Между львом и лилией

– Именно, гнэдигес фройляйн, именно этого молодого и перспективного виргинского военачальника.

Джордж Вашингтон… Тот самый, за которого меня первоначально сватала тетя Ребекка. Гнусный, злобный, самонадеянный – но, надо отдать ему должное, небесталанный. И почему с ним так носится дядя Роберт? В любом случае, после первого скандала с Томми помолвка была, к моему несказанному удовольствию, расторгнута, но вот кого я видеть точно не хочу, так это Джорджи-Порджи – именно так назвал его тогда Томми.

А самого Томми я, увы, наверное, больше не увижу – не следовать же мне за армией этого Брэддока. Да еще неизвестно, этот Вильсон – мой Томми или кто-то другой. Ладно, переночую здесь еще ночь, а завтра с утра вернусь поближе к цивилизации…

19 июня 1755 года. Недалеко от Монокаси. Полдень. Том Вильсон. Или Робинсон?

– Монокаси, – сказал я, показывая на поселок, видневшийся с холмика. В середине, на единственной площади, находилась кирха с высоким шпилем. Напротив нее – ратуша, а по сторонам – особняки немцев побогаче. Посередине площади даже отсюда виден какой-то помост. А вокруг – сотни две маленьких домиков, далее фермы… Немецкая идиллия на границе того, что еще недавно было индейской территорией.

– А где нам здесь найти этого самого Меркеля и его людей? – спросил Хас, рассматривая немецкое поселение в бинокль.

– Им принадлежит северное предместье. Его ферма и особняк ближе всего к нам. А в соседних домах живут его приспешники.

– Понятно. А что там, интересно, за помост на площади? Похоже на эшафот. Это что, плаха?

– Да нет, если они кого-нибудь и захотят казнить, они его повесят. Видите, недалеко от него виселица.

Но веревки нет. Скорее всего, кого-нибудь будут пороть плетьми. Видел я такое зимой, нас заставили смотреть. Один из нас получил три удара за плохую работу. Потом у него спина загноилась, работать он больше не смог, и его выгнали.

– А где содержатся приговоренные?

– В подвалах ратуши.

– Ну, что делать, ты сам знаешь. Разведай заодно, что у них за заключенные и за что их решили покалечить.

Ушли мы из Аткваначуке утром шестнадцатого июня. За первый день и половину второго мы преодолели довольно мало – пришлось сделать изрядный крюк, чтобы не наткнуться на Брэддока либо его передовые дозоры. Порой приходилось продираться сквозь чащобу, ведя коней на поводу.

Часам к двум пополудни на второй день путешествия мы решили, что опасность миновала, и направились к «дороге Брэддока». Она представляла собой просеку в двенадцать футов шириной. Пни спиленных деревьев были, как правило, уже выкорчеваны либо срезаны на высоте примерно в полфута. С этого момента можно было ехать намного быстрее, но все равно приходилось смотреть под ноги коню. Да и верхом ездили наши русские друзья, если сказать честно, откровенно плохо. Потому и двигались мы медленно.

Вчера утром мы достигли места, где дорога расширилась до двадцати футов, и пней больше по дороге не попадалось. Эту часть дороги почему-то строили более аккуратно. Да и русские стали держаться в седле намного увереннее. И, если за первые два дня мы прошли всего-то миль двадцать, если считать по прямой, то вчера мы прошли более тридцати, а сегодня к одиннадцати мы уже устроили привал в трех милях от Монокаси. Наспех перекусив, я повел группу на холм, расположенный в полумиле от деревни.

Как и планировалось, в разведку отправились мы с Фрейзером, который был одет так же, как и я – скаутом. Легенда наша была простой – я шел к Меркелю якобы по поручению Квинси для того, чтобы доложить о смерти Скрэнтона, а заодно и об уничтожении «индейской деревни» на Джуниате. А Фрейзер – один из трапперов, которых мы встретили в лесах и взяли для пополнения нашего отряда.

Почему я не действовал от имени Скрэнтона? А потому, что не исключалось, что о гибели части отряда скаутов в Монокаси уже известно – все-таки прошла уже неделя.

