Между львом и лилией

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Кузьма Новиков, он же Ононтио, переводчик

Мы собрались в доме Совета – небольшой хижине в центре деревни. Мы – это Сарангараро, верховный вождь племени; Ванахедана, второй вождь от Черепах; Дахадагеса, один из немногих выживших Волков, Хасим Хасханов, русский капитан; и аз, недостойный грешник, приглашенный быть толмачом. От Лис не было никого – все их мужчины погибли в бою, и в клане остались лишь женщины и малые дети. Но клан их возродится, если хоть одну из их женщин кто-нибудь возьмет замуж. Тогда новоявленный супруг сразу же станет Лисой.

Сначала Сарангараро молча раскурил трубку и передал ее по кругу. И только когда и я сделал несколько затяжек, от которых закашлялся – и на Руси я не курил, и, сколько лет живу здесь, все равно никак не могу привыкнуть к этому адскому зелью – и трубка вернулась к Сарангараро, тот затушил ее, чуть помолчал и сказал:

– Братья, сегодня мы победили бледнолицых. Точнее, победили наши новые русские друзья, за что мы благодарим их.

И он, сложив руки лодочкой на груди, чуть поклонился Хасиму. То же самое сделали и остальные сасквеханноки.

Когда я перевел все капитану, тот не задумываясь ответил:

– Кузьма, скажи ему, что нас приняло племя конестога[92] как родных, и это было самым малым, что мы могли сделать.

Когда я закончил перевод, Хас повторил жест Сарангараро, но затем поднял руку и продолжил:

– Но у нас не так уж много времени. Английский генерал Брэддок вот-вот придет сюда, у него будет намного больше солдат, и они будут намного лучше обучены и оснащены. А воинов из Аткваначуке осталось двадцать три человека, и многие из них ранены, в том числе и Сарангараро.

Вождь, услышав перевод, какое-то время сидел молча, потом сказал:

– Ононтио, спроси у чужестранца, означает ли его татуировка, что и он принадлежит к клану волков?

Капитан сразу ответил:

– Да. Именно это она и означает.

– Мы не можем сделать его вождем во время мира, для этого нужно родиться конестога. Но спроси у него, Ононтио, готов ли он стать военным вождем племени до тех пор, пока снова не воцарится мир.

На лице Хасима промелькнуло удивление, но он вновь сложил руки лодочкой и сказал:

– Да, я согласен. Но с условием, что ты, Кузьма, и далее будешь моим переводчиком – я пока еще не знаю языка конестога, а мало кто из воинов говорит по-английски, а уж тем более по-русски.

– Что именно нам нужно будет делать? – спросил Ванахедана.

– Первым делом необходимо сберечь наших людей. Если мы погибнем, то народ конестога перестанет существовать – останутся лишь немногие, которые будут влачить жалкое существование рабов белых людей. И, если мы здесь останемся, это произойдет очень быстро. Посмотрите, сколько воинов уже сегодня ушли от нас в страну вечной охоты. Мы можем, конечно, уйти на несколько дневных переходов куда-нибудь в глушь. Но и туда рано или поздно придут англичане. Да и другие индейцы, которые считают те земли своими, могут убить наших мужчин и забрать наших жен и детей. Единственный шанс, который я вижу – идти на запад, к французам. Они враги англичан, и с ними мы попробуем договориться. Особенно если мы поможем им в их войне.

Я перевел его слова, и каждый из индейцев, чуть подумав, кивнул. Капитан продолжил:

– Нам известен маршрут, по которому будут следовать люди Брэддока. Кроме этого, в горах нас поджидают минго – они, хоть и родственники нашего племени, но продались англичанам, и с ними также надлежит быть осторожными. Есть ли место по дороге в Аппалачи, не доходя до земли минго, в котором племя могло бы некоторое время отдохнуть и подлечиться?

– Есть такое место, – немного подумав, сказал Ванахедана. – Называется оно Медвежьи горы, и оно – место охоты для всех племен. Там запрещены все войны. До него – три дневных перехода к закату. Дальше находятся земли, где раньше жили конестога, а теперь – минго, но мы знаем тайные тропы через Апаллачи в земли тускарора. Они хоть и не самый мирный народ, но они наши родственники, и можно попробовать с ними договориться.

