Удивительные истории о бабушках и дедушках (антология)

— Как не надо… — обижался дед. — Надо. Вот же. Книги… И кофту тебе… Да еще вон, для мотоцикла запчасти… Не надо. Очень даже надо.

Бабушка вздыхала и махала руками: мол, что с ним сделаешь-то?

И вот накануне отъезда дед в курятник пошел. Аккурат после обеда. Бабушка по дому занималась, полы мыла, что ли… Ушел, значит, дед, и нету. Час нет, два. Нет, бывало, конечно, что он по хозяйству задерживался, починить что-нибудь, достроить… Дед рукастый был, все мог, никогда никого о помощи не просил. Вот бабушка и не стала сразу тревогу бить: вроде как нет повода. Потом себя за это винила сильно, мол, что ж я, дура, сразу не проверила… Спохватилась к вечеру, пошла за ним, а дед лежит. Без движения. Инсульт. А он, чтоб вы понимали, могучий такой был, богатырь прямо, даже и не болел никогда. Никто бы и подумать не мог, что вот так — раз, и свалится… Неисповедимы пути Господни. Вызвали скорую, санитары, больница. Всё как во сне. Бабушка плачет, успокоиться не может. Я-то плохо помню, это мне уже она потом рассказывала. Деда в реанимацию, врачи головами качают, долго, мол, пролежал, вот если б сразу привезли, еще куда ни шло… А так — надежды никакой. Сказали бабушке готовиться к худшему.

Усатый режиссер доел второй банан. Вторая кожура полетела за первой. Точно в корзину, просто идеально.

— И все-таки дед очнулся. И сразу стал в школу собираться, форму требовал, учебники. Все ему казалось, что он на урок опоздает и двойку получит. Врачи только руками разводили. Случай тяжелый. А потом стал маму звать и жену: «Мама! Мама! Оля! Оля! — кричал. — Оля, неси бананы! Бананов хочу! Ну же!» Бабушка с ума начала сходить. Ей врачи говорят, мол, это галлюцинации, такое бывает после инсульта. Но бабушка-то у меня сама врачом была. Начальник медсанчасти тюрьмы в Двубратском. Всю жизнь там отпахала, зэкам болячки залечивала.

Представляете? Худенькая такая, роста метр шестьдесят, как пуговка. И с матерыми зэками. Убийцами, ворами, насильниками. Всю жизнь… И знаете что? Бабушка никого никогда не осуждала. Не обвиняла. «Какой бы ни был, а человек!» — так говорила. Всем помогать надо. Братки ее «матерью родной» звали, так она за ними ухаживала. Представляете?

Так вот, бабушка, как про эти бананы услышала, так, не думая ни секунды, в Москву засобиралась. Даже отца с матерью моих дожидаться не стала — те должны были на следующий день из Хабаровска приехать. Побежала, сняла с книжки деньги, которые на похороны с дедом откладывали. Меня к соседям, мол, денек перекантуешься, ничего не случится. А сама на вокзал, в столицу ехать. За бананами. Каково? Ей тогда все говорили: «Дура, ты что вытворяешь? Дед помрет со дня на день, лучше рядом будь!» А она — нет и нет. Он бананов, говорит, хочет, если это последнее в жизни, так что же — не заслужил? Сильно ей тогда досталось и от соседей, и от врачей. Никого не послушала. Поехала.

Тут дверь в нашу комнату-столовую приоткрылась и в щель пролезла голова администратора фестиваля.

— Кофе будете? — перебил он рассказ усача вкрадчивым шепотом.

Я кивнул за двоих, мол, несите. Мне уже было понятно, к чему ведет разговорчивый лже-Якубович. Скорее всего, меня ожидала чудесная развязка с излечением деда Вити бананами. Я заранее не верил в такой сказочный исход, но прервать ростовского режиссера уже был не в состоянии. И чашка кофе могла немного скрасить мое нынешнее тягостное положение.

Усатый коллега тем временем продолжил:

— Так вот, поехала бабушка Оля в Москву. Одна. Представляете? Шестидесятилетняя старушка, за последние десять лет из Двубратского ни разу не выезжавшая. А? Все только пальцем у виска крутили, ну безумие же, согласитесь! А она только и твердила, мол, люди добрые везде есть, помогут.