Меркель сидел в кресле-качалке и дремал. Услышав топот наших копыт, он встрепенулся и нахмурился.

– Вильсон? А тебе что здесь надо?

– Я от Квинси. Скрэнтон, вы слышали…

– Убит. Да, слыхал. И что вы не сделали того, на что я вас подрядил, мне тоже рассказали.

Я стащил с плеча ружье. Фрейзер последовал моему примеру.

– Значит, Квинси был прав, и немцам доверять нельзя. Работу-то мы выполнили, а вы нас надуть хотите?

– Подожди, подожди, ты что, хочешь сказать, что индейской деревни больше нет?

– Обеих деревень. Одну мы уничтожили вскоре после выхода из Монокаси, другую три дня назад, после того как мы наткнулись на трапперов и взяли их в свой отряд, – и я показал на Фрейзера.

– То-то я и гляжу, что с тобой новенький.

– Так что платите, – и я протянул ему записку, якобы от Квинси. Написал ее Оделл, чтобы почерк был не мой и не Фрейзера. Ведь откуда Меркелю знать почерк Квинси? Если этот долдон, конечно, вообще писать умеет…

Меркель прочитал бумагу и усмехнулся:

– Ну, это еще проверить надо. Или у тебя есть доказательства?

Я достал два вампума[102] – вождя неизвестной деревни и Сарангараро – из седельной сумки. Первый мы нашли в сумке Скрэнтона, а второй я с огромным трудом сумел выпросить у старого главы племени. И, как оказалось, не зря – глаза Меркеля широко раскрылись, а лицо расплылось в улыбке.

– Да, это, несомненно, вампумы вождей сасквеханноков – только у них такой узор. Но откуда я знаю, кому именно они принадлежали? Может, это вампумы других вождей?

– Их и оставалось-то всего два. По одному вождю в каждой деревне.

– Может, это вампумы добыты вами в прошлые годы?

– Поезжайте и посмотрите сами, – усмехнулся я. – Но сначала, согласно уговору, заплатите по счету. За две индейские деревни.

– Сначала мы должны проверить…

Меркель пожевал губами, и я добавил:

– Слушайте, вы, скряга! Нас ждет Квинси и генерал Брэддок. Мы уходим дальше на запад. У нас нет времени ждать. Или, – я зло усмехнулся, а Фрейзер подъехал чуть поближе и тоже осклабился, – нам нанести вам визит всем отрядом?

На лице Меркеля отобразилась игра мысли. Чтобы не наводить его на ненужные идеи, я отчеканил:

– Нас с товарищем ждут ровно через три дня. Если мы не вернемся вовремя, то Квинси придет сюда со всеми нашими людьми. Ох, не завидую я вам, если это произойдет!

Хоть на физиономии немца и появился страх, но потеря денег, судя по всему, пугала его больше. Он сказал голосом, в котором еле угадывалась дрожь:

– Могу выплатить вам только деньги за первую деревню, не более того. Про нее мы уже знаем. Половину оговоренной суммы. Остальные деньги – после того, как мы убедимся в том, что второй деревни и в самом деле больше нет.

– Три четверти.

– Хорошо, две трети, – вздохнул старый жмот. – Приходите к вечеру, я приготовлю требуемую сумму.

– Не позже чем в три часа по часам на башне церкви, – ответил я. – Нам еще нужно вовремя отправиться в обратный путь. А ведь еще придется деньги пересчитывать. Зная вас, надо это сделать обязательно. А то ведь снова попробуете нас обмануть. Или вы хотите, чтобы мы опоздали к своим? – сказал я с угрожающими нотками в голосе.

– В четыре. Поймите, мне еще нужно будет поговорить со старейшинами. А еще и палача нужно будет встретить, он вот-вот должен подъехать.

– Палача? А кого вы собираетесь вздернуть?

– Да нет, вешать никого мы не будем. Просто какой-то новый переселенец не хочет возвращать уважаемому герру Клингбайлю долг. И потому он завтра получит сорок плетей. Хотите, оставайтесь, полюбуетесь. Зрелище будет славное. Впрочем, я договорюсь с палачом, чтобы он его не слишком сильно бил – он хороший кузнец и оружейник, и Клингбайль просил его не слишком калечить.