– Хорошо. Кто из вас знает дорогу в Медвежьи горы?

– Старики. И Дахадагеса – его отец не раз туда водил.

– Дахадагеса, умеешь ли ты ездить верхом?

– Умею, – сказал молодой Волк.

– Тогда сделаем так. Нам надо уйти отсюда не позднее завтрашнего дня, ведь послезавтра здесь, скорее всего, будут наши враги. Четверо моих людей и все племя, кроме Дахадагесы, уходит в Медвежьи горы. С вами пойдет и Джонатан Оделл. А мы с Вильсоном и Дахадагесой навестим Монокаси. Нужно примерно наказать тех, кто велел уничтожить ваше племя… Наше племя.

– А что мы будем делать с пленными?

– Сегодня мы зададим им еще несколько вопросов, а вечером отдадим их Совету. Пусть он решает их судьбу.

– Хорошо, Стремительный Волк, – сказал Сарангараро, и все дружно кивнули. Хасим, услышав свое новое имя, лишь улыбнулся.

Когда мы уже собрались выйти из дома Совета, Дахадагеса неожиданно сказал мне:

– Ононтио, скажи Стремительному Волку. Я заметил, что ему понравилась моя сестра, Быстрая Ласточка. Я не буду против, если он к ней посватается. И скажи ему, что он ей тоже нравится.

Я перевел эти слова и впервые увидел, как Хасим чуть покраснел. Но лицо его осталось невозмутимым, и он еще раз сложил руки лодочкой в знак благодарности.

А мне стало грустно – ведь я надеялся, что отважный русский возьмет в жены мою Василису…

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Джонатан Оделл, ученик лекаря, ранее считавший себя доктором

– Джонни, твоя пациентка, – сказал мне Макс, русский военный врач, показывая на молодую индианку, сидевшую в углу «большого дома». – Не забудь, как я тебе объяснял, хорошенько помыть руки и продезинфицировать инструмент.

После того, как я увидел его работу во время моих предыдущих визитов в деревню сасквеханноков, мне стало понятно, что познания мои в медицине весьма поверхностны. Уяснил я это тогда, когда попросил у Макса разрешения понаблюдать за его работой, и сейчас вместе с Томми ассистировал ему, насколько мог. То, что он поручил эту пациентку мне, меня и обрадовало, и испугало. Но, как говорится, in for a penny, in for a pound[93].

В отличие от большинства сасквеханноков, у девушки не было оспин на лице. Оно оказалось настолько совершенным, что я невольно им залюбовался – овал лица был шире, чем у белых девушек, но от этого она выглядела необыкновенно красивой: выразительные темные глаза; черные как смоль роскошные волосы; чуть приплюснутый носик придавал ей очарование…

Торс ее был обнажен, но ее, хотя и маленькую, но необыкновенно гармоничную грудь я увидел лишь мельком – все мое внимание было приковано к ране на ее левом боку.

Так… Пуля, выпущенная кем-то из моих соотечественников, лишь зацепила ее, но в ране остались кусочки ткани от платья. А лекцию о микробах Макс мне прочел еще во время нашего первого появления в Аткваначуке.

Ассистировала мне Адсила, девчонка лет, наверное, двенадцати. Она была ученицей Серой Цапли и, что было немаловажно, могла худо-бедно объясниться по-английски. Я показал на кувшин с водой, взял кусок мыла, привезенного мною из дома, и, подставив их под струю воды, тщательно вымыл руки. Затем я полил скальпель, пинцет и руки крепким виски и тщательно протер чистым полотенцем и то, и другое.

Доброе было виски, но для такого дела его не было жалко… Потом я тщательно вычистил пинцетом рану, удалив куски ткани, срезал кусочки омертвевшей кожи скальпелем, протер рану тряпочкой, вымоченной в том же виски, – девушка стойко перенесла боль и даже не поморщилась, – после чего аккуратно закрыл тампоном рану, заклеив все куском клейкой ленты, выданной мне Максом. Я старался делать все так, как это делал сам русский.

Когда я закончил, Адсила взяла нечто вроде замшевой блузки и надела ее на девушку, после чего та неожиданно улыбнулась и что-то сказала, глядя на меня.

Адсила перевела:

– Она говорит, благодарить тебя, белый.

