Между львом и лилией

Именно «огненной водой» французы споили членов племени катоба, в котором я родился. А потом их торговцы резвились с нашими женщинами, которые пьяные были готовы отдаться за связку бус, пока их мужья были беспомощны, как новорожденные дети. Я был еще мал, но запомнил, как мою мать валяли на лежаших на земле шкурах французы-перекупщики. Потом у меня родилась сестра со светлой кожей и чертами лица, напоминавшими одного из этих французов. После этого, когда торговцы пришли к нам снова, мой отец убил обоих. Вскоре в селение явились французские солдаты и схватили вождя. Они подожгли нашу хижину и, когда мы выбежали из нее, спасаясь от огня, бледнолицые убили отца и мать, а меня с сестрой увели в свое поселение.

С тех пор я рассказывал, что французы сварили их заживо. Это, конечно, неправда, но чем лучше то, что они сделали на самом деле? Впрочем, с детьми они обращались неплохо. Сестру удочерила французская семья, а меня послали в школу к монахам-августинцам. Именно тогда я научился читать и писать на французском, а также считать и молиться их Богу. Но другие дети обзывали меня «singe»[96] и не любили меня. Один раз несколько мальчишек набросились на меня, но я сумел побить двоих, а другие разбежались. Надо отдать должное монахам – они наказали моих обидчиков, а мне лишь сказали, чтобы я больше не дрался. Мне и не приходилось потом это делать – на меня больше никто не нападал.

Жили мы взаперти. За другими детьми летом приезжали родители и забирали их, а я так и оставался в монастыре. Два раза я пробовал бежать, после чего меня перестали выпускать на улицу. И вот, в один прекрасный день, по дороге из церкви в помещение школы, я взобрался на стену и, пока монахи бегали и кричали, прыгнул в холодную воду реки Святого Лаврентия. Как я смог выплыть, не пойму до сих пор. Потом я долго шел, сам не зная куда, питаясь ягодами и птичьими яйцами. Изголодавшийся, я добрался до деревни индейцев сенека, которые, хоть поначалу я и не знал их языка, приняли меня в свое племя.

Деревня, где я жил, находилась на озере Эриэлхонан[97]. Конечно, мне там было нелегко – у меня не было прав, какими обладал любой житель деревни. Например, доля моей добычи на охоте была в два раза меньше, зато мне приходилось выполнять любую общую работу – строить частокол вокруг деревни или новый «длинный дом». Все могло измениться, если бы я женился на местной девушке. Но никто из родителей не хотел иметь «приблудного» жениха.

А потом, в один прекрасный день, в деревню пришли голландцы, у которых мы выменяли на шкурки не только топоры, но и несколько одеял. Вскоре почти все племя поумирало в страшных муках, а я почему-то не заболел. Таких, как я, оставалось всего полторы дюжины, и мы решили поискать другое племя. Мы ушли в горы, где встретили других индейцев, точно так же, как и мы, бежавших в горы от бледнолицых. Ранее многие из них были нашими врагами – там были и сасквеханноки, и ленапе, и другие – но мы смогли договориться между собой и порешить, что мы будем держаться вместе. Так и появилось племя минго, а меня выбрали военным вождем.

Год назад к нам пришел бледнолицый англичанин, представившийся по-французски Жоржем Вашингтоном. Он принес богатые дары. Кто-то ему рассказал, что я ненавижу французов, и он предложил мне поучаствовать в их походе. Да, мне удалось убить несколько французов у Грейт-Медоуз, включая французского командира Жюмонвилля. Но англичане обращались с нами ненамного лучше французов, и я увел своих людей из построенного ими форта Несессити, который потом уничтожили французы.

Квинси же приходил тогда вместе с этим Жоржем. Сегодня же он снова явился ко мне с посланием от английского генерала Брэддока. Оказалось, что некие сасквеханноки предательски убили Вашингтона и многих других, а потом ушли в горы. Не похоже это на сасквеханноков, подумал я, но вслух лишь спросил:

– И какую награду мы получим за их скальпы?

– Вам предстоит лишь обнаружить их и дать нам знать. Убивать их только при крайней необходимости. Пять долларов за каждого обнаруженного вами сасквеханнока. А если кого-то вам придется убить, то десять долларов за скальп.