– Так зачем вам все это нужно?

– Он должен знать свое место. А то возомнил о себе невесть что.

Я хмуро посмотрел на него, и мы с Фрейзером сели на лошадей и отправились на площадь, в кабак, располагавшийся в здании под вывеской с шестиконечной звездой[103]. Когда я здесь вкалывал, денег на посещение подобных заведений у меня не было. Теперь же они были.

Внутри кабака было на удивление чисто и уютно. Столы из тсуги, стены, покрытые деревянными панелями, головы оленя, волка и лося, и говорливый хозяин. Еда у немца была довольно грубой, но сытной – жирная свинина, кукуруза и действительно хорошее темное пиво. Готлиб – так звали хозяина – хорошо говорил по-английски, хоть и с сильным немецким акцентом. Почему-то мы ему понравились. Может, потому что заплатили не скупясь, может, потому что старательно нахваливали его пиво, может еще почему. Во всяком случае, он старательно пересказал нам все новые городские сплетни, в том числе и про завтрашнюю экзекуцию.

– Бедный мальчик. Пришел-то он сюда уважаемым человеком. Но когда он услышал про то, что кто-то поубивал недалеко отсюда индейцев, он возмутился, и его арестовали, якобы за долги Клинбайлю. Это один из дружков проклятого Меркеля.

– Ведь этого парня уже судили!

– Да какой это был суд? Комедия одна. Судья-то на довольствии у Меркеля, да и Клингбайль ему заплатит какой-то процент.

– Жалко парня.

– И мне жалко, да что ж поделаешь? Я б давно уехал отсюда, но куда? К англичанам не хочу, а все немецкие поселения здесь под пятой той же шайки. Ладно, господа, хватит об этом – вдруг кто-нибудь услышит, тогда нам всем не поздоровится…

– Хорошо, – сказал я, хотя мне все услышанное совсем не понравилось. – А что еще нового в Монокаси?

– Да почти ничего. Разве что какая-то девушка здесь объявилась. Англичанка, да еще и богатая, – слыхал я, что чуть ли не родственница губернатора Виргинии, к тому же то ли графиня, то ли герцогиня. Ей-то здесь бояться нечего – если с такой что-то и случится, от Монокаси останутся рожки да ножки.

– Герцогиня? – спросил я, не веря своим ушам. Неужто?..

– А вот и она, – шепнул Готтлиб, указывая на дверь.

Я не успел даже обернуться, как меня заключили в объятия, и я услышал любимый голос:

– Томми! Томми Робинсон!! Мой Томми!!!

19 июня 1755 года. Медвежьи горы. Джонатан Оделл, почти что сасквеханнок

Три дня назад на рассвете началась переправа на другой берег Джуниаты, навстречу восходящему солнцу. Я еще спросил, зачем мы идем на восток, когда нам нужно вообще-то на запад. Русский по имени Макс, главный их медик, разъяснил мне, что нам необходимо держаться как можно дальше от Брэддока.

– Знаешь, Джонни – Мы уже перешли на имена[104], – с трудом нам удалось победить группу Вашингтона, состоявшую из пары сотен колонистов. Вот только у Брэддока осталось еще больше полутора тысяч человек, и почти все они – регулярные войска. Против них у нас мало шансов устоять. А Брэддок будет нас искать. Конечно, ты, если хочешь, можешь остаться – он же не знает, что ты перешел на нашу сторону.

– Ну уж нет, – сказал я. – Лучше я останусь с вами.

– Вот и хорошо. Мы перейдем через Джуниату и пойдем вдоль реки на север – точнее, не вдоль самой реки, а по параллельной тропе где-то в двух-трех километрах. Это примерно расстояние от мили до двух, – пояснил он, увидев мой непонимающий взгляд. – Река рано или поздно повернет на запад, и где-то там и будет находиться наша цель, Медвежьи горы. Там и дождемся наших.

– А почему мы идем именно туда?