– Скажи ей, что меня зовут Джон, – улыбнулся я в ответ.

– Жон, – стараясь правильно выговорить незнакомое ей слово, повторила моя пациентка и, показав на свой носик, произнесла: – Шеога.

– Это на языке конестога означает такой зверек, – попробовала перевести Адсила. – Красивый. Белый лицо и черный, – и она изобразила полосу в районе глаз.

По всей видимости, речь шла о еноте, который, с моей точки зрения, не был таким уж красавцем. Зато сама Шеога, особенно когда улыбалась, казалась мне самим совершенством. Но разговор наш прекратился – Макс показал на девочку лет восьми, и я переключился на нее.

Всего у меня было в тот вечер пятеро пациентов – Макс поручал мне обработать лишь самые легкие ранения. Сам же оперировал одного раненого за другим, а Томми ему ассистировал.

Когда я наконец закончил, Шеога уже спала в углу, свернувшись калачиком под тканым одеялом. Сердце мое переполнилось нежностью, и я понял, что с радостью взял бы ее в жены, даже несмотря на то, что моей семье это пришлось бы совсем не по душе… Но кто я для нее? Один из тех, кто обманом завладевал их землями, кто принес им оспу, кто убивал тех немногих, кто сумел пережить эту страшную заразу…

– Поешь, белый, – улыбнулась Адсила, протянув мне лепешку и кусок мяса. Эх, подумал я, ведь и она могла бы быть писаной красавицей, если бы не принесенная нами оспа, изуродовавшая ее лицо.

Да, индейцы оказались мало похожи на «благородных дикарей», которыми я их представлял. Тем не менее мне стало мучительно стыдно за своих сограждан. Даже испанцы, как я слышал, не стремились искоренить племена, жившие на землях под их правлением – хотя и делали все, чтобы превратить их в рабов.

А мы, ради того, чтобы завладеть землями, по праву принадлежавшими аборигенам, были готовы уничтожить ни в чем не повинных людей, которых, так же как и нас, сотворил Господь.

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум». Он же Стремительный Волк, военный вождь племени конестога

С Джорджем нашим Вашингтоном все прошло по накатанной. Как только он понял, что влип, причем по самое не грусти, то сразу же его охватил словесный понос, который пришлось даже притормаживать с помощью легких подзатыльников. Он рассказал обо всем, что только знал – и о составе отряда Брэддока, и об их планах, и об обстановке в Виргинии, Мэриленде и других колониях, и даже о том, какие именно планы вынашивает Палата бюргеров Виргинии.

Врал он, такое сложилось впечатление, только об одном – он клялся и божился, что именно Брэддок приказал ему уничтожить Аткваначуке, а он был очень даже против этого. Но он не учел, что Оделл успел многое рассказать и про Вашингтона, который люто ненавидел индейцев, и про Брэддока, который планировал по возможности избегать конфликтов с местными племенами.

Разобравшись с «долларовой бумажкой», ребята еще раз попробовали допросить второго – человека без имени, одетого в бело-зеленую униформу. Но тот молчал и тогда, когда к нему начали применять меры силового воздействия. Даже на заданный ему вопрос об имени и звании лицо «бело-зеленого» оставалось невозмутимым. Подполковник Вашингтон, когда ему показали второго пленного, определил по форме, что тот принадлежал к нью-йоркскому ополчению, но жалобно добавил:

– Джентльмены, да откуда я могу знать его имя? Я даже не помню, как зовут того, кто ими командует – то есть командовал. Но про все, про что я знаю, я вам расскажу – только не убивайте меня!

Ну что ж, убивать их Хас и его люди и не собирались. А вот что решит сделать с ними совет вождей – это другой вопрос.

Когда Хас дал понять сасквеханнокам, что допрос окончен, пленников привязали к столбам на центральной площади деревни. Кузьма пояснил им, что если Совет решит сохранить жизнь одному из них, то его отвяжут, как уже произошло с Вильсоном. Но не успел Хас войти в хижину Совета, как из одного из сохранившихся длинных домов, в которых женщины собирали то, что племени предстояло взять с собой, вышла Серая Цапля. Увидев второго пленника, сахема побледнела, подбежала к Хасу и стала что-то ему объяснять на своем языке. Сопровождавшая ее Василиса перевела – оказалось, что Серая Цапля знает этого человека и просит разрешения с ним поговорить.

