребёнка свою дочь — меня накрывает. Но проходит и это.

Прошлая жизнь становится будто выдуманной. Уродство пережитой трагедии смазывается в памяти до перманентного безразличия, смутен даже вчерашний день. Я стараюсь жить коротким моментом, думая лишь о завтра. Если заглянуть чуть дальше, грудь замирает от количества ещё оставшихся тут жить дней. Поэтому у меня всё лучше и лучше получается жить мгновением. То, о чём пишут гималайские гуру и кабинетные коучи, я познал в параллельном мире решёток и колючки.

Для путешествия в своё сознание я завёл новый дневник. Но в отличие от Лефортовских записок, я больше не смогу писать о фактах и событиях. Здесь откровенный и честный дневник будет сродни исповеди в оперотделе, и эта особенность местного траффика накладывает своеобразный отпечаток на все мои тексты.

В новом дневнике будут не события, а их переживание. Не факты, а мои реакции на них. Эмоциональный дневник, хронометраж моего психического состояния. Я буду чутко следить не за окружающей меня суетой, а за своей реакцией на интересные и значимые события. Мои надвигающиеся сорок лет, например. Или чарующее и пугающее освобождение. И самое загадочное — встреча с дочерью.

Будь я зеком с приговором в два-три года, свобода казалось бы мне не столь далёкой, и жизнь лагеря не проглотила бы меня. Но с моим почти десятилетним круизом я растворился в зоне. Без свиданий с близкими и без надежды на условно-досрочное я настолько привык к лагерю, что мысли о будущей свободе мне кажутся одной из множества фантазий.

И что будет с моей головой через полтора года , а именно столько мне осталось до конца срока, я и представить не могу. Но описать хочу. Как хочу запечатлеть и те чувства, что я буду испытывать незадолго «до» и сразу после освобождения.

На транзитных централах и в «Столыпине» бывалые «второходы» не раз делились пережитым опытом первого освобождения, рассказывали о самом восхитительном мгновении для любого зека. «Слаще оргазма», - говорили они. С учётом того, что в жизни обывателя десятилетние сроки отсидки куда как реже десятиминутных актов любви, в сладость переживаемого поверить мне было легко. А придёт время, мне легко будет это и проверить.

Наивно мне думать, что спустя семь с половиной лет тюремно-лагерных приключений с моей психикой «всё норм» и, как здесь говорят, не «засвистел бак».

Про необратимость процессов изменения психики зеков после нескольких лет отсидки лекции читают и психологи, и социологи, и психиатры. И потому я уже совсем не тот человек, каким меня помнят друзья, жена и родители. За такой большой срок люди меняются и на воле, а в столь специфических условиях изоляции от общества личность преобразуется до неузнаваемости. Возможно оттого так часты рецидивы — искорёженным людям проще снова сесть в тюрьму, чем вписаться в покинутое когда-то общество.

Пугать освободившись близких я не желаю. Как и не хочу превратиться в обычного зечару с его повадками, манерой общения, образом мышления. И, тем не менее, лагерь уже живёт во мне. Я ловлю себя на том, что я не только думаю, но уже и смеюсь как зек. С кривой ухмылкой и ехидством в душе. Даже сны, к которым у меня особое трепетное отношение, снятся мне теперь только тюремные, без намёка о свободе. И веду я себя в них как отпетый зечара.

А кем мне ещё стать за решёткой? Я настолько вжился в этот образ, что меня уже не беспокоило ни отсутствие зубов во рту, ни легендарно-тюремная каша из сечки. Бывалые зеки в робах смеялись над этапниками, одетыми в пока ещё вольную одежду: «Не были вы там, где сечку «сечечкой» зовут".

Я тут уж давно зову сечку «сечечкой», и казённая баланда мне в радость.

Очень давно.

2 - Сорокет

23.12.2016

Через неделю мне исполнится сорок лет.

Не раз слышал, что эту дату стараются не отмечать, для многих «сорокет» не в радость. По части веселья я не исключение, «пятый десяток» звучит для меня как-то жутко, но вкусняшки мы всё же пожуем. У большинства зеков, словно у малых детей, непреодолимая тяга к сладостям. «Печень стонет, есть что к чаю?» - клянчат зеки карамельки. Диабетики здесь не редкость. Они грустно смотрят на всеобщее веселье, машут рукой и грызут леденцы наравне со всеми.

От осознания скорого юбилея мне более странно, чем страшно. Я не могу ощутить себя на сорок лет, и дело тут совсем не в том, что «душой мы молоды всегда!» Во мне нет соответствия устоявшимся стереотипам о сорокалетних мужиках. Я до сих пор не обзавелся круглым животом, мешками под глазами и болью в груди, то есть семьей, карьерой и комплексом вредных привычек. Если рассматривать солидных дядек в выпусках новостей, перелистывать фотоальбом с карточками былых друзей или, хотя бы, сравнивать себя с одногодками в моем нынешнем окружении, то от сорокалетнего мужика у меня ни ума, ни серьезности - лишь год рождения на прикроватной табличке.