Сутки провела в дороге. Без еды, без сна. Рассказывала, что в поезде даже глаз не сомкнула, только и думала, как бы успеть. Всю жизнь свою, как в кино, пересмотрела. С дедом-то они со школы вместе. Уже потихоньку и сама себя начала ругать за сумасшествие… Думала, а может, и вправду надо было остаться? Рядышком с дедушкой? А то вот так приедет она, а его уже нет, тогда что? Как жить-то дальше будет?

В общем, после бессонной ночи выскочила на вокзал. К милиционеру подбежала, выспрашивать начала, что, да куда, да где. Тот заботливый попался, объяснил, даже план нарисовал на билете, как добраться туда, где бананы были. Она с этим билетом потом, как с картой, ходила, через каждые сто метров переспрашивала. И что думаете? Дошла! Помогли все-таки люди добрые.

Увидела ларек, очередь. Обрадовалась безумно. Больше всего на свете боялась, что закончатся бананы… Просто дед уж очень любил приукрасить свои приключения в Москве. Фантазер был редкий! Чего только не выдумывал! И что в очередях дерутся, и что вместо бананов пластмассу подсовывают, и что без московской прописки их продают втридорога… Ну и про то, что разбирают мигом. Зевать нельзя! Заняла бабушка очередь, отдышаться не может, сердце колотится. Все на людей поглядывает, кто как покупает, сколько дают, что спрашивают… Подошла наконец к прилавку. Полезла в сумку, шасть-шасть, а кошелька нет. И сумка прорезана то ли ножом, то ли бритвой. Представляете? А там всё: и деньги, и документы, и билеты на обратную дорогу.

В этот момент в комнатку протиснулся администратор с двумя чашками кофе. Он, очевидно, думал, что у нас идет профессиональное обсуждение фестивальных работ, поэтому крался на цыпочках, пригнувшись, изо всех сил стараясь остаться незамеченным. Усач замолчал, и, к полному ужасу бедного администратора, мы оба молча наблюдали за тем, как он пробирается к столу. Поставив чашки, он с глупой улыбкой сделал жест руками: «Не мешаю, не мешаю!» И пулей выскочил за дверь.

— Украли, значит, кошелек у бабушки, да? — впервые за весь рассказ я выдал свою заинтересованность в продолжении. — И что, и что?

— И что… — улыбнулся коллега, очевидно обрадованный моим «включением». — И вот… Встала бабушка Оля рядом с киоском и воет. Она потом этот момент всегда со смехом вспоминала, но тогда уж точно не до смеха было. «Зэки проклятые, вы и в Москве до меня добрались!» — кричала на всю улицу. Сил не жалела. Уж сколько там в ней скопилось обиды сейчас, и подумать страшно. Тут же дело не в деньгах и не в документах… В общем, плохо стало бабушке. Рассказывала, что все мысли куда-то подевались. Чуть ли не помирать на месте собралась.

Тут к ней подлетает мужик, здоровый такой, страшный, шрам через все лицо. Сует кошелек в руки. Голову чешет, с ноги на ногу переминается и бормочет под нос себе: «Прости, мать родная, не признал! Чтоб меня… Отплачу, чем смогу, век воли не видать». Представляете? Она сначала подумала, галлюцинации пошли, как у деда. Она даже отмахиваться начала. Кричала: «Уйди, бес, обратно в ад, не дамся лукавому!» Ну правда, как в такое поверить-то возможно? Вот ведь, где Божье провидение! Зэк, который ей сумку порезал, стало быть, из ее пациентов двубратских оказался, бывший подопечный то есть. Он, видимо, кошелек открыл и на ее удостоверение медицинское напоролся с фотографией…

— Круто! — не выдержал я. — Бог не Ерошка, видит немножко.

— Ага, — разулыбался мой усатый режиссер. — Зэк этот, в общем, успокоил ее; потихоньку, слово за слово, успокоил. Потом и бананов купил, всю очередь растолкал. Бабушка ему деньги совала, а он — ни в какую. Сумки схватил: до самого подъезда донесу, мол, не беспокойся, мать! Москва, говорит, город опасный. И он, мол, свою «мать родную» одну по улицам не пустит. Вот так бабушка и с бананами оказалась, и с личной охраной. Чудеса! Она еще потом говорила: мол, я этого зэка совсем не помню, кто такой, откуда, как знакомы, а он мне все «мать» да «мать»! Понимаете? Недаром, значит, добро делается. Все вращается и обратно приходит. Сотни раз уже это все доказано. И бабушке вернулось. Она мне потом все время говорила — надо уметь в людях хорошее видеть. В каждом есть что-то хорошее. Если ты в нем приметишь, так он и сам, пожалуй, когда-нибудь разглядит. И расцветет. Только так люди и расцветают. Даже самые, казалось бы, ушлые. Только трудно это, согласитесь? Плохое-то все снаружи, обычно его сразу видишь, а хорошее еще отыскивать приходится…

Тут нашу беседу окончательно прервали. Вернулась педагог по вокалу, внеся с собой в комнату запах табака и легкий аромат коньячного вина. Вместе с ней в комнату проскочил и администратор.

— Перерыв окончен, уважаемое жюри, прошу пройти в зал! Начинаем вторую часть!

Мы пошли досуживать детей. Признаюсь, что-то изменилось во мне за этот обеденный перерыв. И восторги благодушного ростовского усача уже не казались мне такими уж глупыми и беспочвенными.

Отжюрили. На круглом столе я произнес одну из лучших речей в своей жизни. Без ложной скромности. О жизни. Об искусстве. О силе добра. О «бумеранге». О том, какие все сегодня были молодцы. О том, как важно верить в чудо. Как важно верить в человека. О том, как важно заниматься человеком. По-настоящему. В меру своих сил и возможностей.

Закончили затемно. Меня обступили руководители коллективов, каждому было важно лично услышать мое мнение о проделанной ими работе. Я терпеливо удовлетворял запросы. И тут обнаружил, что усатого коллеги уже рядом нет. Вспомнил, как тот что-то говорил про вечерний поезд в Ростов. Я, извиняясь, бросился сквозь толпу — мне важно было попрощаться с ним лично.

Догнал его уже на улице.

— Постойте! — крикнул я. И тут понял, что даже не знаю имени этого дедушки в вязаном кардигане.

Администратор нас представлял друг другу утром, но это было так бегло и так не вовремя… — Подождите! На два слова!

— Простите, спешу, опаздываю! — помахал мне рукой усач. — Было приятно познакомиться!

— Я провожу! — бросился я вслед за псевдо-Якубовичем. — Бананы-то помогли деду? Вы должны мне сказать, я ж теперь спать не смогу спокойно!

— Бананы? Ах да! Конечно, нет, — горько улыбнулся режиссер. — Как они могли помочь? Один вымысел бабушки, не больше. Ее и в палату к деду по приезде не пустили, состояние, мол, ухудшилось сильно.

У меня вдруг так сильно защипало сердце, что я даже приостановился. Неужели все мысли о чуде, навестившие меня сегодня, оказались всего лишь мыслями?

Усач заметил мою реакцию. И, несмотря на то, что торопился, остановился и договорил.

— Бананы не могли помочь, вы же взрослый человек, должны понимать. — Он посмотрел куда-то вверх, на звездное краснодарское небо. — А зэк помог. Он же, как обещал, сумки бабушке до дверей донес. А потом и до больницы. Как услышал, что ее к деду не пускают и что тому хуже стало, всю братву двубратскую на уши поднял. Они быстро там за «мать родную» порешали. Деда на следующее же утро в Москву перевезли. Выходили. Еще пять лет отжил. Крепкий у меня дед был. Здоровый.

А бабуле моей после того случая бананы часто из Москвы передавали. Много лет. Сколько я у них каникул провел, сколько отгостевал… Все слали. С оказией.

Усатый режиссер раскрыл сумку, повешенную через плечо, вытащил оттуда два банана и, оторвав один, протянул мне на прощанье.

— Держите. Это не на память, это так, подкрепиться. Вкусно.

Я взял банан. А мой коллега тут же растворился в ночи.

«Бывают же люди, — думал я уже по дороге домой, в Москву, жуя сочный спелый плод. — Что усач, что бабушка его, что зэк этот… Вдохновляющие… Редкие фрукты».

Светлана Кулакова

Зонт

Выношу на столик веранды чай с лимоном и бутерброд с сыром. Устраиваюсь в кресле и открываю газету — удивительно, что люди до сих пор печатают новости на бумаге. На первой странице заголовок: «К ЗЕМЛЕ ЛЕТИТ АСТЕРОИД Р05! Наступит ли конец света?» Не наступит. Вздыхаю с ностальгией по своей работе и опускаю газету.

Осень. И сегодня осень, и завтра осень, и еще неизвестно сколько лет будет осень. С клена в моем дворике сыпется листва, но дерево не остается голым: вот кружится ажурный лист, вместо него вырастет новый, быстро пожелтеет и тоже слетит.

Из сарая с деловым видом выходит мой внук Макар. Прищуриваюсь. Удивительно, как работает метаболизм в шестнадцать лет: месяц назад он выглядел как обычный сутулый подросток, а сейчас заметно окреп.

— Лариса, постарайся не упасть в обморок, — говорит он, скрывая от меня что-то за спиной.

— Смеешься? Ни разу в жизни не падала в обморок.

— Вот и сегодня не начинай! Я усовершенствовал твой зонт.

Какой еще зонт? Макар отводит руку в сторону, и я вижу тот самый злополучный черный зонтик. Это не внук, а наказание! Мало, что ли, нам неприятностей от этого зонта? И я тоже идиотка — давно пора было его выбросить или закопать где-нибудь за сараем!

Держа зонт, словно букет, Макар идет ко мне по тропинке, пройдя половину пути, останавливается и, согнув голову, начинает что-то настраивать в ручке зонтика. У него сосредоточенное выражение лица, ясное дело, он что-то задумал, и у меня предчувствие, что мне это не понравится. Но попробуй что-нибудь запрети упрямому подростку!

— Что пишут в газетах? — спрашивает Макар, выпрямляясь.

— К Земле летит астероид Р05. Довольно крупный и очень опасный, но не волнуйся, маги из ассамблеи сместят его траекторию.

— А я и не волнуюсь! — Макар раскрывает над собой зонт. Затем вцепляется в никелевую ручку двумя руками и отступает на шаг, расставив ноги. Он шевелит губами — сейчас начнется представление.

Крючок рукоятки зонта, дрогнув, выпрямляется и заостряется как пика.

Ручка зонта оживает и начинает рывками удлиняться, стремясь к земле. Она вонзается в тропинку, со скрежетом, как бур, и у Макара под ногами разрастается маленький вулкан, извергаясь песком и кусками глины.

Скрежет продолжается, но теперь он доносится из-под земли. Веранду, на которой я минуту назад спокойно завтракала, начинает покачивать: подпрыгивает стол, стул, чашка передо мной скачет по блюдцу — а Макар вскапывает двор, будто это в порядке вещей. Никогда не знаю, что у него на уме, и в такие моменты всегда жалею, что взялась его обучать.

Над зонтом сгущается воздух, образуется голубое свечение, а затем зонт начинает стремительно расти. Черная брезентовая ткань расширяется и, увеличиваясь, все громче хлопает, как натянутый парус атакующего пиратского корабля. Из моих рук улетает газета. Жухлая листва из сада летит на веранду, шлепаясь темно-желтыми лохмотьями на доски пола. Макар крепко держит ручку зонта, но отклоняет голову подальше — от ветра рукава его рубашки трясутся, а волосы встают дыбом. И я падаю в обморок.

* * *

Двенадцать лет назад.

Осенний воздух в парке пропитан дымком: за дубовой рощей кто-то жарит колбаски. Где-то далеко шумят дети и смеются взрослые, но в нашем с Сержем уголке парка расслабляющая идиллия.

— Легко, — отвечаю я. Через мгновение лист повисает в заданных координатах.

Серж смотрит на меня с театральным ужасом на лице.

— Так и знал! Нет чтобы поднять его осторожно, как перышко. Смотри.

Я наблюдаю, как другой листок отрывается от земли и, красиво кружась, я бы даже сказала, вальсируя, поднимается все выше-выше и ложится сверху на мой оранжево-желто-зеленый.

Серж выжидательно смотрит на меня и поднимает брови.

— А ты в душе художник, — замечаю я.

— Так и есть. Ты видишь, какое сегодня освещение, какие полутени — это я подправил денек под нашу встречу, — улыбается он. — Ну давай. Я жду.

Оранжево-желто-зеленый лист в одно мгновение перемещается обратно на газон, и Серж тихо смеется. Но зря он это делает, потому что мой лист стартует и медленно-медленно движется вверх, пока не поднимается на метр по кратчайшей траектории.

Серж разражается хохотом.

— Лариска, я тебя обожаю! Может, пропустишь это заседание, и метнемся ко мне?

Не может же он всерьез верить, что я пропущу такие важные дебаты? Разворачиваю голову и всматриваюсь в его лицо: взгляд умоляющий, вид несчастный, но в уголках губ подрагивает улыбка.

— Любишь ты меня подразнить.

— Люблю.

— К пяти мы должны закончить. А после пяти у тебя не получится?

Серж виновато качает головой — значит, очередные секретные переговоры.

Я знаю Сержа полжизни — мы познакомились после моего развода, и полжизни гадаю: чем же он занимается? Но у каждого мага свои секреты — мне ли это не знать.

— И никто, кроме тебя, не может провести переговоры?

— Никто, — уверяет меня Серж с непоколебимой уверенностью. — Я лучший переговорщик. А знаешь, в чем отличие между мной и другими? — Серж делает паузу и, чтобы он продолжал, я издаю заинтересованный звук. — Для иллюстрации возьмем френч-пресс, маленький кувшин для заваривания кофе. Так вот, я лишь слегка надавливаю на поршень, опускаю его ровно на столько, чтобы порошок кофе погрузился в воду — этого достаточно, чтобы произошло заваривание. А другие давят на пресс, втирая порошок в дно кувшинчика.

— Очень образно. Вот теперь мне ясно, почему ты лучший переговорщик. Извини, мне пора, — говорю я и тут же, пока он меня не заболтал, перемещаюсь в зал для дебатов генеральной ассамблеи магов.

До заседания пять минут. За круглым столом — непривычная тишина; все на местах, но сосредоточенно молчат, и чувствуется напряжение. Сегодня будет рассматриваться поправка к закону «О защите Земли от космических угроз», и если поправку примут, то защиты у Земли не будет — доказать это моя задача. В свое время я этот закон протолкнула, мне его и отстаивать.

Сажусь на свое место, осматриваюсь. На месте председателя — бельгиец Корбант, от Департамента Арктики — рыжий Свансен, от инквизиции — лысый яйцеголовый Берг.

Портал в зал закрывается, и председатель Корбант берет слово.

— Добрый день, дамы и господа. Сегодня мы рассматриваем поправку к закону «О защите Земли от космических угроз». Напомню, что закон принят двадцать лет назад. Он разрешает отклонять с опасной для планеты орбиты все потенциально опасные астероиды до того, как они пересекут орбиту Луны. Давайте послушаем Департамент Инквизиции. В чем смысл вашей поправки?

Берг начинает говорить, и даже его высокомерный голос меня раздражает.

— Мы предлагаем позволять астероидам входить в атмосферу Земли и, если естественного горения недостаточно, помогать им сгореть.

Я улыбаюсь и переглядываюсь со своим заместителем. Помогать им сгореть — в этом вся инквизиция. Столько веков прошло, а они все оговариваются.

Председатель Корбант уточняет:

— Чем инквизицию не устраивает реальное положение дел?

Берг кривит губу, будто всем и так должно быть все понятно, но снисходит до объяснения и произносит слова медленно, как для несмышленых детей.

— Инквизиция, как известно, следит за тем, чтобы простое человечество не узнало о существовании магов. Нас волнует, что некоторые передовые ученые не могут объяснить неожиданное для них изменение траектории астероидов, топорно выполненное Департаментом Безопасности планеты, и могут прийти к выводу о вмешательстве неопределенной разумной силы.

Берг косится на меня.

— Он хочет тебя взбесить, не реагируй, — шепчет мне заместитель.

— Это будет первый шаг в цепочке, — продолжает Берг, — в конце которой конспиративный магический мир рухнет, и нам всем придется иметь дело с новыми реалиями. Инквизиция пытается предотвратить такое развитие событий.

— Против поправки выступает Департамент Безопасности планеты и Департамент Арктики, — объявляет председатель Корбант. — Давайте выслушаем точку зрения Департамента Арктики.