К всеобщему удивлению, пленник прервал свое молчание и сказал по-английски:

– Я согласен говорить с Серой Цаплей, но прошу вас, чтобы, кроме нее, здесь никого, кто бы знал язык сасквеханноков, не было.

Хас кивнул и попросил Василису отойти. Вашингтон заверещал:

– Видите, он агент этих индейцев! Остановите его!

Кто-то из ребят посмотрел на него так, что тот заткнулся, а пленник и сахема заговорили на мелодичном языке племени. Минут через десять она подозвала Василису и заговорила, а та переводила ее слова:

– Бабушка этого человека – из деревни Лисиц, в которой ранее жила Серая Цапля. Когда умер его отец, его мать поселилась в деревне, и мальчик и его сестры росли, как все Лисицы. Но однажды они исчезли. А потом один из друзей Саракундетта, выпив огненной воды, похвастался, что она переспала с ним, Саракундеттом и еще одним их дружком. Серая Цапля сразу почувствовала неладное – женщина эта была очень порядочной вдовой и не раз отвергала ухаживания Саракундетта. А затем она пропала с детьми, и одновременно куда-то делись Саракундетт и его друзья. Когда они вновь появились в деревне, Саракундетт рассказали, что они ходили на охоту, но мне показалось странным, что никакой добычи они не принесли.

– Спроси у нее, почему Саракундетт стал главой клана Лисиц.

– Саракундетта и его друзей мало кто любил, но Саракундетт был сыном вождя. Потом, когда почти вся деревня вымерла, многие решили, что его кандидатура – лучшая. Тем более что оба его друга, которых ненавидели намного больше, умерли от оспы.

– А что рассказал этот человек?

– Что он успел убить только Саракундетта. Не потому, что не хотел – он был воином и выполнял приказ. Но он не знал, что в деревне жил народ его бабушки. И тем более не был готов воевать с женщинами и детьми. Поэтому он считает, что если его сожгут у столба, то по заслугам.

Хас чуть подумал и сказал:

– Спроси у него, готов ли он остаться с народом своей бабушки и защищать его.

Василиса перевела ответ:

– Он говорит, что не нуждается в милосердии.

– Пусть Серая Цапля скажет ему, что это будет не милосердие, а искупление вины перед его народом. И что мы видели его в бою – он хороший воин. Мы хотим, чтобы он так же мужественно воевал, чтобы они жили.

Пленник долго думал, потом сказал по-английски:

– Хорошо, если Совет решит сохранить мне жизнь, я согласен остаться со своим племенем и воевать за него. Меня зовут Аластар Фрейзер, а настоящего индейского имени у меня не было, его получают только в тринадцать лет. Детей до этого возраста именуют лисятами, ведь мы – клан Лисиц. Но меня звали Волчонком, потому что я был на три четверти белым.

Хас кивнул и прошел в хижину Совета, где уже находились Дахадагеса и Кузьма. Затем, выдержав паузу, соответствующую старшинству, вошли два других вождя.

Сначала собравшиеся еще раз подтвердили решение уходить завтра с утра. Затем заговорили о пленных.

Хас попросил Кузьму перевести его слова про Фрейзера. Три вождя долго молчали, потом началась дискуссия. Затем Сарангараро сказал лишь одно слово – «хе-хе». За ним то же повторили и двое других вождей. Хаса не спросили – он был военным вождем, а не вождем племени. Но Кузьма перевел:

– Все три вождя сказали «да». Это значит, что Волчонка освободят.

А по поводу Вашингтона дискуссия была намного короче, и в конце все трое сказали что-то вроде «эк», что означало «нет». Казнить его решили тут же, не откладывая дела в долгий ящик.

Когда вожди вышли из хижины, оказалось, что всех убитых индейцев сложили в длинном доме Лисиц, из которого вынесли все ценное. И после недолгих молитв, вознесенных Сарангараро – шаман был в числе убитых, – дом был предан огню, а воины долго плясали вокруг него, оглашая окрестности криками. Кузьма пояснил, что это была дань уважения смелым воинам.