Я выкачусь из лагерных шлюзов словно растение без корней. Любые планы чистая фантазия, а тщательно проработанные картинки будущих встреч - дымка воображения перед сном. Куда понесет меня ветер, я не то что знать, но и предположить не в силах. Вариантов сотни, горизонт событий широчайший и, похоже, это и есть свобода.

Мне кажется, что в сознании я застрял где-то между глубоким старцем, осознавшим прелесть бесцельной жизни и зеленым юнцом, желающим взять от мира всё и прямо сейчас. Я хочу всё и не хочу ничего. У меня есть всё, что мне надо, но ничего нет из того, о чём я мечтаю. Мои мечты - это ненужное мне беспокойство.

Кто сказал, что у корабля, не имеющего цели, ветер не будет попутным? Этот «кто-то» ляпнул не подумав. Для истинного Корабля, познавшего свое предназначение, любой ветер в радость и по курсу. Смыслом жизни для просветленного Корабля будет не тихая гавань и не доставка грузов из порта в порт, а сама жизнь среди волн, течений и тайфунов. Жизнь среди новых маршрутов, где нет маяков и конечного пункта. Так жить хотел бы и я. Каждое мгновенье ловить счастье в самом течении жизни. Жизни без цели, планов и борьбы за её мнимые пряники. Возможно ли это? Мне кажется, что иногда у меня получается. Быть может именно поэтому я вот уже какой год не стремлюсь выйти из заключения пораньше. Зачем мне условно-досрочное? Научившись превращать жизнь в танец где угодно, можно счастливо улыбаться даже в карцере. Услышав от кого-нибудь подобное, я бы сморщился от слащавой пафосности. Но я ведь улыбался, знаю…

Но если так, то почему меня все же удручает цифра сорок?

Все прежние годы, насколько их помню, я всегда увеличивал свой возраст. В тридцать с половиной лет я считал, что мне уже тридцать один. И приближаясь к дням рождения, цифра лет меня уже не волновала - за год я успевал к ней привыкнуть. Но сейчас, всего за неделю до сорокета я всё ещё уговариваю себя, что мне лишь тридцать девять. Что за дурацкий страх?

Стоит призадуматься и я понимаю - это условность. Время придумали мы сами, дабы не сидеть в тюрьме дольше отведенного и не сильно опаздывать на свидания. Но тот же ум играет штамповкой доводов: «ты должен быть, ты должен соответствовать, ты должен добиваться…»

Этот диссонанс и дурачит. В голове то мысли о дорогих автомобилях, успешном бизнесе и обеспеченной семье, то «счастье в мгновеньях» с желанием писать-писать-писать. И вот именно сейчас, когда я пишу-пишу-пишу, то чувствую, верю и знаю, что через неделю будет обычный день, и что «сорок» - это лишь ярлык, и что я должен не соответствовать, а быть. И в этот день, как в предыдущий и последующий я буду одинаково хорошо вставать на «мостик», играть в шахматы и приветствовать солнце. Прямо сейчас я живу в удовольствие и доволен тем, что просто живу. Закончив  писать, я чувствую счастье и делюсь им с окружающими, временами, правда, стряхивая этих окружающих со своей  счастливой шеи.

Но стоит мне отвлечься на яркий клип или обложку журнала, как мне снова сорок лет, у меня ничего нет и на воле мне придется пахать, вцепившись в оглобли рутинной жизни.

Я совершил ошибку уже в том, что придал своему возрасту излишнюю значимость. Но как я мог избежать этого, если все зеки вокруг постоянно напоминают мне о юбилее, напрашиваясь за будущий стол с угощениями? Называют в шутку «стариком» и зовут меня не иначе, как по имени-отчеству.

С этим, кстати, беда. По имени-отчеству меня зовут даже некоторые сотрудники. Недавно курирующий меня оперативник устроил мне разнос, дескать я принуждаю зеков звать меня не просто по имени. Я заметил, что может это вежливость и банальное воспитание, что здесь плохого? Опер рассердился: «У спецконтингента есть только фамилия и имя, а по имени-отчеству здесь зовут только представителей администрации». В этот момент в кабинет зашёл заместитель начальника колонии по кадрам и воспитательной работе, майор между прочим, и, увидев меня, воскликнул: «Антон Юрьевич, ко мне потом зайдите...»

Оперативник был в шоке, я лишь пожал плечами и улыбнулся. Не иначе, я всё же старик.