По тому, как он плотоядно усмехнулся, я понял, что сам он получит намного больше. А раз так, не лучше ли поубивать их всех и получить вознаграждение за скальпы у английского генерала? Но этого я говорить не стал и лишь сказал Квинси:

– Задаток – десять долларов.

– Я же тебе принес подарков на двадцать, – обиженно пробормотал тот. Действительно, мне были подарены настоящая пенсильванская винтовка и хороший нож.

Но я снова повторил:

– Подарки – это подарки. А задаток – десять долларов.

Квинси махнул рукой, пошарил в кармане и достал оттуда несколько серебряных монет. Потом он рассказал мне, как мне с ним связаться в случае надобности. Он особо подчеркнул, что всю информацию я должен буду передать лично ему. Потом Квинси удалился вместе со своим молчаливым напарником. А я собрал своих разведчиков и рассказал, что им следовало сделать.

На следующий день ко мне пришел один из них, по имени Молна, и сказал:

– Вождь, я их нашел. Они шли вдоль Джуниаты, а теперь повернули в сторону Медвежьих гор. Думаю, что они будут там завтра.

– Хорошо. Там мы их и встретим.

– Вот только… Я заметил, что с ними были странно одетые бледнолицые.

– Это их заложники?

– Нет, они шли вместе с ними.

– Они англичане или французы?

– Я боялся подходить к ним близко. Только один раз я сумел услышать, как двое из них говорили между собой. Один – точно англичанин, другой тоже говорил по-английски, но со странным произношением. Там были еще трое, но кто они, я не сумел узнать.

Мне все это совсем не понравилось. Но кивком я дал Молне понять, что разговор наш закончен. Радовало лишь одно – если это не англичане, то, наверное, то ли французы, то ли голландцы. А у меня и к тем, и к другим имелся немалый счет. А вот англичанин, тот, наверное, заложник. Надо будет сказать своим воинам, чтобы они его не трогали.

Историческая справка

Плавильный котел в Аппалачах

К началу восемнадцатого века многие некогда многочисленные племена, населявшие английские колонии в Северной Америке, находились на грани полного уничтожения. Часть из них пыталась всеми способами удержаться на землях предков. Но практически всегда их либо истребляли, либо вытесняли на земли, которые европейским колонистам не были нужны. Другие бежали за Аппалачи, где обитали другие племена, без большого восторга смотревшие на пришельцев, а то и устраивавшие расправу над «понабежавшими». И, наконец, третьи решили закрепиться в Аппалачах, которые из-за весьма неблагоприятного климата были мало заселены.

Большинство из таких беженцев принадлежали к ирокезским племенам сенека и каюга. Но были среди них и сасквеханноки, и ленапе, также известные как делаверы, а также шауни и катоба. Трудно сказать, почему одни племена не истребили других, но факт остается фактом – за сравнительно небольшое время из беженцев – выходцев из разных культур, говоривших на языках, часто даже не родственных – появился новый народ, который другие индейцы и белые называли «минго».

Название это происходит от алгонкинского слова «мингве», что означало «коварный», и применялось в отношении всех ирокезоязычных племен, от гуронов, также известных как виандоты, до сасквеханноков и ирокезов. Ирокезоязычными были и минго – у них сложился некий «пиджин» на основе языка сенека, но с упрощенной грамматикой и несколько другим произношением.

Минго занимались примерно тем же, что и их «старшие братья» – ирокезы, – собирали дань с тех, кто вел торговлю через Аппалачи, продавал шкурки белым. Они заставляли местные племена либо присоединяться к минго, либо платить им дань. Первоначально они считались союзниками французов, но затем их вождем стал Таначарисон.

Таначарисон родился в деревне катоба недалеко от современного города Буффало. Известно, что он рано потерял родителей и провел какое-то время среди французов. Сам же он утверждал, что французы сварили его родителей заживо и съели, что, конечно, маловероятно. Тем не менее французов он всю жизнь люто ненавидел.

Во время первой экспедиции Джорджа Вашингтона в Форт Дюкень в 1753 году, Таначарисон стал его негласным союзником. Именно он участвовал в захвате и казни французского посольства у Грейт-Медоуз, и лично убил главу посольства Жюмонвилля. Место, где Вашингтон построил свой форт – Форт Несессити – было выбрано по совету Таначарисона. Но люди Вашингтона обращались с минго, как с рабами, и Таначарисон разочаровался в англичанах и ушел от них вместе со своими воинами, после чего фортуна отвернулась от Вашингтона, и он попал в плен к французам.