А затем принялись за Вашингтона – но уже без присутствия «вежливых людей», хотя вопли того, кому так и не суждено было стать президентом САСШ, долго разносились по всей округе.

Глава 7

Бумеранг возвращается

Вечер 16 июня 1755 года. Место, где находилась деревня Аткваначуке. Генерал-майор Эдвард Брэддок, главнокомандующий войсками в колониях, командующий экспедиционным отрядом

От так называемого подполковника Вашингтона не было ни слуху, ни духу. Единственным результатом его действий была потеря времени, и я распорядился ускорить постройку дороги. Теперь она расчищалась на ширину не двух телег, а полутора. Только время от времени на ней создавались закутки для того, чтобы две встречные телеги могли разминуться. Разведку же дальнейшего пути я временно поручил оставшимся у меня колонистам. И сегодня днем мне доложили, что они наткнулись на место боя Вашингтона с индейцами, и что, увы, победили именно дикари.

То, что я увидел, напомнило мне господина Данте и его «Ад». Куда ни посмотри, десятки и сотни трупов в форме виргинской и нью-йоркской милиции, и ни одного тела с коричневой кожей индейца. Сама деревня была окружена частоколом в форме овала; внутри ее оказалось несколько строений, одно из которых сгорело и представляло собой груду головешек. Меня удивило нечто, напоминающее деревянный сельский домик, совершенно непохожий на прочие здания. Его я и облюбовал для своего временного штаба.

Этот петух[94] Вашингтон, настоявший на карательной экспедиции, которую и возглавил, заверял меня, что никакого риска нет. Увы, его уверенность стоила мне немалой части моих колонистов, что было бы еще полбеды – я не был очень уж высокого мнения об их боевых качествах. Но он взял с собой и нью-йоркских скаутов – самое боеспособное колониальное подразделение, и единственное, которое могло бы восполнить потерю людей Скрэнтона. Мне оставалось только кричать, как некогда императору Августу: «Джордж, верни мне моих людей!»[95]

Тела самого Вашингтона мы не нашли, хотя на площади и был обнаружен сгоревший труп, который невозможно было опознать. Очень может быть, что это он и был. И если так, то пусть скажет спасибо – в случае, если его найдут живым, я буду вынужден настоять на том, чтобы его предали военному суду. Но, увы, это не поможет восполнить потери, понесенные по вине хвастуна в мундире, который он не заслужил. И в первую очередь мне теперь не хватает скаутов. Конечно, двое скрэнтонцев выжили, но это были самые бесполезные из всей команды.

Можно было бы послать гонцов в Виргинию за новыми скаутами, но это заняло бы как минимум три-четыре недели, которых у нас нет. Ведь наша задача – вытеснить французов из земель, которые они незаконно присвоили. И дорога, которую мы строим, имеет первоочередное значение для снабжения и переброски новых сил. Причем важно, чтобы французы об этом узнали как можно позже.

Так что оставалось единственно возможное решение – скаутами будут служить англичане из соответствующего подразделения, и им будут приданы оставшиеся в живых люди Скрэнтона. Мы пойдем дальше согласно первоначальному плану.

Вот только оставлять убийство моих людей этими краснокожими бестиями я не собирался. Колонистам из моего отряда я приказал, разделившись на небольшие группы, искать индейцев из этой деревни, но ни в коем случае не ввязываться с ними в бой, пока не подойдет весь наш отряд. И тогда мы покажем им, как убивать белых людей, даже если они всего лишь колонисты.

Ночь мы провели у индейской деревни, после чего подожгли все, что от нее осталось, и направились далее по намеченному курсу.

17 июня 1755 года. Аппалачи. Таначарисон, вождь племени минго

– Белый вождь хочет от тебя… – заунывно начал Квинси, траппер, которого я знал уже давно. Он время от времени появлялся у нас и покупал шкурки, причем платил чуть больше, чем другие. Мне, конечно, известно, что получал он за них в три или даже четыре раз больше, чем стоят ему те ружья, ножи и топоры, которые он привозил мне взамен. Но точно так же мне было известно, что мне никто в поселениях бледнолицых ничего подобного не продаст. Кроме того, Квинси я уважал еще и за то, что после одной попытки он больше не предлагал мне ни одеял, ни «огненной воды» и не продавал их другим минго.