3 - Сибирские зимы

27.12.2016

В Сибирь этап привёз меня зимой. Первая память — два десятка ледяных наручников на длинном шнуре, «гусеница» из  мужчин и женщин вперемежку, онемевшие руки и долгий конвой из «столыпина» в автозак. Мимо проплыл привокзальный киоск, и вид горячих чебуреков за стеклом немного меня согрел.

К сибирской выдержке нас приучали с карантина. Тонкие синтетические робы на утренней прогулке превращались в стекло. Счастливчики разгребали лопатами снег — к концу прогулки от них шёл пар, остальные бедолаги медленно плелись друг за другом в тесной заиндевевшей колонне. В стороне курил «актив» карантина. «Скоро согреетесь!» - успокаивали «гады», предвкушая грядущие экзекуции. И обещание они сдерживали.

Спустя две недели карантинных испытаний тёплое термобельё и шерстяные носки помогли мне перестать обращать внимание на холода, а чуть позже и сам мороз уже не казался мне чем-то особенным.

Здесь я встречаю уже четвёртый Новый Год, и от прошедших сибирских зим у меня всё же осталось лёгкое разочарование. Я даже начал подозревать, что сибиряки нарочно раздули миф о невыносимой стуже, дабы хоть как-то повлиять на бурные потоки незваных гостей из Москвы и Кавказа. Но судя по количеству южан даже в глухих таёжных поселках и тотально скупленных москвичами местных предприятий, о потеплении в Сибири знают все и давно.

Я люблю зиму. Не грязную московскую, не мокрую питерскую, не мягкую киевскую, а зиму норильскую, когда от ледяного ветра сбивается дыхание, стынут скулы и мёрзнут даже глаза.

Ностальгия по детству живет памятью о сорокаградусных, вполне привычных морозах. Частые «актировки» - те дни, когда можно было официально не идти в школу, - встречались радостными воплями из-под тёплого одеяла. Законных прогульщиков ждали санки и огромные, в несколько этажей снежные горки.

И в этом году я наконец-то встретил в лагере долгожданную холодную зиму. Первый снег выпал еще в сентябре и с тех пор ни разу не таял. Модно приодетые снежным пухом берёзки зябко дрожали, но расставаться с зеленой листвой не спешили. Шли недели. Тяжёлые тучи нескончаемо сыпали тоннами снега, и уставшие дворники перешли от мата к молитвам. Небо отвечало им рокотом грома. Чуть позже, ещё календарной осенью, градусники отметились тридцаточкой и надолго замёрзли возле этой отметки.

Где-то неподалеку, а по сибирским меркам пара тысяч км не расстояние - грузовики замерзали уже в -60С. Но о сургутском апокалипсисе мне оставалось только вздыхать. На утренних проверках мёрзли все без исключения, однако совсем не так, как замерзал когда-то в Норильлаге мой дед. Нынче ФСИН подгоняет зекам и тёплые зимние сапоги, и фуфайку с подкладкой и, пусть и тонкое, но термобельё. Опытные сидельцы затаскивают в лагерь толстые войлочные стельки, аккуратно утепляют фуфайки и выторговывают у завхоза каптёрки второй комплект нижнего белья — при должной сноровке сибирские холода становятся не страшны.

Лагерная зима намного чище городской. Здесь не выгуливают собак, не посыпают солью дороги, а упавшие мимо урны бычки долго не лежат - их подбирают не только ради чистоты и порядка, но и ради пары горьких затяжек.

Я обретаю непередаваемую вселенскую радость, когда забывая обо всём на свете и о лагере в первую очередь, пинаю ногами свежие, ещё воздушно пухлые сугробы! Трудяги с лопатами до них ещё не добрались, чтобы  превратить нежную перину в ровные, единственно здесь возможные прямоугольники утрамбованного снега, и я уже по пояс в сугробах несусь по футбольному полю.  В эти мгновенья я не просто счастлив, я свободен! Последующие объяснения в оперотделе меня совсем не беспокоят, ведь в это мгновение я живу только им, и будущего у меня не существует.

Испортить зимние красоты здесь может только многочисленное стадо верблюдов, то и дело норовящих смачно харкнуть пожирнее да подальше. Но если отвернуться от толпы, если смотреть сквозь частый снегопад туда, где нет заборов и «колючки», если дышать полной грудью, не боясь застудить лёгкие, если перестать думать хотя бы на миг, то именно в этот момент я чувствую, как мне нравится жизнь.

Тут кто-то позади меня громко сплёвывает и попадает мне на ноги. Счастье испарилось, начались разборки. Я снова зек.

4 - Вода, любовь и ненависть

01.01.2017

В нашем отрядном туалете, в так называемых «крокодилах» постоянно бежит вода, бьёт хорошим таким напором. Этих «крокодилов» восемь — и в каждом своя река. Так меньше воняет. В других отрядах такая же картина — вода ничья, вот и льётся.