Таначарисон также отказался от участия в экспедиции Брэддока, хоть он и прислал английскому генералу восемь своих скаутов. В том же году Таначарисон умер от воспаления легких, и вскоре после этого вождем минго стал молодой Сойечтова, также известный как Логан. В отличие от своего предшественника, он вел весьма миролюбивую политику, и при нем минго превратились в весьма успешных земледельцев, напрочь забыв свое бандитское прошлое.

Но в 1830 году Конгресс США принял Закон о переселении индейцев. У минго забрали их фермы, а их самих выселили в далекий Канзас, где они смешались с выселенными туда же индейцами каюга и сенека. А в 1869 году всех их выселили и оттуда, в Индейскую территорию – ныне это штат Оклахома. В 1950-х годах потомки трех племен стали называться Оклахомским племенем Сенека-Каюга, а от самобытности минго ничего не осталось – даже названия.

19 июня 1755 года. Монокаси. Клаус Ойген Кинцер, оружейник

– Клаус Ойген Кинцер, за клевету и преступное неповиновение почтенному герру Клингбайлю, старшему твоей группы, ты приговариваешься к наказанию в двадцать плетей, а также к выплате тридцати фунтов стерлингов герру Клингбайлю. Кроме того, ты должен оплатить твой переезд в Новый Свет и прочие издержки, которые герр Клингбайль оценил в двадцать фунтов стерлингов, и которые ты ему стал должен, нарушив подписанный тобою контракт.

Я горько усмехнулся про себя. Ни клеветы, ни преступного неповиновения (откуда оно могло взяться, если я у него не в кабале?) не было, а за переход через океан, как я успел узнать, брали в пересчете пять, максимум шесть фунтов. Дорога из Филадельфии в Монокаси, даже с учетом питания, тоже никак не могла стоить более четырех-пяти шиллингов. Судья же продолжал бубнить:

– Кроме того, тебе надлежит возместить судебные издержки в один фунт стерлингов. Далее, затраты на твое содержание в тюрьме селения Монокаси, в которой ты будешь пребывать до переселения группы герра Клингбайля на новые земли, будут оплачены тобой из расчета семь пенсов в сутки, равно как и стоимость труда палача – в три пенса за каждый удар плетью. Итого – три шиллинга. Все твои денежные средства, кузнечные инструменты, ружье, нож и одежда, кроме той, в которую ты облачен, были нами оценены в одиннадцать фунтов, три шиллинга и десять пенсов. Этого будет достаточно, чтобы оплатить судебные издержки и стоимость твоего наказания, но недостаточно для компенсации герру Клингбайлю.

– Но, ваша честь! – воскликнул я. – Вы обещали выслушать и меня…

Высокий пристав дал мне по уху, да так сильно, что я упал, а судья продолжил:

– За неуважение к суду количество плетей удваивается, равно как и плата за таковые – теперь с тебя удержат шесть шиллингов за сорок плетей. Далее. Чтобы выплатить задолженность герру Клингбайлю, ты приговариваешься к кабале у истца. Он согласен платить тебе по одиннадцать пенсов в сутки, но только после того, как вы покинете Монокаси. Твой заработок, за вычетом стоимости крова и пропитания – четыре пенса в сутки, пойдет на оплату вышеуказанной компенсации, и кабала твоя продлится до тех пор, пока вся сумма не будет выплачена, причем герр Клингбайль будет иметь право штрафовать тебя за лень, богохульство, либо недобросовестность, по своему усмотрению. Заседание закрыто, – и он ударил деревянным молотком по столу.

Пристав проверил, хорошо ли связаны мои руки, и повел меня туда, где я уже успел провести неделю – в подвал ратуши. Именно там находилась местная тюрьма – центральная сторожка, из которой три двери вели в камеры; про другие не знаю, а моя имела земляной пол с брошенной в углу охапкой гнилой соломы, а также старую бочку в другом углу, которой я пользовался для отправления естественных надобностей. Других арестантов в камере не было, зато были клопы и блохи, поедом евшие меня с утра до вечера. Кормили здесь дважды в день, утром и вечером. Обычно давали кусок заплесневелого хлеба и небольшой кувшин воды, так что есть хотелось постоянно. В двери было небольшое отверстие, через которое проникал свет из сторожки. Раз в три дня мне разрешали вынести бочку из камеры и вылить ее в специальную яму за ратушей – естественно, происходило это под конвоем двух вооруженных стражей.

Впрочем, убежать я, может быть, и смог бы, но вот только куда? Сосед по камере в первые три дня моего пребывания в этом «благословенном месте» рассказал, что он переехал из Бремена в американские колонии, согласившись на добровольную семилетнюю кабалу. А когда он попытался бежать, его схватили местные плантаторы-англичане и привезли обратно в Монокаси; после чего его приговорили к пятидесяти ударам плетьми, а кабальный долг вырос на сумму вознаграждения за его поимку, его содержание в тюрьме, и оплату «труда» палача. После экзекуции его привели всего в крови и бросили на пол камеры. Я разделил с ним хлеб и воду – ему ни того, ни другого не дали, – но ночью он отдал Богу душу. Труп заставили вынести меня. Я выкопал ему могилу за церковной оградой и вернулся на место, причем друг Клингбайля Меркель, пришедший удостовериться в смерти несчастного, ворчал вполголоса, что этот Майер остался ему должен немалую сумму, и кто ему ее теперь возместит?

После вынесения приговора я зарылся в вонючую труху и впервые с детства беззвучно заплакал – эх, почему я не подождал и не уехал тогда в Россию?

Родился я в городе Фрибурге, что в Брисгау[98], в семье католиков, бежавших после Реформации из ставшего протестантским Штутгарта, где мои предки были, по словам отца, большими людьми. Семья сперва жила в Вайле, католическом городке недалеко от Кальва, а дед переехал во Фрибург, где и занялся торговлей. Его дело продолжали мой отец и мой старший брат, а четырех других сыновей родители, как обычно, отдали в обучение. Я попал к Манфреду Фаренбаху, оружейнику в соседнем Зельбахе.

Поселили меня вместе с другими учениками в неотапливаемом хлеву, а готовить приходилось для себя самих из подпорченной крупы и, если повезет, подгнивших овощей. Изредка, по праздникам, добавлялось немного требухи. Из всего этого мы варили похлебку, похожую на помои. Впрочем, и ее получалось мало, и нам все время хотелось есть.

В круг обязанностей самых младших из нас входила забота о животных и выпас по очереди коров, по два-три дня в неделю. Ученики постарше освобождались от этих работ, они занимались изготовлением подков, молотков, кос и других кузнечных изделий, которые шли на продажу во Фрибург, Вальдкирх и в другие города и деревни. В оставшееся от работы время герр Фаренбах обучал нас премудростям кузнечного дела, причем метод его был весьма прост – он показывал, как надо было делать тот или иной предмет, и если у тебя не получалось повторить, то побои были обеспечены. Часто доставалось и без повода. Уйти было можно, но куда? Дома меня никто уже не ждал, а новое место найти было трудно.

Я достаточно быстро схватывал его науку, так что меня били не так часто. Но стоило мне как-то раз сделать предложение по усовершенствованию метода изготовления стволов, как по приказу герра Фаренбаха его сыновья вывели меня на мороз, сорвали с меня всю одежду, и начали избивать ногами и кулаками, после чего привязали к колодезному журавлю и оставили на холоде.

И тут я услышал голос:

– За что тебя так?

Я увидел Фридолина Фаренбаха, старшего брата Манфреда, который считался лучшим оружейником в округе – его мушкеты славились по всей долине Рейна. Но к нему было практически невозможно устроиться учеником. Сдерживая изо всех сил всхлипы, я рассказал ему, за что меня наказали. Фридолин неожиданно улыбнулся мне и пошел к Манфреду, и через несколько минут Манфред отвязал меня и сообщил, что отдает меня брату – «пусть теперь он занимается твоим воспитанием, неблагодарная свинья».

У моего нового мастера было всего три ученика, и жили мы в одной из комнат его дома, в которой хоть и не было камина, но было довольно-таки тепло. Если у Манфреда нам давали крупу вперемешку с мышиным пометом, и порой требуху, из которых мы варили похлебку, то у Фридолина готовила его дочь, толстенькая девочка с заячьей губой по имени Хильтруд. Еда была вкусная. По воскресеньям и праздникам, кроме, конечно, поста, мы ели даже мясо.