– Ну, во-первых, они как бы по дороге – оттуда можно без больших затруднений дойти до форта Дюкень, куда, собственно, мы и едем. Как нам рассказал Кузьма, далее пойдут земли индейцев-тускарор, а они дружественны и сасквеханнокам, и ирокезам. Так что проблем быть не должно. Хотя сам знаешь, какие сейчас времена… Но ничего, прорвемся!

Мы вели с собой пойманных лошадей из отряда Вашингтона. Кроме того, все мы, включая и женщин, и детей постарше, получили по пенсильванской винтовке и по хорошему ножу. Другое оружие находилось в тюках – мы собирались его продать либо тускарорам, либо французам, вместе с лошадьми.

Полностью скрыть следы переправы вряд ли бы получилось, но хоть что-то сделать было надо. С другой стороны берег Джуниаты был достаточно крутым, и кое-где из него выходили каменные глыбы. Одна из них, в полумиле вниз по течению, вдавалась плоским языком прямо в реку, и именно туда мы и шли. Коней мы переправили вплавь, а оружие, порох и запасы – в каноэ, которые мы затем спрятали в лесу. Вряд ли они нам еще понадобятся, но если их найдут, то сразу догадаются, куда мы делись.

Один из русских тихо произнес на своём языке:

Переправа, переправа,Берег левый, берег правый,След кровавый в кромке льда.

Когда я с удивлением посмотрел на него, он сказал:

– Это из русской поэмы про войну. Как раз про переправу, только под вражеским огнем и зимой.

– Вы что, и зимой воюете?

– Приходится иногда, увы…

Мы устроили небольшой привал, и с Максом и Серой Цаплей осмотрели раненых. Должен сказать, что я много чему научился у обоих – Макс был замечательным врачом, но лекарств у него было не так уж и много. Зато Серая Цапля знала, какими травами можно лечить различные заболевания, а также дезинфицировать раны.

Меня удивило, что и он, и она были против кровопускания, которое является краеугольным камнем нашей медицины. Зато некоторые их методы были очень похожи друг на друга, несмотря на разницу в культуре и происхождении. Мы, кстати, договорились, что при возможности попытаемся создать руководство по лечению определенных недугов, а также ранений, с использованием местных трав. Тем более что я уже занимался этим делом и кое-что успел систематизировать.

А потом начался путь по лесу – то лиственному, где преобладали дубы и буки, то хвойному, где нас стегали ветки огромных тсуг. Мне не повезло – нога моей лошадки попала в нору какой-то зверюшки, и я свалился с нее, отделавшись, к счастью, лишь ушибами. А вот бедное животное сломало ногу. Недолго думая, ее зарезали, а мне дали запасную лошадь, с более злым норовом. Может, это было и лучше – приходилось постоянно глядеть в оба, и дальнейших потерь удалось избежать. Был, впрочем, и другой плюс – и на обед, и на ужин мы поели мяса. Никогда не думал я, что буду есть конину, но она оказалась не так уж и плоха.

Шли мы достаточно медленно, с дозорами спереди и сзади, но никого по дороге не встретили. Как сказал Кузьма, а Макс перевел, раньше нам повстречались бы и индейцы, и трапперы. Но бобров в этих местах всех выбили, да и индейцев в большинстве своем успели истребить. А сегодня утром мы добрались наконец до Медвежьих гор.

Они оказались местом, заросшим густым лесом и кишащим дичью. Мы встали лагерем на поляне, надежно укрытой от чужих глаз. Но пешие дозоры, состоящие, как правило, из одного русского и нескольких индейцев, все время тщательно осматривали окрестности. Первый дозор принес оленя, убитого индейцем из лука – ружьями не пользовались, чтобы не привлечь внимания к нашей стоянке.

А вот вторая группа вернулась намного быстрее, причем не в полном составе – русский и один индеец остались в лесу. Кузьма мне перевел на ломаный английский:

– Видеть другие индейцы. Три мили отсюда.

19 июня 1755 года. Медвежьи горы. Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар»

Как же все-таки тяжело бывает с этими индейцами! Сергей даже сплюнул от досады. Вроде адекватные люди, все понимают. Но так зациклены на своих традициях, что переубедить их практически невозможно.

