Удивительные истории о бабушках и дедушках (антология)

Сережа ступил на грунтовку и завертел головой.

— Ну, где ваша машина? — спросил дед.

Обочина была пуста.

«А вдруг они уехали без меня! Не дождались! А вдруг они меня не любят?» — кричало у Сережи внутри.

— Не могли уехать, — словно подслушал его мысли дед. — Небось, носятся сейчас по лесу, как раненые выхухоли, тебя ищут.

Сережа понятия не имел, как носится раненая выхухоль, да и, вообще, кто такая выхухоль, но представлял это именно так: впереди ледоколом прорубает кусты баба Сима, за ней, как корабельная мачта, высится дед Шаня, потом остальные, по бокам, как галерные весла — Мишка с Анечкой, а замыкает все это, точно флаг, розовая шляпка Мулечки. Именно так должна плыть по лесу неведомая и гордая выхухоль.

— Смотри! Видишь вон там? — дед указал на невнятную точку вдалеке.

Сережа сощурил глаза и вгляделся. И правда! Что-то виднеется на обочине. Бегемотик!

Они прибавили шаг, и поначалу казалось, что это вовсе не автомобиль припаркован впереди, а корова пасется — откормленная, с покатыми рыжими боками. Но еще пять минут пути, и звездочка на белом коровьем лбу превратилась в знакомый знак VW, а копыта в шины — три старые, одна новая, черная. Сережа ускорил шаг, потом побежал и с неимоверным счастьем прижался щекой к пыльной морде Бегемотика. Жулька взвизгнула и начала подпрыгивать, пытаясь достать до окошка и заглянуть внутрь. Как тогда, в снежной крепости. Сережа подмигнул ей и засмеялся, снова вспомнив ту историю.

— Посигналить надобно, — резонно заметил дед. — Твои услышат и вылезут из леса.

— Так двери закрыты! — Сережа с досадой стукнул по стеклу кулаком.

— Не беда. В разведке мы и не такое открывали.

— Так вы разведчик? — рот Сережи открылся сам собой.

— Было дело. Где наша не пропадала! — подмигнул дед. — Только с-с-с, никому. Я засекреченный!

Сережа закивал. Дед обошел Бегемотика со всех сторон, потом достал из мешка алюминиевую ложку и, просунув ее в щель между дверцей и кузовом, с гордостью произнес:

— Опля. Всего делов-то! Скажи своему дяде, что замок у него сопливый, менять надо. Ну, что застыл? Жми на клаксон!

Сережа забрался на переднее сиденье и со всей силы надавил на гудок. Бегемотик отозвался басовитым протяжным воем. Лес за обочиной вздрогнул, поднимая в воздух птиц. Сережин кулак давил на черный пятачок на руле — еще и еще, звук рикошетом отскакивал от стволов и веток, и казалось, что все деревья пытаются ветками заткнуть уши от такого шума. Где бы эти уши у них ни росли.

Прошло, наверное, минут пять, и вдали показалась маленькая фигурка, замахала руками.

«Дядя Толя, — подумал Сережа. — Он ни с кем не перепутает голос Бегемотика!»

— Ну, вона, смотри. Щас твои, как тараканы, из леса повыползут, — сказал, улыбаясь в бороду, дед.

И точно! Вдали, из кустов, словно десант, появились гуськом сначала баба Сима, за ней дед Шаня, Мишка, тетя Валя и Мулечка с внучкой.

— Гляди-ка! Бежмя бегут! — Дед вылез из машины. — Вы куда? — удивился Сережа.

— Неча мне здесь. Считай, сдал тебя с рук на руки. Ты это, не теряйся больше!

Сережа с досадой смотрел, как дед направляется к лесу.

— Мы вас до деревни довезем! Не уходите!

Но дед ускорил шаг.

— А вдруг они видели вас издалека? Спрашивать будут, что я скажу? — крикнул Сережа.

У кромки высокой травы дед обернулся.

— Скажи, что померещилось им. И тебе, грибник Сережа, померещилось.