Обучение у моего нового учителя было совсем другим, нежели у его брата. Мы занимались только огнестрельным оружием – ружьями и пистолями. Мечтой мастера Фридолина было создать быстрозаряжаемое оружие высокой точности и дальности выстрела. Во многом он добился весьма впечатляющих результатов; так, например, его стволы были легче и прочнее любых других, и изнашивались намного медленнее, причем все стволы одной партии были практически одного диаметра, что позволяло изготавливать универсальные пулелейки. Кроме того, он экспериментировал с различными добавками в сталь, а также пытался создать новые виды пороха, и кое-какие результаты у него уже были.

В отличие от Манфреда, Фридолин приветствовал любые наши идеи, даже самые, на первый взгляд, нелепые. Два моих предложения, над которыми сначала смеялись мои соученики, были, к моему удивлению, даже приняты. Впрочем, оба моих коллеги закончили обучение достаточно скоро – все-таки они были старше меня на несколько лет – и я остался единственным учеником у мастера. Новых Фридолин брать не стал – мол, «стар я уже», как сказал мне он, хотя было ему, наверное, всего лет пятьдесят. Зато меня теперь приглашали к хозяйскому столу, и ели мы втроем – фрау Фаренбах умерла при родах Хильтруд, и мой хозяин с тех пор так больше и не женился.

Через три года после моего перехода к нему мастер вдруг объявил мне, что я всему уже научился, и он производит меня в подмастерья – на полтора года раньше, чем это полагалось согласно условиям контракта. Теперь мне предстояли четыре года странствий, после чего я должен был вернуться в Зельбах, сдать экзамен на звание мастера-оружейника, и, по задумке моего хозяина, женившись на Хильтруд, стать его компаньоном. А в перспективе – унаследовать его мастерскую.

Подмастерья, как правило, работали по два-три месяца на одном месте, после чего перебирались на новое. Таким образом, мы могли ознакомиться с техникой работы других мастеров, по которым нас распределяла местная гильдия. Каждый раз, за месяц до переезда, я отправлял письмо Фридолину, и в гильдии в следующем пункте моего маршрута меня уже ждало письмо от мастера.

Но в один прекрасный день, когда я прибыл в Падерборн, мне выдали письмо не от Фридолина, а от его брата Манфреда, в котором тот писал, что Фридолин умер от ожогов – не иначе как эксперимент с новым видом пороха оказался неудачным, с грустью подумал я. Далее, Манфред сообщал мне, что я более не являюсь кандидатом в мастера. А в конце была приписка, что моя помолвка с Хильтруд расторгнута.

Последнее меня не слишком огорчило – все-таки красотой моя несостоявшаяся невеста никак не блистала. А вот найти другого мастера, который ввел бы меня в местную гильдию, было весьма сложно, ведь это было, как правило, обязанностью того мастера, у которого ты обучался. Те же, у кого я работал во время странствий, и слышать об этом не хотели, опасаясь нового конкурента.

Но однажды, когда я был в Бремене, герр Аренд, у которого я работал, рассказал мне, что его младший сын, только что сдавший экзамен на мастера, решил отправиться в Россию. И если я поеду с ним, то смогу стать мастером в этой таинственной стране – его сын поспособствует этому, если я отработаю у него год.

Я решил отметить это предложение и пошел в местный кабак, где ко мне подсел благообразный человек лет сорока, назвавшийся Йоахимом Клингбайлем из Дюссельдорфа. Узнав, что я оружейник, и что собираюсь ехать в Россию, он сказал:

– В России холодно, народ там грязный, мерзкий и лживый. Зачем вам туда?

– А что же делать?

– Мы едем в Америку, в английские колонии – там много немцев, и там вам даже не понадобится сдавать экзамен на мастера. Через неделю я отплываю туда с группой переселенцев, и мне совсем не помешает кузнец. Мы собираемся основать новое поселение, и, если вы согласитесь ехать с нами и прожить у нас семь лет, то я полностью оплачу вам дорогу, а в Новом Свете я буду покупать ваши изделия по рыночной цене, причем доход в пять фунтов в месяц вам будет гарантирован.

– Да, но я уже пообещал…

– Кроме того, мы построим и полностью оборудуем ваш дом и вашу кузницу.

– Но я еще и оружейник…

– Тогда гарантированная сумма составит десять фунтов в месяц, и вас будут бесплатно снабжать продовольствием и всем необходимым.

Подумав немного, я согласился, тем более что и сам Клингбайль, и его люди были католиками, как и я. Через два месяца мы прибыли в Балтимор и отправились далее в крохотный поселок под названием Монокаси, где Клингбайль встретился с человеком по фамилии Меркель, к которому у него было письмо. Вернулся он вполне довольный – мол, скоро будут у нас с вами земли по реке Сасквеханне, вот только их надо очистить от индейцев. Когда я сказал, что индейцы – такие же люди, как и мы, Клингбайль ответил, что нет, они – хуже диких зверей, и живут на нашей земле.

И тут я совершил большую ошибку. Я сказал, что раз там живут другие люди, то это не наша земля, а их, и что любой, кто договаривается об убийстве невинных людей, сам убийца. И что я не пойду с ними на землю, обагренную кровью несчастных.

Клингбайль выслушал меня спокойно, а вечером в мою комнату на постоялом дворе ворвались двое и заявили, что я арестован. Я пытался поговорить с ними, но меня избили и бросили в ту самую камеру, в которой я и пребываю сейчас. А сегодня, по прошествии нескольких дней, меня отвели в помещение двумя этажами выше, в зал собраний, в котором и прошло судебное заседание.

Ну что ж, не знаю, переживу ли я экзекуцию – хотя, конечно, вряд ли меня будут бить так, как несчастного Майера, все-таки Клингбайль имеет на меня виды. Но после этого мне надо будет бежать подальше при первой же возможности. Вот только не на восток к англичанам – те попросту выдадут меня моему мучителю – а на запад, за Аппалачи; я слышал, что там находятся французские земли. Тем более что они такие же католики, как и я. Конечно, это ничего не гарантирует, ведь Клингбайль тоже католик, и сволочь первостатейная – но попробовать все же нужно, тем более что лягушатникам хорошие оружейники, наверное, пригодятся.

Историческая справка

Денежная система в американских колониях

У каждой из тринадцати колоний была своя история, свои особенности, своя организация. Тем не менее все они принадлежали английской короне, и во всех большинство населения было английского происхождения; разве что в Нью-Йорке и Нью-Джерси проживало достаточно много голландцев, потомков первоначальных колонистов, а в Пенсильвании и приграничных районах Мэриленда, Виргинии и Нью-Йорка немалая часть населения состояла из немецких эмигрантов и их потомков. Но даже в этих колониях местная система управления была создана по образу и подобию британской.

Поэтому неудивительно, что денежная система колоний соответствовала английской – официальной валютой во всех колониях были фунты, шиллинги и пенсы, причем один фунт был равен двадцати шиллингам, а один шиллинг – двенадцати пенсам. Но настоящие английские фунты встречались редко, и каждая колония чеканила собственную монету и выпускала собственные бумажные деньги (хотя иногда – как в Массачусетсе в 1750 году – ассигнации неожиданно прекращали хождение). Деньги эти имели различную ценность, и при путешествии из одной колонии в другую их приходилось менять на местную валюту; то же, увы, касалось и торговли. Поэтому фактическим денежным стандартом колоний были испанские монеты в восемь реалов, известные также (с легкой руки голландцев) как доллары.

Само название «доллар» происходит от голландского «даальдер», которое в свою очередь восходит к серебряным монетам из богемского городка Йоахимсталь, известного сегодня как Яхимов. Городок был известен своими серебряными копями, и тамошние монеты, известные как йоахимсталеры или сокращенно талеры, чеканились там с 1528 года, и скоро стали де-факто стандартом в Европе. Они стали известны даже в России, где ходили под названием «ефимки». На реверсе монет был отчеканен лев, герб Богемии – и именно поэтому монеты в Болгарии, Румынии («леу») и Албании («лек») до сих пор носят это название.

Голландские даальдеры и равные им по весу испанские монеты в восемь реалов использовались в торговле не только с Европой, но и между колониями, и быстро стали основной валютой Нового Света и принимались по номиналу во всех североамериканских колониях. Называли их «испанскими долларами», и новая валюта Соединенных Штатов получила не только их название, но и содержание серебра; испанские монеты в восемь реалов имели хождение в США вплоть до 1865 года. Состояла монета из восьми «долек» (bits), и ее при надобности можно было попросту разломать на восемь частей.

А вот стоимость местных валют резко отличалась друг от друга: один испанский доллар соответствовал четырем английским шиллингам и шести пенсам, шести массачусетским, коннектикутским или виргинским шиллингам, семи пенсильванским шиллингам и шести пенсам, восьми нью-йоркским (соотвественно, каждая «долька» равнялась нью-йоркскому шиллингу), и одному фунту, двенадцати шиллингам и шести пенсам в Южной Каролине!

Конечно, трудно сравнивать современные цены с восемнадцатым веком. Например, учитель в Виргинии получал шестьдесят виргинских фунтов, или двести испанских долларов, в год. Но, кроме того, ему предоставлялись жилье и полный пансион, и он имел право обучать дополнительных учеников, за отдельную плату.

А что насчет цен? За фунт (454 грамма) масла пришлось бы заплатить 4 виргинских пенса, за ярд (около 91 сантиметра) материи – один шиллинг и три пенса, за седло – два фунта. Пара пистолетов стоила 3 фунта, 15 шиллингов, и три пенса. Охотничья двустволка стоила около трех фунтов, мушкет – пять фунтов, тогда как пенсильванское нарезное ружье – 15 фунтов или больше. Комнату можно было снять за $20—$24 в год, питание за хозяйским столом обошлось бы в $2,60— $2,80 в месяц.

Интересно, что в колониях цены на импортные товары были выше, чем в метрополии, но качество товара также было, как правило, выше. Причина была простая – перевозки были недешевыми, часто дороже, чем стоимость самого товара, и разница в цене между дорогими и дешевыми товарами была бы минимальной.

19 июня 1755 года. Монокаси. Дженнифер Кер, дочь герцога Роксбургского

Где-то с месяц назад ко мне пришла моя двоюродная тетя, Ребекка Динвидди и заявила:

– Дженни, мое терпение лопнуло. Ты здесь уже почти пять лет, твое имя стало притчей во языцех, и на тебе если кто и женится, то какой-нибудь немец. Так что собирайся, в конце июня придет «Катриона» из Эдинбурга, на ней ты и вернешься к отцу. Пусть у него о тебе голова болит.

Я молча поклонилась тете Ребекке, а про себя подумала, что, конечно, радует, что не придется провести остаток дней своих в этой глуши.

Впрочем, скандал, из-за которого родители сплавили меня к двоюродной маминой сестре, вряд ли позабыт. Это в Виргинии про меня теперь ходят слухи один другого пикантнее. На самом деле я, уж простите, virgo intacta[99], и до встречи с Томми я ни разу не позволяла себе никаких вольностей с противоположным полом. Но, увидев его, такого милого и где-то нескладного, что-то во мне замкнулось, и, если бы не приход одного из университетских профессоров, то кто знает, может, я и согрешила бы с ним. А во вторую нашу встречу я все-таки смогла удержаться. Но, увы, мои портреты в полный рост, один из которых изображал меня в костюме Венеры, были найдены тетей Ребеккой в моем альбоме (после первого скандала у нее появилась привычка рыться в моих вещах) и торжественно сожжены в большом камине во дворце губернатора. И, как водится, то ли мои кузины, то ли слуги все разболтали – а может, и те, и другие; вот только после этого моей руки не добивался никто. Вообще никто.

…Родилась я в замке Флоорс, что в Роксбургшире, в семье Роберта Кера, второго герцога Роксбургского, и его первой жены Фионы Охинлек. Мама умерла при родах, и воспитывалась я с детства в пансионе для девочек в Эдинбурге. Тем временем отец женился во второй раз, на своей кузине Эссекс Мостин, и у меня появилось несколько сводных братьев и сестер. Мачеха меня невзлюбила, но, надо отдать ей должное, нашла для меня достойного жениха – Вильяма Кэмпбелла, младшего сына Джона Кэмпбелла, четвертого герцога Аргайльского. Но домой я приезжала как можно реже – физиономия мачехи всегда выказывала крайнее раздражение при виде моей скромной персоны.

Вместо этого я часто ездила в горы, к моей подруге Мэри Ойг Мак-Грегор, внучке знаменитого разбойника Робина Ойга Мак-Грегора, известного под именем Роб Рой. Жили ее родители достаточно скромно, но принимали меня как родную. Дядя Ранальд, отец Мэри, брал нас на охоту, учил ходить по горам, плавать в студеных горных лохах[100], проводить долгое время в седле. А еще мы то и дело заезжали то к одному, то к другому его знакомому, где не раз и не два засыпали под музыку волынок у очага на шкурах, лежащих на полу.