В рукомойниках из плохо закрытых кранов течёт вода в раковины. Я подхожу и затягиваю их. Всегда так делаю. Нет, в этот момент я не думаю об африканских детях под струёй носорога и отчислять процент в Гринпис меня не тянет. Мне просто жалко воду.

Похожие чувства я испытываю, когда вижу, как люди вокруг меня растрачивают время. У каждого свой срок заключения: у кого год, у кого-то десять. И почти все уверены в том, что эти годы вырваны из их жизни. И молодые, и уже зрелые зеки проводят дни так, будто их перенесли в параллельный мир, а ту прежнюю жизнь они поставили на паузу. Пройдёт определённое судом время, и привычный вольный мир обнимет и примет их назад. А сейчас жизнь стекает в «крокодил» - она ничья, вот и льётся.

Люди в заключении существуют прошлым и будущим. Ура, скоро обед! Еще два дня – и баня, несколько дней - Новый Год! Через месяц свиданка, ох и нае*усь я!

Зеки не живут, они лишь мечтают жить. На мои попытки привлечь внимание к жизни “здесь и сейчас”, мне возражают: «Да разве это жизнь? Вот выйдем, там и заживем!». Они прячутся в воспоминания дотюремной жизни, но снова и снова возвращаются в день сегодняшний, что вызывает у них тоску, злость и, как следствие, непроходящую депрессию.

Я не помню какими мыслями живут люди на воле. Честное слово не помню! Вполне возможно, я уже давно воспринимаю свои фантазии за, якобы, воспоминания. Но я знаю тех, кто лучше всех ведает о счастье в мгновеньях. Это влюблённые. Миг счастья они с легкостью ловят в объятиях друг друга. И пусть они тоже склонны к сомнительным мечтам о вечном блаженстве, но кто ещё как не влюбленные могут так ловко смаковать настоящее и до бесконечности растягивать переживаемый момент.

Мне кажется, я помню эти чувства. И я пытаюсь перенести из памяти свой опыт о былых мгновениях любви. Я понимаю, что если я твёрдо решил остаться счастливым и за решёткой, то мне придется любить. Через брезгливость и тошноту, безадресно и безответно, сразу всех и по отдельности, но придётся. Вокруг так много страшных лиц, гнилых душ, мерзкого двуличья, что куда проще всё окружающее тихо ненавидеть. Однако именно на смеси страха и ненависти держится та система, что я ласково называю Зомбилендом.

С первых же минут пребывания новеньких в лагере им филигранно прививают страх к администрации и ненависть друг к другу. На этих чувствах стоит вся система взаимного слежения. На тебя донёс сосед? Ненавидь его и донеси в ответ. Бьёт актив? Бойся и ненавидь его, оперотделу нужны агенты и среди угнетаемых.

О какой «жизни в мгновении» с  ними можно рассуждать, если каждый их миг наполнен болью и отчаянием? Если проснувшись утром от холода и крика они мечтают только о том, чтобы день поскорее прошёл, и они снова забылись бы под тонким одеялом.

Больше всего на свете я не хочу стать частью этой системы! Как бы меня ни пытались годами в неё встроить, я вопреки всему буду любить окружающий меня мир.

Каждый вечер, вот уже на протяжении нескольких лет, я закрываю глаза и представляю: вдох — луч света входит ко мне через макушку, выдох — я накачиваю светом себя. Вдох — выдох, вдох — выдох, и когда я уже весь, как солнце, то начинаю вбирать в себя всю чернь и гадость окружающего меня пространства. Тех зеков, что рядом со мной и тех, кто в соседних бараках. Арестантов в неизвестных мне тюрьмах и каторжан в далёких лагерях. Их страх и боль сгорают в моём свете на вдохе, а мой выдох наполняет светом уже их самих. После обычных бедолаг настаёт очередь так ненавистного всеми «гадья». Как ни крути, они тоже страдают: кто от страха, кто от голода и все они - от недостатка любви. Моего света хватит на всех. Даже на администрацию, даже на того оперативника, что ещё сегодня обещал «опустить» меня, если я не перестану «отличаться от других».

Пяти минут мне хватает на то, чтобы наполнить светом всю Вселенную. Я открываю глаза, и мне кажется, что мир ненависти я стал любить чуть-чуть больше.

Тогда я иду к раковинам и потуже затягиваю краны.

5 - Не меня!

17.01.2017

Обилие прочитанных в детстве книг и насыщенный приключениями жизненный опыт переносили меня в воображении хоть на сто лет назад. Как-то в Лефортово мне попались дневники очевидцев революционного Петрограда. И я смог живо представить сцену: остановленный трамвай, выведенные на досмотр пассажиры, отсев судеб возбужденными матросами. Одних пинком к стенке, других - восвояси.