Еще секунда — и плотные еловые лапы, точно волна, сомкнулись за его спиной, чуть качнулись и замерли.

Сережа повернул голову и увидел в лобовое стекло своих родных. Они были немножко встрепаны — да что там немножко, очень даже встрепаны. Он заметил серые дорожки от слез на испуганном лице тети Вали. У Сережи тоже бывают испачканы щеки, когда он плачет и трет глаза ладошками. Дядя Толя нежно придерживал тетю Валю за локоть. Мишка улыбался во весь рот, и Сережа не понял сперва — неужели тот улыбается ему. Это Мишка-то! Он обернулся на всякий случай, но кроме Жульки, безостановочно лаявшей на заднем сиденье, никого не было. И Анечка ему тоже улыбалась и шмыгала носом. А рядом махала шейной косынкой воздушная Мулечка в шляпке-волнушке — теперь уже грязно-розовой. Все говорили хором, перебивая друг друга. Сережа открыл дверь и тут только заметил, что корзин и ведер у них поубавилось, а те, что остались, были почти пусты.

«А они меня все-таки любят», — подумал он.

И еще он заметил, что баба Сима и дед Шаня держатся за руки.

Снова захлопали в ладоши осины вдоль обочины, зааплодировали удачному финалу нерассказанной вслух истории. И так защипало в носу, что Сережа смущенно отвернулся.

* * *

А он-то думал: в лесу страшно! Что там лес! Вот баба Сима с пламенной воспитательной речью — это да! Отгудев, как паровозная труба, на одной басовитой ноте, бабушка резко прекратила браниться и принялась спешно оглядывать Сережу, похлопывая по спине и плечам — будто пыль из него выбивала.

— Целый, шельмец!

Стартовали уже в сумерках. Бегемотик трясся на ухабах, и сон немилосердно смаривал. Уже каждый по пятому разу пересказал, что пережил за этот день. Да и историю о том, как он умудрился потеряться, Сережа, наверное, раз десять излагал. Все — и про белые грибы, и про Жулькин башмак, и про ежика. Только про травника «ВИТЮ» молчал. Почему-то захотелось оставить чуточку от этой тайны себе, и Сережа даже подумал — а правильно ли это, не пожадничал ли он, да и «утаить» — значит ли «соврать»?

— А что это у тебя на руке? — спросила Анечка, кивая на повязку из подорожника и пижмы.

— Да так… — не знал что сказать Сережа. — Сувенир из леса.

Она наклонилась к самому его уху и прошептала: — Мы с Мишей видели, ты кому-то махал рукой. Туда, в лес. И тень будто шмыгнула…

Мишка обернулся и кивнул.

— А вы как думаете? — чуть слышно ответил Сережа и сделал загадочные глаза. — Повязка вот. Тень. Машина сама открылась. И белые у меня в корзинке… А?

— А? — хором ответили Миша с Анечкой.

Сережа приложил палец к губам: т-с-с!

— Ты что, встретил кого? — округлила глаза Анечка и затрясла кудряшками, мол, молчи, молчи. Подумала и осторожно добавила: — Грибника?

— Холодно.

— Егеря? — шепнул Мишка.

— Чуть теплее, — подумав, ответил Сережа.

— Кикимору? Лешего?

— Ну… Тепло.

— Неужели Лесовика? — выдохнула Анечка.

— Горячо-о-о! — с гордостью подмигнул им Сережа.

Минуту ехали в тишине. Уставшая Жулька спала на коленях у тети Вали. И даже немного похрапывала. Сережа все еще держал сжатым кулачок — не весь, только четыре пальца загнул, чтобы не забыть названия трав, которые узнал сегодня.

— А страшно было? — снова зашептала Анечка и поежилась.

Сережа рассмеялся.

— Да не существует он, Лесовик. Сказки детские. Сама же говорила.

Анечка обиженно надула губу.

— Ну признайся, что тебе — жалко? Какой он? В фуражке, да? Уродливый?

— И вовсе нет… — протянул Сережа. — Даже симпатичный. На гриб похож. Только старый. Элегантного возраста.

