Между львом и лилией

– Руссо – Самуму. Я на позиции.

– Я – Руссо. Принял. Все готовы?

– Я – Урал. Один-один[107].

– Тогда начали.

И тут же рядом послышался голос Урала, выдававшего целеуказания снайперам:

– Дистанция 417 метров. Ветер юго-восточный, до трех метров в секунду.

Снайпера, заранее распределившие между собой цели, ввели поправки и навелись каждый на своего часового. На дальней стороне было четыре поста, и снайпера работали залпами, от краев к середине.

– Триста. Тридцать. Три.

Прозвучало негромкое «шшшшшш», и Антон увидел в ночник, как две крайние фигурки на вышках упали.

– Триста. Тридцать. Три.

Упали две фигурки по центру деревни.

«Началось», – подумал Антон…

Ночь на 20 июня 1755 года. Монокаси. Капитан Михаил Белецкий, позывной «Ромео»

Как только прозвучала команда от Удава «вперед», головняк рванул к воротам. К этому моменту подгруппа Самума одновременно со снайперами уничтожила ближних часовых. Миша, который был ровесником Хаса и подобно своему командиру мучился деформирующим артрозом коленных суставов, бежал и думал: «да за что ж мне это… нет, чтоб посидеть с пулеметом на пригорочке…». Миша был единственным «пиджаком»[108], которого Хас согласился взять в свою группу, и который получил свой позывной за дикую любвеобильность и кобеляж.

Миша, как правило, не слишком любил работать – особенность, которую народная молва приписывает детям «великого народа»[109], хотя от этого самого народа сам Миша постоянно открещивался. Но сейчас он несся на всех парусах вместе с Удавом и Динго к воротам. Чуть сзади легко скользил Салават, который был КМС по триатлону, полиатлону и еще по паре легкоатлетических дисциплин. Он, казалось, был единственным, кто получал от бега удовольствие.

Удав и Миша подбежали к воротам и, повернувшись лицом друг к другу, взяли руки в крест, чуть расставив ноги и подсев, образовав таким образом «лягушку». Динго подбежал к ним и, встав к ним боком, плюхнулся на четвереньки. Салават, на бегу расстегнувший застежки «лифчика»[110], быстро положил автомат, скинул разгрузку на землю и, оставшись в одном поясе, коротко разбежавшись, толкнулся ногой о спину Динго и шагнул на скрещенные руки Удава и Ромео. Те моментально с силой подбросили его вверх.

Салават кошкой взлетел на верх ворот и, сделав выход силой, тут же исчез за ними. Через двадцать секунд ворота распахнусь, и Удав с Мишей ворвались вовнутрь, расходясь «крючком» и контролируя подступы к воротам. Салават, быстро облачившийся в «лифчик», вместе с Динго пристроились каждый к своей паре.

– Это Удав. Калитка наша.

– Вперед.

Ромео услышал, как сзади подходят подгруппы Самума и Руссо. Построившись в три штурмовые колонны, офицеры начали движение к центру деревни.

Ночь на 20 июня 1755 года. Монокаси. Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Пока все шло по плану. Группы зачистили ратушу и тюрьму, из которой приволокли полусонного, заполошного и перепуганного насмерть сидельца, не понимавшего, что происходит, и пытавшегося на чистом немецком языке прояснить ситуацию. Сидельца оставили Руссо, который занял круговую оборону на площади и удерживал периметр, пока Самум с Удавом пошли наносить визит вежливости местному бургомистру, судье, а также всем бундесовским олигархам. По дороге Хас в уме напевал: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…» Все-таки Винни-Пух не зря мед свой ел, знал, зараза, когда в гости ходить надо…

Зачистки домов прошли без эксцессов, если не считать тумаков, зуботычин и нескольких трупов местных немецких аборигенов. Хас, имевший ассоциативное мышление, в мозгу крутил фразу из мегапопулярного когда-то фильма: «Вы нам, гады, еще за Севастополь ответите…»

За Севас, кстати, предъявить можно было бы. Один из дедушек Хаса, воевавший в морской пехоте в Великую Отечественную, а затем и в Японскую, за Севас предъявлял фрицам аж до самой Праги.

Вскоре подгруппы возвратились, ведя на поводу четырех бедолаг: означенных мэра и судью, а также господ Меркеля и Клингбайля. Меркель, кстати, комплекцией и обрюзглостью лица очень был похож на свою однофамилицу-канцлера начала двадцать первого века, за исключением кое-каких природных отличий, которые, впрочем, в Германии этого самого двадцать первого веке большой роли уже не играли.

Убедившись, что все прошло тихо и гладко, Самум дал команду на отход, и подгруппы рысью понеслись к выходу из деревни. На память о ночном визите остались дорожки из черного пороха между домами и расчекованная ЗМГ[111].

Глава 8

Медвежьи горы

22 июня 1755 года. Медвежьи горы. Джонатан Оделл, врач, а теперь и воин

Три дня назад мы пришли в это прекрасное место. Ровная долина, по которой протекал прохладный ручей с весьма вкусной водой. Слева и справа от нас – пологие, поросшие сначала кустарником, а затем и высокими тсугами, склоны. Ягоды, грибы, рыба, а из леса индейцы принесли уже двух оленей. И, как и было обещано, мир и спокойствие – как мне объяснил один из индейцев, который немного говорил по-английски, в этих местах белые бывают очень редко, а индейцы свято чтут неписаный закон – в Медвежьих горах даже злейшие враги друг на друга нападать не будут.

Я опасался поначалу, что от воды начнутся проблемы с пищеварением, либо кто-нибудь подхватит какую-либо инфекцию, но и индейцы, и русские просто лучились здоровьем, и даже раненые поправлялись быстрее, чем я ожидал. И это несмотря на то, что на второй день индейцы объявили всеобщую помывку. Каждому врачу известно, что купание должно проходить лишь в теплой, специально подогретой воде, и не чаще чем раз в неделю, хотя многие специалисты настаивают, что и это – слишком часто и плохо влияет на организм. Но когда я это высказал русскому врачу, тот поднял меня на смех, и я сдался. Ведь русские уже не раз показали, насколько больше они знают о медицине, чем я.

Индейцы отошли ниже по течению ручья, туда, где бобры (здесь они, как ни странно, еще встречаются!) соорудили запруду, и там образовался пруд диаметром футов в тридцать. На моих глазах краснокожие все разделись догола – мужчины и женщины вместе! – и по нескольку человек натирались золой от вчерашнего костра, а затем прыгали в воду и тщательно омывались. Потом женщины шли ниже по реке, по ту сторону бобровой плотины, и занимались стиркой для себя и для своих близких.

Меня кто-то тронул за плечо. Я обернулся и увидел индианку лет, наверное, восемнадцати, которая с робкой улыбкой показывала мне на прудик. Она мне показалась знакомой, а когда я увидел свежий шрам на ее правом боку, вспомнил – она была ранена во время памятного боя у Аткваначуке, и именно мне пришлось эту рану зашивать. Еще тогда меня поразила ее красота, а сейчас при ее виде у меня быстрее забилось сердце, и я решился. Раздевшись (но все-таки обмотав чресла какой-то тряпкой), я побежал вместе с ней к вчерашнему костру, намазался золой и побежал в прогретую воду небольшого водоема. Затем девушка забрала мою одежду и пошла вместе со своими товарками вниз по реке.

Надо сказать, что так хорошо я себя давно уже не чувствовал – тело мое обрело необычайную легкость, а душа… Никогда бы не подумал, что мне будет так хорошо после купания с девушкой, с которой у меня даже не было общего языка.

После индейцев их примеру последовали русские. Делали они это попарно, пока другие дежурили у своего смертоносного оружия. Да, подумал я, они прямо как Фомы неверующие – всем известно, что никто на нас не нападет, а они чего-то опасаются. Причем в таком замечательном месте, в котором я был лишь второй день, но где я был бы готов остаться вечно (особенно, хоть я и боялся себе в этом признаться, с прекрасной девой). Но, как мне объяснили, согласно тому же неписаному закону провести здесь можно не более одной луны в год. Более того, если сюда придут мои сородичи-англичане, то нам всем придет конец. Ну, пусть не всем – меня они, наверное, не тронут, – но для меня сасквеханноки и русские стали уже намного более своими, чем Брэддок и его люди.

Но пока бояться, как мне казалось, было нечего. Чтобы успокоить русских, в первый же день после нашего прихода сасквеханноки выслали разведку и вроде даже встретили каких-то индейцев, но те, судя по всему, испугались (почему, собственно, ведь здесь территория мира?) и не вступили в контакт. Зато с тех пор два раза в день, утром и вечером, в лес уходили охотничьи партии, и они ни разу никого не обнаружили, кроме вышеупомянутых оленей и прочей живности. Но русские до сих пор вместо отдыха бдят днем и ночью. Конечно, они военные, им положено никому не доверять. Но это зря – я бы на их месте отдохнул, ведь любой врач (и я в том числе) вам скажет, что труд должен перемежаться отдыхом. Так нам заповедовал и Всевышний – как минимум один день в неделю каждый должен отдыхать, ибо сам Господь на седьмой день творения так и поступил.

Вчера, на третий день нашего пребывания здесь, к вечеру немного посвежело, небо заволокло облаками, но дождя не было. А сегодня с утра я почувствовал, как меня заботливо накрыли медвежьей шкурой. Я чуть приоткрыл глаза и увидел бесшумно удаляющийся стан прекрасной девушки. Лица ее я не увидел, но почему-то я был уверен, что это была та самая, которую я лечил, носившая имя лесного зверька, и которая уже стала мне так дорога. И я вновь заснул со счастливой улыбкой на лице.

Разбудила меня ружейная пальба. Я вскочил и увидел, что из леса по нам стреляют, и, даже не задумываясь, начал лихорадочно заряжать свою пенсильванскую винтовку. Нападающих я, впрочем, не видел, но даже если это англичане и даже если они меня бы и пощадили, я не мог позволить им убить ту, которую я за столь короткое время успел полюбить. А в голове крутилась мысль – все-таки эти русские были правы…

Интерлюдия

Где-то в Сибири. 20… г. Лейтенант Максим Носов, позывной «Дарт»

Как ни сопротивлялся Максим, но это язвительное прозвище с легкой руки Хаса к нему прилепилось. Когда он через месяц пришел к Хасу поговорить по поводу своего позывного, тот философски заметил, что законы группы неизменны: первое время человек ходит с тем позывным, который сам себе придумает, все остальное – с тем, который приклеит ему Группа. Окончательно добило Макса, когда на день Космических войск Хас под общий смех группы подарил ему деревянный джедайский меч, который по его просьбе изготовили бойцы батальона обеспечения. На мече была выжжена надпись: «Джедайский. 80 лэвел». Макс чуть со стыда не сгорел.

Впрочем, Самум славился своими выходками. Один «крабовый» берет Мажора чего стоит… На одной из пьянок Корсар в момент откровения рассказал Максу, что Хас этим отличался еще на ТОФе. Про одного его «заместителя» можно было только два часа рассказывать. Макс видел этого «заместителя» в кабинете Самума. Бейсбольная бита, настоящая, американского производства. На одной стороне было выжжено «заместитель командира роты по воспитательной работе», на другой – «Антизатупин». Она висела прямо позади кресла Хаса в канцелярии.

…Макс потянулся на каремате и перевернулся на другой бок, поправив рюкзак под головой. Группа выполнила свою задачу: «заминировала» объекты дивизии РВСН и сейчас вовсю отрывалась от преследования. На хвосте сидели абсолютно все: батальон ПДБ РВСН[112], ФСБ, милиция, даже пограничники. Такие учения проводились, как правило, каждый год, с различными родами и видами войск, а также со смежными структурами. Для Макса они были первыми.

Группу сбросили парашютным способом. Приземлившись, они собрали и спрятали парашюты, Хас снял координаты по GPS-навигатору и при выходе на ОДС[113] передал их в Центр. Потом за парашютами подъедут и заберут.

Группа сутки выходила к объекту, сорок километров по сопкам, без сна и отдыха. Только десять минут перерыва после пятидесят минут ходьбы, и так каждый час.

К объекту вышли уже после обеда. Еще восемь часов вели доразведку, вскрывая систему охраны и обороны, распорядок смены часовых, места расположения штаба, казарм и техобъектов. Параллельно группа отдыхала, готовясь к ночному мероприятию. Хас отказался от проведения налета, посчитав это нецелесообразным – сил было слишком мало. Решили провести диверсию. В два ночи группа выдвинулась к объекту, а в три тридцать все уже находились на точке сбора, усталые и довольные. Цели были заминированы, оставалось теперь только выйти на точку эвакуации. На очередном ОДС Самум доложил, что спецмероприятие провел, группа готова к «тактическому бегству». Вот после этого и началось… Ракетчики не сразу сообразили, что их часть подверглась воздействию диверсантов. Не было ни стрельбы, ни взрывов, ни всего того, что говорит о нападении на объект. Однако когда вышестоящее начальство с посредниками обнаружило макеты зарядов во всех ключевых местах, начался «Алярм». И теперь их гнали, стараясь найти, изловить и хоть чуть-чуть оправдаться за допущенные промахи.

– Дарт! Дарт!

Макса трясли за плечо. Он и не заметил, как, задумавшись, прикемарил. Сказывалась усталость…

Он открыл глаза и увидел Танка, замка группы.

– Вставай! Пора валить отсюда.

Макс вскочил, быстренько свернул каремат, приторочил его к рюкзаку и, подхватив оружие, занял свое место в походном порядке. Вся группа уже была построена, он встал в строй одним из последних.

– Джентльмены! – Хас говорил негромко, но его все слышали. – Нам осталась самая малость, она же и самое сложное: дойти до своих. До точки эвакуации пятнадцать километров. Там нас подберет вертушка. Каждый знает, что ему надо делать. Давайте немного поработаем.

И группа понеслась в ночь…

22 июня 1755 года. Медвежьи горы. Лейтенант Лев Быков, позывной «Мажор»

Лев только что сменился. Передав вахту Хазару, он завалился на свой коврик. Сон не шел, хотя усталость чувствовалась. Постой-ка на часах два через шесть днем, и час через три – ночью, в течение двух суток…

Сказать по правде, Лев и не надеялся попасть в «Студенческий СтройОтряд». Выпускник Саратовского училища внутренних войск мог мечтать лишь о службе в отряде «Витязь» и о том, что когда-нибудь он наденет краповый берет.

Кстати, «крабовый» берет ему прилюдно подарил Хас, отличавшийся едким чувством юмора. Не любивший внутренние войска и относящийся к их спецназу с предубеждением, он как-то на 29 августа[114] подарил Леве берет, выкрашенный в цвет вареного краба, и белую майку, на которой таким же цветом парни нарисовали горизонтальные полосы, превратив ее в подобие тельняшки. Под громкий смех все это было вручено Леве с наказом обязательно носить это дома на 27 марта и 29 августа.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. В 2007 году министром обороны стал человек, который в мебели разбирался больше, чем в армии. В 2008 году, в рамках «реформ», запущенных для развала, простите, преобразования армии, в военные училища был прекращен набор абитуриентов. Соответственно, с 2013 года армия столкнулась с кадровым голодом младших офицеров. Их просто неоткуда было взять.

По согласованию с Главкоматом ВВ МВД было разрешено набрать ограниченное количество лейтенантов-выпускников училищ внутренних войск. Таким образом Лева и очутился в сем богоугодном заведении. Отличавшийся с детства хорошим здоровьем и физической силой, посещавший все спортивные секции, наличествовавшие в его деревне под Оренбургом, курсант-выпускник сразу был отобран для прохождения дальнейшей службы в организации, о которой он не мог мечтать даже в самых своих смелых снах.

Но по сравнению с тем, где он очутился теперь, это были лишь цветочки. Сначала, конечно, было трудно. Но последние несколько дней – бои с англичанами, уничтожение «портрета с долларовой бумажки» и его войска, марш в Медвежьи горы – окончательно превратили этот мир в реальность, а Россия двадцать первого века осталась лишь в далеких воспоминаниях. Он не раз ловил себя на мысли, а было ли оно?

Но по ночам ему снились то родная деревня, то родители, то боевые операции из его прошлой жизни. Вот и сейчас Лев, проваливаясь в сон, увидел словно наяву елку, маму с папой и бабушку с дедушкой, сестру с ее любимой куклой, телевизор, по которому показывали Спасскую башню, и уже слышался звон курантов.

Неожиданно тишину разорвали два сдвоенных выстрела, и зычный голос Хазара: «К бою!»

Там же и тогда же. Капитан-лейтенант Виталий Цветков, позывной «Корсар»

Когда раздались выстрелы, Виталий спал, благо до его вахты оставался как минимум час. Еще до того, как прозвучала команда Хазара «К бою!», он быстро вскочил и, еще не понимая, что происходит, подхватил лежавший под рукой автомат и рванул к своей позиции. Все они, а также сектора огня и наблюдения, были заранее распределены между офицерами дотошным Хазаром, ничего не пускавшим на самотек. Добежав до своего сектора и упав за укрытие, он осмотрелся. Впереди не было видно ничего, кроме периодически мелькавших в зеленке индейцев. Стоп! Это не те индейцы! Точнее, это не их индейцы! Проведя достаточно времени среди сасквеханноков, Корсар запомнил детали их одежды, прически и внешний вид. Краснокожие, мелькавшие в зеленке, сильно отличались от привычных уже соплеменников – таковыми Корсар уже начал считать сасквеханноков.

Виталий нажал на тангенту радиостанции и доложил в радиоэфир:

– Это Корсар. Я на позиции.

Вскоре такие же доклады поступили от Апача и Мажора.

– Внимание! Нападение в секторе от десятого до второго. Это индейцы! Повторяю, индейцы!

Виталик держал сектор с двенадцатого до третьего, и он видел мелькавшие тут и там коричневые тела врагов. Но огня не открывал, предпочитая, чтобы нападавшие осмелели и подставились под гарантированное поражение.

Сзади раздались вой и улюлюканье, а затем до Корсара донеслись звуки рукопашной схватки. Видимо, на каком-то из направлений врагам удалось-таки прорваться в лагерь.

22 июня 1755 года. Медвежьи горы. Лейтенант Магомед Исаев, позывной «Ирокез»

Однообразность пути уже начала вгонять Магу в легкую дрему. Как и любой военный с мало-мальским опытом, Мага умел спать на ходу, и его время от времени посещали крамольные мыслишки подобным образом подремать. Однако, как только он думал о том, что будет, как только это увидит Хас, сон как рукой снимало. Хас был довольно терпеливым командиром и любому проступку подчиненного мог найти оправдание и принять взвешенное решение, не рубя с плеча. Но были вещи, которые он органически не переносил и наказывал жесточайшим образом: ложь, предательство и сон на фишке.

Их отряд уже подходил к месту дневки в Медвежьих горах, когда от головняка прошел доклад, что впереди идет бой. Группа тут же рассыпалась, беря под контроль окрестности. Несколько секунд все вслушивались и всматривались в окружающий пейзаж. А потом ухо Ирокеза уловило отдаленные звуки выстрелов. Хас быстро подозвал к себе Рустама, и они кратко о чем-то посовещались. А потом Мага увидел, как лицо Хаса на минуту исказилось гримасой, а затем на нем появился уже знакомый хищный оскал. Мага сразу сообразил, о чем подумал Хас. У него были схожие мысли: как там Василиса? Все ли с ней хорошо? Успела ли спрятаться? Самум дал короткую команду, и группа, рассыпавшись «трилистником», оставив в тылу англичан и немца, начала плавно окружать место, где, как предполагалось, могли прятаться нападавшие…

Там же, через час с четвертью. Майор Сергей Наумов, позывной «Хазар»

Сергей сидел на траве, держа на коленях еще не остывший от боя автомат. Перед ним сидел Хас, точно так же державший автомат и слушавший рассказ Хазара.

Битва кончилась так же внезапно, как и началась. На одном из направлений нападавшим удалось добиться локального успеха и ворваться в лагерь, учинив немалый переполох, но Хазар оперативно среагировал, сняв двойку Апача со своих секторов и отправив ее на помощь индейцам. Исход боя решило появление Самума с группой, которые с ходу расстреляли особенно колоритную группу индейцев, после чего минго сначала пришли в замешательство, а потом начали откатываться в «зеленку» под пулеметным и автоматным огнем. Хас дал команду не преследовать убежавших, но выставить усиленные посты, а затем подошел к Хазару и убедился, что все из его подгруппы целы и никто не ранен. Сергей заметил, что взгляд Хаса скользнул по лагерю, но, увидев знакомый силуэт, командир заметно подуспокоился и спросил у Томми Вильсона, не знает ли тот, кем были нападавшие.

Вильсон – тьфу ты, Робинсон, бросив один взгляд на убитых, сплюнул:

– Минго. Я с ними раньше торговал. Племягиена, известное своими набегами на других индейцев и на французских поселенцев.

– А никого из них не узнаешь?

Робинсон перевернул ногой тело, на голове которого торчало наибольшее количество перьев, и присвистнул.

– Таначарисон! Их верховный вождь.

Он обошел погибших, затем указал на еще три трупа:

– Члены совета племени. Не хватает лишь самого приличного из них – Сойечтовы.

– Хотелось бы знать, почему они напали, – протянул Хас. – Тем более в Медвежьих горах. Сасквеханноки же говорили, что здесь священное место для всех племен.

– Для меня это тоже загадка, – медленно произнес Робинсон. – Такого никогда не делали даже минго. Более того, они не могли не видеть белых, путешествовавших с индейцами и не похожих на французов, а в таких случаях они никогда не нападают. Очень странно.

Тем временем Макс осмотрел сасквеханноков. Ранены были практически все мужчины, в основном, к счастью, легко, но при прорыве минго в лагерь погибли четверо, включая одного подростка, закрывшего своим телом мать. Плюс охрана лагеря, вырезанная минго. «Потери наши велики, господин генерал…» – с грустью подумал Сергей.

Единственным плюсом было то, что теперь хлебнувшие лиха сасквеханноки несли службу бдительно, ни на что не отвлекаясь, строго по уставу караульной службы.

Внезапно рядом с ними возник сын Кузьмы, Андрей, и, указывая пальцем, произнес:

– Пришел вождь минго, один, с вампумом-поясом мира[115].

– Пусть идет. Один, – ответил Хас.

22 июня 1755 года. Медвежьи горы. Сойечтова, теперь Великий вождь племени минго

О том, что Таначарисон собирался напасть на пришельцев в Медвежьих горах, я догадывался, но он продолжал утверждать, что ему нужно лишь разведать, что это за люди, сколько их и какие у них планы. На мой вопрос, зачем для разведки ему понадобились восемьдесят человек, по двадцати из каждой деревни минго, он ответил, что, мол, а что, если те нападут на нас? Ведь среди них есть и белые, и им наш закон не писан.

Вчера вечером мы пришли на Медведицу – так именовалась гора, с которой просматривалась вся «долина мира» между Медвежьими горами. Лагерь пришельцев был виден издалека – было их всего несколько десятков, зато, по словам наших разведчиков, у них было с полдюжины белых, причем на французов они похожи не были. А с наступлением темноты в лагере запылали костры, и Таначарисон сказал с нескрываемым презрением:

– Не воины они. Завтра мы их перебьем, ведь за их скальпы англичане платят, и платят немало. И за сасквеханноков, и за белых.