Между львом и лилией

– Скажи, а ты скучаешь по своей земле и людям, с которыми ты там жил? – как-то раз спросила Рыжая Белка.

Отец задумался, вздохнул и обнял девочку.

– Знаешь, Василиса, – он назвал ее русским именем, – даже перелетная птица мечтает вернуться туда, где она вылупилась из яйца. Так и русский человек – как бы хорошо ему ни было на чужбине, все равно хочет снова оказаться на своей родине…

Незнакомые индейцам воины в пятнистой одежде, которые принесли в Аткваначуке раненого отца Рыжей Белки, оказались… русскими. Девушка, знавшая этот язык, понимала многое из того, о чем они говорили. Правда, она не стала сразу это показывать. Надо было сперва посоветоваться с отцом и поступить так, как скажет он.

Тем временем «пятнистые» перебили англичан, которые двигались к их деревне, намереваясь уничтожить людей из племени конестоги. Отец, который уже немного поправился и мог самостоятельно ходить, узнав о подробностях сражения, восхищенно покачал головой.

– Дочка, я знал, что русские – хорошие воины, но эти… Это богатыри, каждый из которых стоит десятка, а то и сотни англичан. Правда, как они мне рассказали…

Тут отец опять покачал головой и надолго замолчал.

Рыжая Белка стала внимательно наблюдать за «пятнистыми». Они были приветливы с индейцами, с интересом посматривали на девушек из племени конестоги, играли с детишками. Но все они, словно подстерегающая добычу рысь, готовы были в одно мгновение схватить оружие и открыть огонь по врагу.

«Да, это настоящие воины, – подумала девушка. – Если они станут нашими союзниками, то никто не посмеет напасть на земли конестоги и изгнать нас».

Рыжей Белке понравился вождь «пятнистых», которого его воины называли странным именем Хас. Девушка знала все о взаимоотношениях между мужчинами и женщинами – индейцы, в отличие от бледнолицых, не стеснялись называть вещи своими именами. И она была готова – когда ей встретится достойный ее мужчина – стать его женой, рожать детей и готовить ему пищу. Рыжей Белке вдруг захотелось, чтобы этим мужчиной стал Хас.

А потом, когда «пятнистые» пришли в гости к отцу, она неожиданно узнала, что эти люди попали на земли ее племени… из будущего. Рыжая Белка поначалу сразу и не поняла всего сказанного. Девушка не могла себе даже представить, что «пятнистые» еще не родились в их мире, как не родились еще их отцы, деды и прадеды.

Еще Рыжая Белка узнала о том, что скоро начнется большая война между франками и англичанами. Франки потерпят поражение, и их земли достанутся англичанам. А хуже всего придется индейцам. Они будут сражаться друг с другом, а потом, тех, кто уцелеет, англичане и колонисты выгонят прочь с их земель.

Гости ушли, а отец еще долго о чем-то думал. Когда же девушка спросила его – что его заботит, он ответил:

– Василиса, они хотят отправиться в Россию. И их главный предложил мне, чтобы я переговорил с вождями конестоги. Хас считает, что будет лучше, если индейцы отправятся вместе с ними. Здесь их ждет смерть. А с такими воинами, как эти пришельцы из будущего, мы сможем добраться до Петербурга. Там же…

Отец вздохнул и снова задумался. Потом он спросил:

– Скажи, дочка, а ты хочешь в Россию? Я тебя не неволю – если ты решишь остаться здесь, то значит так тому и быть.

– Отец, я отправлюсь с тобой. И с этими «пятнистыми».

Рыжая Белка почувствовала, что ее сердце забилось громко-громко. По правде говоря, девушке очень не хотелось расставаться с вождем людей из будущего. Да и с отцом тоже. А если еще с ними в далекую Россию отправится ее племя…

– Ну, вот и хорошо, – отец улыбнулся и погладил дочку по щеке. – Думаю, что ты найдешь в России новую родину, которой будут верно служить твои дети и внуки. Пока же надо готовиться отразить нападение англичан. Разведчики говорят, что они медленно, но упорно движутся в нашу сторону. Их много. И хотя Хас сказал, что его люди сумеют с ними справиться – а он слов на ветер не бросает, – следует предвидеть и возможность поражения. А это будет смертным приговором всем конестогам.

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум».

Хасим отдыхал, и его мысли летали от события к событию, от места к месту, от времени ко времени. Вспоминался отец, подполковник морской пехоты, который честно отдал Родине двадцать «календарей», заработав в льготах тридцать девять годков, и уволился из армии с Черноморского флота, отказавшись принять украинскую присягу.

Отец был мастером спорта СССР по самбо и «советскому» карате, что предопределило и дальнейшую судьбу Хаса: когда ему исполнилось четыре года, его взяли за шкирку и поставили на ковер. В дальнейшем все происходило по одинаковой схеме – каждый раз, переезжая к новому месту службы, отец первым делом находил ближайшие секции единоборств и записывал туда Хаса. Ко времени призыва в армию Хас уже был кандидатом в мастера спорта по трем видам спорта. На срочной службе он выполнил одного мастера спорта, а во время учебы в училище – еще двух. В армию Хас попал благодаря отцу; в конце 90-х чеченцев в армию не брали – сказался опыт первой Чеченской кампании. Не спасало и то, что Хас родился и вырос вдали от Кавказа, и в собственно Чечне практически не жил, и даже то, что он родился в семье потомственных офицеров.

Вмешался опять отец. Лейтенантом он начинал службу в морской пехоте Тихоокеанского флота, где срочную у него служил будущий президент Ингушетии. Чеченец и ингуш сдружились за время службы, несмотря на разницу в званиях. Когда у Хаса начались проблемы с призывом, отец, недолго думая, набрал телефон друга, который к тому моменту уже был майором ВДВ. Тот позвонил куда надо, и в конечном итоге Хас попал в 45-й ОРП СпН ВДВ. А вот в Рязанское училище Хаса не взяли, и по очередному звонку отца он отправился поступать в Питер, в «Дзержинку»[72].

Мысли перескочили на невесту… Бывшую невесту… За четыре месяца до свадьбы та разорвала помолвку. Виноваты были друзья Хаса…

Из размышлений о том, что осталось в его времени, Хаса вырвал Кошмар, который потряс его легонько за ногу, шепнув: «Командир, подъем! Врагов проспишь». Хас открыл глаза и уставился на Леху.

– Что там?

– Чужие. На десять часов. «Лиана»[73] сработала.

– Группу поднял?

– Да.

– К бою!

Офицеры разбежались по своим секторам. Леха с Магой колдовали у АГС.

Хас прибежал в свой сектор и плюхнулся в заранее обустроенное укрытие. Рядом уже находился Волга, чуть позже подбежали и заняли свои позиции Дарт и Север. Хас включил станцию, проверил связь. Все уже включились и находились на своих позициях. Хас спросил у Кошмара, предупредили ли индейцев, и получил ответ, что предупредили, но индейцы почему-то не очень в это поверили. Хас заскрипел зубами – сказывалась неповоротливость вождей в принятии решений.

Затем он вышел на «флагманского» инженера Апача. Тот доложил, что «пээмки»[74] в исправности, «монки»[75] к подрыву готовы. Кроме того, на всех потенциально опасных направлениях были раскиданы шесть «помок»[76]. Кошмар доложил о готовности АГС к работе, чуть позже доложились снайпера. Ну, вроде все. Оставалось только ждать…

Взрыв «помки» произошел неожиданно, и не в секторе Хаса, а у Хазара.

– Внимание всем: работаем по готовности, – прошипел в радиостанцию Хас.

И уже через несколько минут от Хазара пришло:

– Контакт! Цели на восемь, наблюдаю десять-пятнадцать хулиганов!

– Руссо – Самуму! Цели наблюдаешь? – вызвал Хас Рустама, который работал корректировщиком с расчетом АГС.

– Да, наблюдаю!

– Жди! Работаете по моей команде.

Хас краем глаза наблюдал за своим сектором, попутно размышляя над замыслом англичан: со скольких направлений они могут пойти в атаку, какими силами располагают, и кто их атакует – регуляры или милиция.

А через некоторое время цели появились и в секторе Хаса. Закипел бой…

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Капитан-лейтенант Леонид Зинченков, позывной «Удав»

Леня оторвался от автомата и осмотрел свой сектор. Пространство впереди было густо завалено трупами англичан. Вот что могут сотворить две правильно установленные «монки» с дистанции в двадцать метров. Шок англичан после одновременного подрыва двух мин и потерь, понесенных в результате взрывов, был таков, что они тут же откатились в «зеленку» и пока не предпринимали попыток атаковать на этом направлении. Можно курить, как говорится.

В целом, по переговорам, Леня сделал вывод, что бой складывался удачно, но не без валидольных моментов. Индейцы, которых предупредили о подходе англичан, то ли отнеслись к этому халатно, то ли долго раскачивались – все-таки три разных рода и четыре разных вождя. Оборону они вовремя не заняли и понесли довольно чувствительные потери.

На одном из направлений атаки англичанам даже удалось добиться временного успеха, пока они не попали под кинжальный огонь двух пулеметов, плюс еще Леха Каширин накидал им вдогонку выстрелов из АГСа. Вообще, судя по переговорам в канале, АГС оказался главным и весьма неприятным сюрпризом для англичан. Самум разрешил расчету расход бэка две «улитки», но и этого хватило. Кошмар подождал, пока регулярные части англичан выйдут на открытое пространство и построятся в боевой порядок, а потом отработал туда прямой наводкой из АГС, благо все дистанции были уже простреляны и назначены ориентиры для стрельбы.

Внезапно радиоэфир взорвался скороговоркой переговоров. Леня напрягся, вслушиваясь, и на минуту похолодел: судя по всему, в секторе Урала бой перешел в рукопашную. Видимо, англичанам удалось каким-то образом незаметно вплотную подобраться к обороне индейцев и группы. Самум со своей подгруппой, расчетом Кошмара и Руссо уже двигался в том направлении. Леня подавил в себе желание сдернуть свою подгруппу на помощь и стал снова тщательно осматривать свой сектор. Ничего, ребята справятся…

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Капитан Андраник Саркисян, позывной «Урал»

Бой вначале складывался удачно. Андрей командовал подгруппой обеспечения, куда входила снайперская пара и пулеметчик. Среди понимающих людей подгруппа называлась «подгруппа героев посмертно». В задачи подгруппы не входило ввязываться в прямой огневой контакт. Снайперы должны были вести свободную охоту в пределах разрешенного им лимита выстрелов, пулеметчик – прикрывать, Андрей – руководить.

Поначалу все шло по плану. Мастер и Казак начали вести отстрел англичан, Антоха прохлаждался на пулемете. Подобная идиллия продолжалась вплоть до того момента, пока какая-то английская рота не вышла на открытый участок и не построилась в плутонги. Нет более лакомой цели для пулемета, чем скопление плотно стоящих ростовых мишеней. Только Мастер успел выстрелить и отработать офицера, как «Печенег» Малыша выдал длинную очередь почти в ленту длиной. Несмотря на свои скромные габариты[77], Антон был если не лучшим пулеметчиком в части, то одним из лучших. Рота британцев была мгновенно уничтожена почти в полном составе.

Андрей перевел дух и осмотрелся. Вроде все было тихо. Внезапно на левом фланге, почти рядом, раздались выстрелы, и несколько индейцев, державших оборону слева от Андрея, упали. Метрах в пятидесяти из леса появились люди, одетые в одежду из звериных шкур. У некоторых на головах были енотовые шапки. Кто-то из них держал ружье, некоторые сжимали в руках томагавки и ножи. Индейцы, не ожидавшие нападения, попятились, и незваные гости врезались в толпу краснокожих, как ледокол входит в ледовое поле. Начался рукопашный бой, причем индейцы явно его проигрывали.

– Мастер, контакт на девять! Контакт на девять! До тридцати «духов»! – Андрей начал срочно ориентировать старшего снайперского расчета. – Малыш, держать сектор!

– Самум – Уралу! Самум – Уралу! У меня прорыв на девять! Идет рукопашная!

– Самум принял. Иду, – в гарнитуре раздался как обычно спокойный голос Хаса.

К сожалению, Андрей мало чем мог помочь индейцам. В начавшейся «собачьей свалке» снайперы не могли работать наверняка, нужно было ждать появления удобной цели. А индейцы меж тем уже отступали, но не могли оторваться от отряда скаутов, который разительно отличался от регулярной британской армии как подготовкой, так и тактикой действий.

В тот момент, когда индейцы окончательно дрогнули и готовы были пуститься в бегство, на поле боя появились новые действующие лица. Семь фигур, двигавшихся в двух подгруппах, штурмовые четверка и тройка, появились сбоку от англичан и начали свою кровавую жатву. Из-за горячки боя и того, что «длинные стволы» были снабжены ПБСами, англичане не сразу поняли, что появился новый противник. А когда поняли, было уже поздно.

Андрей видел, как четверка разошлась на две пары, и уже три подгруппы вклинились в общую свалку. Дальнейшее Андрей наблюдал, как склейку эпизодов. Вот человек, идущий первым в одной из пар, отстреляв магазин, тут же ушел на колено, понижая свой уровень и производя смену. Его напарник моментально включился в работу, параллельно, рукой за плитник сзади, закидывая его себе за спину. Человек к этому времени уже сменился и теперь шел вторым номером, готовясь прикрыть напарника.

Вот первый номер тройки, отстреляв магазин автомата, тут же отработанным движением откидывает его себе набок и переходит на «короткий»[78], моментально отстреляв «мозамбикскую пару» в ближайшего англичанина, тут же выстрелил «флеш» в следующего и «контролируемую пару» в третьего[79].

Андрей узнал в этом человеке Кошмара. Вот первый номер пары внезапно отрывается от своего напарника и, переводя автомат одной рукой набок, второй выдергивает нож. Траппер, стоящий напротив него, делает пару быстрых и точных выпадов клинком. Офицер убирает корпус из-под первого, тут же перехватывает второй и, немного подкручивая англичанина влево от себя, закрывает его своей спиной, Буквально через несколько секунд он отходит от противника, убирая нож в ножны, а англичанин уже стоит, покачиваясь, на коленях и держится за горло, а потом ничком падает в траву.

Бой затих так же внезапно, как и начался. На поляне, усеянной телами, остались стоять лишь офицеры группы и немногочисленные индейцы.

15 июня 1755 года. Деревня Аткваначуке. Капитан 3-го ранга Хасим Хасханов, позывной «Самум»

Когда Урал доложил, что у него на фланге прорыв, Хасу пришлось решать, кого туда лучше отправить. Свободным был расчет Кошмара, который уже отстрелял из АГСа и находился в резерве. Впрочем, осмотрев свой сектор, в котором англичане попробовали было пойти в прорыв, но, напоровшись на «помки» и точный огонь, откатились назад и больше попыток атаковать не предпринимали, Хас пришел к выводу, что сасквеханноки смогут самостоятельно удержать данный участок, а, значит, он может присоединиться к Кошмару.

Двумя подгруппами офицеры начали двигаться в сторону Урала. Подойдя к краю одного из «длинных домов», Хас осторожно выглянул из-за угла. На поляне, между «длинным домом» и забором, ограждавшим поселение, кипела рукопашная схватка. Причем с индейцами схватились не регуляры, а то ли скауты, то ли трапперы, то ли милиция, которые теснили аборигенов, не ожидавших нападения и явно проигрывавших бой. Хас глянул на Кошмара и жестами показал ему, что они двигаются двумя группами, тройкой и четверкой. Затем встретился глазами с Сибирью, который был старшим пары у него в подгруппе, и дал ему понять, что следуют в четверке. Непосредственно перед контактом или в случае внезапного огневого контакта они расходятся на пары, и каждая работает в своем секторе. Такой маневр офицеры неоднократно отрабатывали на многочисленных тренировках.

По жесту Хаса, группы вышли из-за дома и двинулись в сторону боя. Хас чувствовал, как Волк внутри него уже утробно урчал, предчувствуя схватку.

Все получилось в соответствии с замыслом. Подгруппа Хаса разбилась на пары, подгруппа Кошмара работала тройкой, а Руссо моментально встроился в подгруппу Лехи. Дальше Хас оказался вовлечен в схватку, стараясь контролировать своих периферийным зрением.

…Выстрелив очередную контролируемую пару, Хас уже было решил подать команду «красный», чтобы уйти на перезарядку и дать поработать Волге. Патронов в магазине оставалось примерно пять или шесть, Хас по въевшейся привычке на задворках своего разума считал свои выстрелы.

И тогда он увидел своего врага. Даже не так. ВРАГА. Волк внутри Хаса уже не урчал, а рычал в полную силу, и Хас не смог отказать ему, хотя понимал, что это неправильно. Траппер тоже заметил Хаса, выпустил индейца, который мягко осел на траву, перехватил поудобнее нож и кошачьей походкой направился к Самуму.

Хас хлопнул рукой по бедру идущего сзади Волгу, привлекая его внимание, подал команду «Держи! Иду!», и, переводя автомат набок, одновременно другой рукой выдернул «Гербер» из ножен. Англичанин приблизился к нему. В глазах врага читалось лишь легкое удивление – ни страха, ни паники в них не было. Действительно, достойный противник.

Траппер нанес режущий маховый удар ножом в корпус и тут же, мгновенно поменяв направление и уровень, продолжая движение, провел тычковый удар, целясь в горло. Хас отклонился корпусом, пропуская первый удар мимо себя, и сразу же, разгадав замысел противника, шагнул ему навстречу, левой рукой перехватывая руку англичанина с ножом за запястье, протягивая и слегка подкручивая его влево от себя, а правой нанося секущий удар серрейторной частью клинка по запястью захваченной руки, вспарывая вены. Не останавливая движения, он нанес режущий удар в правую подмышку и завершил комбинацию коротким и мощным ударом ножом снизу в челюсть. Нож, проткнув все на своем пути, вошел в мозг. Англичанин еще стоял, покачиваясь на ослабевших ногах, когда Хас провернул клинок в ране, распарывая серрейтором челюсть.

Траппер, удерживаемый Хасом за запястье, рухнул на колени. Хас выдернул нож из раны и обтер его о поверженного противника, после чего взглянул ему в глаза. Из врага уходила жизнь, но свою смерть он встречал достойно. Все-таки убивать, глядя глаза в глаза, и убивать на расстоянии, это совсем разные вещи, мимолетно подумал Хас, убирая нож в ножны. Взяв в руки автомат, он сменил магазин, но бой уже затихал. Живых англичан не было видно, они или погибли, или отступили. Но, надо отдать противнику должное, их отряд находился в шаге от успеха. Противника никогда нельзя недооценивать, и англичане сегодня это доказали.

Самум запросил по рации командиров подгрупп. Потерь у группы не было. Ну что ж, как писал еще не родившийся в этом мире поэт и гусар Михаил Лермонтов о еще не состоявшемся великом сражении: «тогда считать мы стали раны, товарищей считать…»

15 июня 1755 года. Какая-то индейская деревня на Джуниате. Аластер Фрейзер-младший, сержант отдельного нью-йоркского отряда скаутов

– Лейтенант, вы будете делать то, что я вам приказываю, – тон майора Вашингтона был высокомерным и безапелляционным.

Лейтенант Джонсон, командир нашего отряда, зло посмотрел на виргинского выскочку и ответил:

– Так точно, сэр!

А что было делать? Виргинцы отправились в поход, словно на праздник – индейцы им не казались серьезным противником. Повсюду болтали про то, что они наконец смогут вдоволь помучить-понасиловать женщин, «хоть они и грязные индианки». К тому же поговаривали, что у этих индейцев можно найти серебро – почему-то они в это искренне верили. А для меня любые разговоры о насилии – как красная тряпка для испанского быка, и вот почему.

Мать моя была индианкой из одного из селений краснокожих на Сасквеханне. Бабушка забеременела от какого-то траппера, и мать росла непохожей на других девочек – со светлой золотистой кожей и с тонкими чертами лица. За ней пытались ухаживать несколько местных индейцев, включая и племянника тогдашнего вождя, Саракундетта. Но она предпочла выйти замуж за моего отца, который после бегства из Шотландии, где его разыскивали за разбой, занялся торговлей с индейцами.

Когда он уходил в удаленные селения, мама обыкновенно возвращалась в родную деревню. Именно там я научился искусству владеть ножом и томагавком, стрелять из лука, и охотиться на самую разную дичь – от бобров (которых тогда еще было много), белок и куниц и до волков и медведей. Вот только на лис мы не охотились – все-таки мы Лисицы, потомки Великого Лиса, и они – наши родичи.

А когда отец возвращался, то он учил меня стрелять из ружья, а также читать и считать; он мне говорил, что кто-то должен будет перенимать семейное дело, а, кроме него и меня, в семье были одни девчонки. Так что раннее мое детство можно считать если не безоблачным, то весьма счастливым.

Но когда мне исполнилось девять лет, приятель отца принес страшную весть – папа заболел оспой в отдаленном селе индейцев-тускарор и умер. И мы с мамой и сестрами ушли обратно в деревню. Лучше бы мы этого не делали…

Избушка наша находилась в лесах к северу от Сасквеханны, на ничейной земле, где охотились и индейцы, и белые, а деревня располагалась южнее реки. На берегу у нас была припрятана лодка, к которой мы и направлялись. Но где-то на полпути мы наткнулись на Саракундетта с двумя дружками. Услышав у мамы, что ее муж умер, они привязали меня и сестер к деревьям, засунув каждому по тряпке в рот, а над мамой все по очереди надругались, прямо у нас на глазах, обзывая ее белой шлюхой и другими непотребными словами, а затем перерезали ей горло. Нас они оставили привязанными к деревьям и с шутками и прибаутками удалились.

Как я ни пытался, высвободиться из пут мне не удавалось – ублюдки не пожалели крепких ремней из оленьей кожи. Жутко хотелось пить и есть, а штаны у меня были мокрыми и вонючими – никакой возможности спустить их, чтобы сделать свои дела, не было. Но, как бы то ни было, наши мучения обещали стать непродолжительными – в том, что ночью придут звери и сожрут сначала маму, а потом и нас, я не сомневался. Знаю я эти леса…

Ни папа, ни мама не были особо религиозными – мама хоть и крестилась, чтобы выйти замуж за папу, но в церковь мы ходили лишь на Рождество, да и по воскресеньям и праздникам читали «Отче наш». Но теперь я попросил Господа дать мне возможность выжить, чтобы поквитаться с насильниками и убийцами. И, не удержавшись, попросил о том же Великого Лиса – покровителя клана Лисицы.

Не знаю, пригрезилось мне или нет, но вечером я увидел, как огромная рыжая лиса подошла к телу моей мамы. Я закрыл глаза – мне не хотелось видеть, как зверь будет рвать ее плоть. Но, не услышав никаких звуков, не удержался и посмотрел – лисица стояла у ее тела, как часовой, и всю ночь нас никто не тронул.

С утра она бесшумно исчезла. Силы покидали меня, но я еще раз попробовал освободиться от пут. Бесполезно. Две моих сестры висели, как тряпичные куклы, и лишь старшая, Аллисон, подавала признаки жизни. Да, подумал я, не слышит меня Господь, и еще раз вознес молитву сначала Христу, а затем и Великому Лису.

В ту ночь лиса вновь дежурила у тела матери. А наутро на поляну прибежал Джон Манро, тот самый папин друг, который сказал маме о его смерти. Позднее он рассказывал, что он гнался за огненно-рыжей лисой, которая привела его на это самое место, где он увидел мамин труп и нас.

Младшие сестры к тому моменту уже были мертвы, а Аллисон еще жива, но в ту же ночь скончалась, как ни пытался Джон ее спасти; я же каким-то чудом выжил. Джон забрал меня к себе, сказав, что это самое малое, что он может сделать для своего покойного друга; и мы с ним ушли на север, в земли, которые колония Нью-Йорк считала своими.

У Джона жену, беременную первым ребенком, когда-то давно убил один из Кэмпбеллов. Как он рассказывал мне, он сумел застрелить обидчика, но потом ему пришлось срочно покинуть Шотландию – любой королевский суд всегда встанет на сторону Кэмпбеллов, единственного клана, который, по его словам, продался с потрохами англичанам. Во второй раз он не женился, предпочитая обходиться случайными связями и визитами в определенного рода заведения. Но ко мне он привязался, как к собственному сыну, и продолжил мое образование. Увы, вскоре после того, как мне исполнилось шестнадцать лет, я, проснувшись, нашел его бездыханное тело на топчане.

При жизни Джон мечтал, чтобы я пошел учиться либо на доктора, либо на юриста – «деньги как-нибудь найдем, а голова у тебя светлая», говаривал он. Теперь же передо мной стоял выбор – уйти в подмастерья, для чего я уже был староват, либо заниматься тем же, чем Джон и мой отец до него. Но на похоронах я услышал краем уха, что началась война, позднее названная «войной короля Георга», и в колонии создается свое ополчение – нью-йоркская милиция. Я и вступил в нее в надежде, что рано или поздно приду на Сасквеханну и поквитаюсь с Саракундеттом и его дружками.

Но первое, что мне пришлось познать – горечь поражения при Саратоге, когда десять лет назад эта деревня на севере Нью-Йорка была полностью уничтожена лягушатниками и их индейскими союзниками. Мне еще повезло попасть в плен именно к французам – индейцы попросту убивали всех мужчин-англичан, особенно тех, кто был с оружием. За три года плена я в совершенстве выучил язык неприятеля и даже ухитрился потерять невинность с дочерью одного из местных французов – как и я, метиски. А после войны в колонии было принято решение об организации отряда скаутов – и я, только-только вернувшись из плена, перешел туда и довольно быстро дослужился до сержанта.

И недавно наш лейтенант огорошил нас новостью – рота нью-йоркской милиции, усиленная нашим отрядом, отправляется с экспедицией Брэддока к слиянию Аллегени и Мононгахелы, туда, где французы основали форт Дюкень. А особенно меня обрадовало, что мы сначала пойдем вдоль Сасквеханны – по моим родным местам. И я помолился Господу, чтобы Он дал мне возможность отомстить Саракундетту, хотя подобные мысли и недостойны истинного христианина. Великому Лису я молиться побоялся – все-таки Господь завещал нам не поклоняться иным богам…

И вот я наблюдал за избиением наших южных соседей. И когда от них уже практически ничего не осталось, подполковник Вашингтон, гореть ему в преисподней, соблаговолил прислать посыльного – начинать атаку. Лейтенант Джонсон словил первую же пулю, причем, как ни странно, выстрела мы не услышали, и наших ребят в бой повел я. Мне сразу стало ясно, что шанс у нас один – как можно быстрее преодолеть дистанцию и сойтись лицом к лицу с врагом, иначе нас всех перестреляют; а воевать врукопашную мы умеем, и умеем совсем неплохо.

Мы смешались с сасквеханноками, и я понял, что Господь услышал мои молитвы – передо мной появился Саракундетт. Я давно представлял себе, как я скажу ему: ты, ублюдок, убил мою мать, за что я теперь убью тебя. Я буду наслаждаться твоими мольбами о пощаде, а затем перережу тебе горло.

Правда, все случилось совсем не так, как я думал. И он, и я держали в руках французские томагавки и ножи. К тому же он, похоже, меня и не узнал – в последний раз мы виделись с ним, когда мне было всего девять лет. Я сделал обманное движение и всадил ему нож в грудь, и он упал бездыханным к моим ногам. Я мысленно поблагодарил Господа и приготовился сразиться с другим вражеским воином, но тут из моих глаз брызнули искры, и я провалился в липкую темноту.