— Ох, ребятишки, вы и выдумщики! — рассмеялась тетя Валя, и Сережа понял, что шепчутся они слишком громко.

— А как же ты от Лесовика убежал? — не унималась Анечка.

— А очень просто. Если в него не верить — он это чувствует и звереет. А если ты с ним, как само собой… Ну, в смысле, встретил и встретил, чего в лесу не бывает… То он очень даже добрый. Булкой вот накормил, к машине вывел.

— А я всегда верил, — завистливо буркнул Мишка. — И я!

Сережа подмигнул им.

Машина мчалась в город. Заметно стемнело, и на небе появилась круглая, как головка сыра, луна. Сережа выглянул в окно. Лес за обочиной иногда расступался, давая место просеке с высоченными столбами линии электропередачи. Они стояли, широко расставив длинные тонкие ноги, и сквозь них луна напоминала Сереже знак качества.

Он долго вглядывался в потемневший лес, и казалось ему, что меж деревьев мелькает брезентовая плащ-палатка, и вот-вот раздвинутся ветки и выйдет его новый знакомец-травник.

Баба Сима наклонилась к окну, пытаясь уследить за взглядом внука, но ничего не увидев в сгущающихся сумерках, откинулась на спинку сиденья и громко выдохнула:

— Ох, Сергуня. Все-таки сегодня ты довел меня до белого каления!

Сережа не спорил. Просто кивнул.

Валентин Стасюк

Редкие фрукты

Никогда не доверяйте глазам. Внешность обманчива. За простачком может скрываться великодушный рыцарь, за уродливой глиняной фигуркой — шедевр мирового искусства, а за обычными бананами — необычная история, которая может перевернуть и вашу жизнь.

Был я как-то в командировке в Краснодаре. Детей судил. Ну, в смысле, жюрил на детском театральном фестивале. В качестве специально приглашенного театрального педагога из самой Москвы.

Фестиваль проводился тут уже не первый год и в местных кругах был необычайно популярен. Коллективов съехалось много, со всего края. Выступления пестрые. Приготовили, кому что по силам: кто стих прочтет, кто сценку разыграет, а кто и коллективом целый спектакль «забабахает».

В жюри нас было трое: я, степенная краснодарская дама с хриплым голосом, преподающая вокал, и возрастной режиссер из Ростова, обладатель пышных усов и вязаного кардигана.

Нам втроем предстояло к концу дня определить призовые места и произвести разбор предоставленных работ. Я загрустил уже ко второму часу просмотра: увиденное мне казалось жалкой самодеятельностью. Более же всего меня раздражал усатый режиссер, который после каждого выступления оборачивался ко мне за подтверждением собственных восторгов. Его благодушие и хвалебные комментарии по любому, даже самому примитивному поводу создавали ощущение, что он вовсе никакой не профессиональный деятель театра, а дедушка, который пришел в детский сад смотреть на собственных внучат.

Я чувствовал, что во мне зреет бунт, и готовился к разгромной речи на круглом столе. Я собирался безжалостно размазать всех и вся, пользуясь сложной театральной терминологией и правом председателя жюри.

Наступил обеденный перерыв. И вовремя — к этому моменту у меня закончились остатки терпения и сострадания к выступающим.

Наше судейство усадили в комнате, а-ля «переговорной», за большим столом. Принесли в пластиковых контейнерах подогретую еду. Мясо, гарниры, салат, как полагается. Я, еще с самолета ничего не евший, набросился на все без разбору. Война войной, а обед по расписанию.

Степенная краснодарская вокалистка из жюри отвергла кулинарное предложение оргкомитета фестиваля и отправилась закусывать в другой общепит, за пределами нашего дворца культуры.

Восторженный режиссер из Ростова, при свете оказавшийся похожим на располневшего Якубовича, тоже чинно отодвинул весь пластик на край стола.

Однако комнату не покинул. Вытащил из портфеля связку бананов. Штук пять, не меньше. Обтер один из них влажной салфеточкой и начал поглощать, размеренно, со вкусом.

«Он еще и веган, — пронеслось у меня в голове. — Только бы не воинствующий!»

Я отвернулся, так как любое внимание к пище подобного субъекта неминуемо грозило длинным нравоучением о правильном питании и здоровом образе жизни. Знаю я этих ЗОЖистов, сталкивался. — Это у нас семейное, — подал голос фальшивый Якубович. Заметил-таки мой взгляд! — И дети мои, и внуки — все бананы обожают. А началось все знаете с кого?

Я промолчал. Во-первых, я не знал, во-вторых, мне было не интересно.

— С деда моего! Представляете? Вот он просто по бананам с ума сходил! — победоносно объявил мне ростовский режиссер, раздвинув в улыбке пышные усы.

— Ничего себе, — делано удивившись, ответил я. — Гурман у вас дед был, что скажешь!

— Ага, — коллега с радостью продолжил разговор. — А в его-то время бананы вообще редкостью были. По крайней мере, у них в поселке. Он из Двубратского, слышали про такой? Тут недалеко.

— Не-а, — промычал я. — Я и в Краснодаре-то впервые.

— Да вы что? — Тот доел первый банан, с меткостью Майкла Джордана кинул шкурку в корзину у двери и принялся влажной салфеточкой протирать второй. — Так вот, представьте себе, дед мой в свое время за бананами в Москву ездил. Каждое лето. Это, конечно, для остальных он чего только не сочинял: и одежда, мол, в Москве лучше, и книги такие, которых в Двубратском не достанешь. А сам с вокзала первым делом — за бананами. Их тогда еще зелеными продавали, сразу и не съешь. Накупит столько, сколько увезти способен, и домой везет. Приедет с Москвы — одна сумка с вещами, книгами и гостинцами, а другая — с зелеными бананами. Ну, мы их дома по носкам рассовывали и на печку. Через пару дней вытаскивали: желтые, сочные! А пахли как! Мммм… Сейчас так уже не пахнут…

— Ого! — Дефицитное советское время я застал поменьше, чем благодушный усач. И воспоминания об отсутствии бананов на магазинных полках для меня были какими-то уж очень туманными. Ну не было бананов и не было. Потом же появились. Я и не задумывался никогда, что кто-то мог вот так охотиться за этими «редкими» фруктами… За полторы тыщи километров ездить.

— Что вы! — махнул рукой усатый режиссер на мои удивления. — Дед бы и чаще ездил… Если бы бабушка позволяла. Весь год, казалось, только этого и ждал.

Он хмыкнул, как будто бы вспомнил какую-то сногсшибательную историю. Покосился на меня, рассчитывая, что я проявлю интерес и тем самым позволю ему ее рассказать. Я же сделал максимально равнодушное, даже слегка сонное, лицо. Но это не помогло. Казалось, что двойник Якубовича именно во имя будущего рассказа и выдал мне банановую прелюдию. Поэтому он затянул речь, невзирая на мою кислую мину.

Я еле сдержался, чтобы не выйти немедленно вон. Как правило, такие усатые благодушные дедушки-режиссеры травят длинные нудные байки, кажущиеся им невероятно смешными. «На круглом столе отомщу за все!» — пронеслось у меня в голове.

— Мне тогда лет пять было, — загадочно покачивая головой, начал мой жюри-коллега. — Отец у меня был военный, его по службе все время из части в часть переводили. Вот и тогда — отправили служить в Хабаровск. Ну, он с матерью и поехал, обустраиваться. Меня же пока у деда с бабушкой оставили… Вообще, часто так оставляли, что уж. Да я как-то и не жалел особо: в Двубратском всегда тепло, хорошо, от еды столы ломятся. Дед Витя — балагур и приколист, бабушка Оля — сама доброта и забота. И весело, и сытно, что еще нужно?

Помню, было лето. И дед как раз готовился к очередной поездке в Москву. То и дело подходил к бабушке с бумажкой и карандашом, весь такой важный. — Точно ничего не забыли? — спрашивал он и чесал карандашом за ухом.

— Да чего там забудешь? — удивлялась бабушка Оля. — Нам и не нужно ничего, сидел бы дома, ей-богу!