Ранальд, в отличие от своего старшего брата Робина, не поддержал «красивого принца Чарли» – Чарльза Стюарта, в сорок шестом году высадившегося в Шотландии и попытавшегося вернуть себе британскую корону. Она по праву принадлежала ему, а отнюдь не Георгу II Ганноверскому, который и тогда, и сейчас правит в Лондоне. Многие шотландские кланы поддержали Стюарта, и казалось, что вот-вот, и он разобьет армию «самозванца». Но поддержка проклятого ганноверца Кэмпбеллами, а также сомнительные полководческие способности «короля из-за моря», привели к разгрому армии Чарльза Стюарта при Каллодене и жестоким репрессиям, обрушившимся на многие кланы.

И хотя Ранальд и не поддержал «якобинского мятежа», через два года его арестовали, а земли его отдали Кэмпбеллам. До сих пор помню, как Мэри со слезами прощалась с нами – денег на ее обучение у семьи больше не было. Что с ней стало, не знаю – я очень хотела пригласить ее к нам, но мачеха достаточно громко дала мне понять, что не потерпит дочь предателя в своем доме.

Вместо этого меня в то же лето повезли в замок Кэмпбелл, что в Клакманшире, знакомиться с моим будущим мужем. На роскошном приеме я решила показать свой характер и заявила, что пока Ранальда не выпустят из Инвернесской тюрьмы, а земли их не вернут, я отказываюсь породниться с семьей, подло нажившейся на горе других. Конечно, после этого желающих на мне жениться практически не стало, и последующей весной, в самом начале навигации, меня отправили к кузине моей матери в далекую Виргинию.

Так что и в Шотландии меня, наверное, не ждало ничего хорошего. Впрочем, отец меня действительно любил, и я надеялась, что он позволит мне поселиться в одном из наших имений, как можно дальше от Флоорса и от мачехи.

В Мэриленд меня тетя Ребекка отправила к Горацию Шарпу, тамошнему губернатору и другу дяди Роберта, мужа тети Ребекки. Дядя Гораций был весьма мил, но все время занят, и я отпросилась у него совершить вояж по его колонии. Он послал со мной свою сестру Мейбел и четырех вооруженных слуг. Мы успели побывать и в Балтиморе, и в Городе Святой Мэри, и в Джорджтауне, но когда я заикнулась про Монокаси, мисс Шарп отказалась туда ехать, сказав, что там только невежи-немцы, а «людей нашего класса» нет вовсе. Но я так горячо умоляла ее, что та сжалилась и отпустила меня туда с одним из слуг – пожилым ирландцем по имени Джеймс.

В Монокаси же мне хотелось попасть только потому, что Томми мне тогда рассказал, что пойдет туда в надежде найти работу. Но действительность оказалась даже хуже, чем мне говорила мисс Шарп – в поселке были церковь, ратуша, куча немецких домов и больше ничего. И когда я спрашивала про Томми Робинсона, никто про такого даже не слыхивал.

К моему счастью, в одном из домов был своего рода постоялый двор, и для меня выделили лучшую его комнату – по цене, по которой в Эдинбурге можно было поселиться в лучшей его гостинице. Вот только в лучшем отеле шотландской столицы не было бы клопов, мух и прочих «прелестей» жизни в этом медвежьем угле. В соседней комнате поселился Джеймс, а кормили нас – на завтрак, обед и ужин – огромным количеством немецкой кислой капусты (б-р-р-р!) с жирным мясом и сосисками.

Да, подумала я, пора возвращаться, но все-таки обратилась к мэру сего недоразумения, а тот послал меня к некоему герру Меркелю. Последний напомнил мне свинью в немецком сюртуке – от него примерно так же пахло, а выражение его лица было весьма неприятным. Но стоило ему узнать, что я – родственница губернатора Виргинии и гостья губернатора Мэриленда, как спесь мгновенно слетела с его лица, которое сразу же приобрело умильное выражение и стало, наверное, даже гаже, чем было до того. Он попросил меня описать «этого Робинсона» и, подумав, сказал со своим жутким немецким акцентом:

– Тут был один, по фамилии Вильсон, который подходит под ваше описание. Но он ушел недавно с Эбенезером Скрэнтоном, главным скаутом у генерала Брэддока и подполковника Вашингтона. Куда, не знаю, простите меня, гнэдигес фройляйн[101]…

– Вы имеете в виду подполковника Джорджа Вашингтона?