В долину, расположенную среди Медвежьих гор, они вчера прибыли, когда было уже хорошо за полдень. Индейцы тут же принялись ставить лагерь, а Сергей с парнями начал осматривать долину на предмет ее возможной обороны. Горы здесь были гораздо зеленее, чем на Кавказе, и более пологие, скорее сопки, а не горы, разве что все поросло зеленью. Сама долина оказалась довольно ровной, покрытой невысокой густой травой с периодическими вкраплениями перелесков. А вот от подножия гор и до самых вершин шла густая зеленка, что категорически не нравилось Хазару.

На все просьбы, увещевания и требования выставить посты, индейцы недоуменно пожимали плечами и искренне пытались убедить Сергея, что в этой долине запрещены любые боестолкновения, и вообще это демилитаризованная зона в чистом виде. Рай, а не долина. Сергей, по собственному опыту знавший, что как раз в таком раю земном совсем недалеко и до рая небесного, если зевнешь благодетелей, которые придут тебе помочь туда перебраться, стоял на своем и практически силой вырвал из вождей распоряжение выставить часовых, а также послать разведгруппы по разным направлениям. Часовых-то индейцы выставили, но службу несли из рук вон плохо, не понимая, зачем вообще все это надо. А разведгруппы нашли дозор неких других индейцев, то ли сенека, то ли минго в пяти километрах оттуда – причем индейцы сии отошли, как только их обнаружили.

Сергей плюнул еще раз и расписал дежурство своей подгруппы, включая и себя, не доверяя индейским «зольдатенам». Про себя он ворчал, что если бы индеец-часовой так нес службу в «сорокпятке»[105], где Сергей начинал группником, то его бы били ногами по голове все, начиная от сержантов-комодов и дембелей и заканчивая комбатом. Но «здесь вам не тут», и «бить нельзя их, а вот не вникнут, разъяснять».

Но, поди разъясни, когда английский знают единицы, да и у него он не стопроцентный. Приходилось держать при себе Кузьму в качестве переводчика. Он, кстати, равно как и его сын, Андрей, отреагировал со всей серьезностью на слова Сергея. Более того, он предложил, что один из них будет все время бодрствовать вместе с часовыми до прихода основной части группы. Боевая ценность их, положа руку на сердце, была не столь велика, но оба отличались наблюдательностью. А в случае чего они смогли бы передать приказ сасквеханнокам.

Подгруппа расположилась в центре разбитого лагеря, чтобы Сергей имел возможность контролировать периметр и быстро выдвинуться в любом направлении. Сергей еще раз огляделся по сторонам и пошел к своему каримату. До его смены оставалось еще почти два часа, а одно из первых правил разведчика гласит: «нечего делать – спи»…

Ночь на 20 июня 1755 года. Монокаси. Лейтенант Антон Могучих, позывной «Малыш»

После того, как Хас с Леней и Рустамом сходили на рекогносцировку, группе довели замысел на бой. В принципе, он был прост, как лом в разрезе. Подгруппа боевого обеспечения в составе Урала, снайперской пары и Малыша располагалась на облюбованном взгорке, метрах в двухстах от деревни. Подгруппа управления, она же подгруппа резерва в составе Руссо, Кошмара и Ирокеза, располагалась на пригорке поменьше, уже в ста метрах от деревни. Хас планировал уничтожить часовых и тремя подгруппами войти в деревню. Две подгруппы должны были чистить ратушу, одна в это время – держать площадь и отстреливать наиболее смелых и ретивых. После ратуши и тюрьмы две подгруппы должны были взяться за особняки богатых бундесов.

План не блистал полководческим размахом, расчет был на наглость и неожиданность. Атаку решили начать в «час волка», то есть под утро. Антон облюбовал себе позицию в небольшой ложбинке и с удобством на ней устроился, подстелив каримат. Со своего места он мог спокойно простреливать центр поселка и его северное предместье, где и находились интересующие их дома. Метрах в десяти от него расположилась снайперская пара. Корректировать их должен был Урал, у которого для этих целей был ТОД[106].

Планировалось, что снайпера уберут часовых на башенках, после чего будут работать лишь на прикрытие основных сил группы. Антон уже начал было придремывать, когда в ухе раздалось: