Кто правит миром?

Более подробный взгляд на события тех дней добавляет к этим высказываниям еще больше мрачных тонов.

Кандидатов на «самый опасный момент» было несколько. Один их них – 27 октября 1962 года, когда эсминцы США, осуществлявшие блокаду Кубы, сбросили на советские подлодки глубинные бомбы. По данным советской стороны, которые можно найти в Архиве национальной безопасности, капитаны субмарин «разозлились достаточно для того, чтобы говорить о пуске торпед с ядерными боеголовками мощностью 15 килотонн, сравнимой с мощностью бомбы, уничтожившей в августе 1945 года Хиросиму»[246].

Решение подготовить торпеду к боевому пуску, о котором надлежащим образом было доложено командованию, в самый последний момент отменил помощник капитана Василий Архипов и тем самым, вероятно, спас мир от ядерной катастрофы[247]. Не трудно представить, как бы отреагировали США, если б торпеда действительно была пущена, или как бы ответили русские, если б над их страной вырос атомный гриб.

По данным Грэхема Эллисона, хорошо информированного стратегического аналитика из Гарвардского университета, который написал об этом в издании Foreign Affairs, Кеннеди уже объявил высший уровень боеготовности ядерного оружия, DEFCON 2, позволявший «пилотам военно-воздушных сил НАТО взлететь, взять курс на Москву и сбросить бомбу»[248].

Еще одним претендентом на «самый опасный момент» можно считать 26 октября. Этот день выбрал майор Дон Клоусон, пилот бомбардировщика «В-52». Впоследствии он сообщил поистине жуткие подробности операции «Хромированный купол», развернутой во время кризиса, когда «в воздух по тревоге поднимались бомбардировщики с ядерным оружием на борту в состоянии полной боеготовности». «Двадцать шестого октября стало тем днем, когда нация ближе всего подошла к ядерной войне», – пишет он в своих «Непочтительных историях пилота военно-воздушных сил». В тот день и сам Клоусон мог ввергнуть мир в губительный катаклизм. По его мнению, «нам чертовски повезло, что мы не взорвали этот мир, и благодарить за это надо отнюдь не политическое или военное руководство страны».

Ошибки, смятение, инциденты, которых едва удалось избежать, непонимание со стороны руководства, о которых говорит Клоусон, сами по себе пугают, но еще больше пугают оперативные командно-административные правила либо их отсутствие. В своих воспоминаниях о пятнадцати суточных воздушных дежурствах в рамках операции «Хромированный купол», максимально возможных, он сообщает, что официальное командование «не обладало возможностью помешать какому-нибудь неконтролируемому экипажу или же одному из его членов привести в боевую готовность термоядерное оружие и использовать его» или даже передать по радио приказ о боевом вылете «всех военно-воздушных сил передового базирования», который потом больше нельзя было бы отменить. Поднимаясь в воздух, экипаж, пишет майор, «мог приводить в состояние боеготовности бомбы и сбрасывать их без дополнительных команд с земли. Никаких сдерживающих факторов в системе попросту не существовало»[249].

По информации генерала Дэвида Берчинела, начальника отдела планирования штаба военно-воздушных сил, в воздух подняли примерно треть всех имевшихся в наличии самолетов. Стратегическое командование ВВС, технически несущее за это ответственность, почти не контролировало ситуацию. А по информации Клоусона, с гражданским Национальным командованием военные сведениями не делились, это означает, что члены ExComm, решавшие судьбу мира, знали даже меньше, чем предполагается.

От устного рассказа генерала Берчинела, свидетельствующего о еще большем презрении к гражданскому командованию, волосы тоже встают дыбом. По его словам, капитуляция русских никогда не подвергалась сомнению. Маневры в рамках операции «Хромированный купол» планировались так, чтобы ясно дать русским понять, что в военном противостоянии они США не конкуренты и их страна может быть быстро уничтожена[250].

На основании документов ExComm, Шелдон Стерн приходит к выводу, что 26 октября президент Кеннеди «склонялся к военному варианту для ликвидации ракет на Кубе», за которым, по планам Вашингтона, должно было последовать военное вторжение[251]. Было совершенно очевидно, что такого рода действия могли привести к гибельной войне, причем это заключение намного позже подкрепили данные о развертывании тактического ядерного оружия и сведения о том, что силы русских намного превосходили оценки американской разведки.

Под занавес встречи членов ExComm, ближе к 18:00 26 октября, пришло письмо советского руководителя Никиты Хрущева, адресованное непосредственно президенту Кеннеди. «Его посыл представлялся совершенно ясным, – пишет Стерн. – Если США пообещают не вторгаться на Кубу, Советский Союз оттуда свои ракеты уберет»[252].

На следующий день, в 10 часов утра, президент опять тайком включил магнитофон и прочел вслух только что переданное ему сообщение телеграфного агентства: «Премьер Хрущев в сегодняшнем письме президенту Кеннеди пообещал убрать наступательные вооружения с Кубы, если США уберут свои ракеты из Турции», то есть ракеты «Юпитер» с ядерными боеголовками[253]. Вскоре эта информация получила официальное подтверждение.

Хотя на членов Комитета информация подействовала как гром среди ясного неба, на самом деле такой ход был предсказуем. «Мы знали, что на неделе может случиться что-то подобное», – проинформировал Кеннеди. Он понимал, что открыто отказаться будет трудно: ракеты «Юпитер» устарели, их и без того планировалось вскоре убрать, заменив усовершенствованными ракетами «Поларис», базировавшимися на подводных лодках. Кеннеди понимал, что, если «от Хрущева поступит это предложение, он окажется в невыносимом положении», потому что, с одной стороны, турецкие ракеты были бесполезными и их все равно планировалось убрать, а с другой – любой член ООН, да и вообще здравомыслящий человек, назвал бы такую сделку «разумной»[254].

Поддержание неограниченной власти США

В итоге специалисты по планированию столкнулись с серьезной дилеммой. У них на руках было два предложения Хрущева, позволявшие устранить угрозу страшной войны, и каждое из них показалось бы любому «здравомыслящему человеку» честной сделкой. И как на это было реагировать?

Один из вариантов действий заключался в том, чтобы облегченно вздохнуть оттого, что цивилизации даровано выживание, и с радостью ухватиться за оба предложения: объявить, что Соединенные Штаты, придерживаясь международного законодательства, не будут угрожать Кубе вторжением. И убрать из Турции устаревшие ракеты, попутно, в соответствии с планами, выведя ядерную угрозу Советскому Союзу на новый уровень – конечно же как часть глобального окружения России. Но подобное было немыслимо.

Главную причину того, что подобная идея даже не рассматривалась, озвучил советник по национальной безопасности МакДжордж Банди, бывший декан Гарвардского университета и, по общему мнению, самая яркая звезда на небосводе ближайшего окружения Кеннеди. Мир, настаивал он, должен понять, «что текущая угроза исходит не от Турции, а от Кубы», где стоят ракеты, нацеленные на США[255]. Значительно превосходящий ракетный потенциал США, направленный на куда более слабого и уязвимого советского врага, не может, по всей видимости, считаться угрозой миру, потому как мы —хорошие, что могут подтвердить огромное количество людей в Западном полушарии и за его пределами, включая жертв нынешней террористической войны, которую в то время США вели против Кубы, или же те, кого смела «кампания ненависти» в Арабском мире, так озадачившая Эйзенхауэра, но только не Совет национальной безопасности, так четко ее объяснивший.

В ходе последующего диалога президент подчеркнул, что «окажется в плохом положении», если воспламенит мировой пожар, отказавшись от предложений, которые выжившие (если им еще будет до этого дело) посчитают разумными[256].

Хорхе Домингес, специалист по Латинской Америке из Гарвардского университета, в своем обзоре обнародованных недавно свидетельств о терроре времен правления Кеннеди отмечает, что «в этих документах, занимающих без малого тысячу страниц, упоминается один-единственный случай, когда высокопоставленный американский чиновник выдвинул робкое возражение против спонсируемого правительством США терроризма, заявив, что «атаки будут носить бессистемный характер и в результате погибнут ни в чем не повинные люди… что может спровоцировать отрицательную редакцию прессы в некоторых дружественных странах»[257].

Схожие позиции преобладали и в международных дискуссиях во время Кубинского ракетного кризиса [в советской и российской литературе он обычно называется Карибским. – Пер.], а также когда Роберт Кеннеди предупредил, что в результате полномасштабного вторжения на Кубу «погибнет ужасно много людей, что вызовет жуткую волну ярости»[258]. Превалируют они и сейчас, за очень редкими исключениями, о чем наглядно свидетельствуют документы.

Мы могли бы оказаться «в положении и похуже», если бы мир больше знал о том, что в тот период предпринимали Соединенные Штаты. Лишь недавно стало известно, что полгода спустя США тайно развернули на Окинаве ракеты, почти идентичные тем, что Советский Союз разместил на Кубе[259]. Они конечно же были нацелены на Китай – на тот момент в этом регионе повысился градус напряженности. Сегодня Окинава остается главной наступательной военной базой США, несмотря на резкие протесты жителей острова. Одно случайное пренебрежение мнением человечества

Последующие дебаты были откровенны и красноречивы, но я о них говорить не буду. Решение приняли следующее: Соединенные Штаты пообещают вывести из Турции устаревшие ракеты, но сделают это без лишнего шума и никаких письменных обязательств давать не будут: ситуацию было важно представить как капитуляцию Хрущева. Было предложено любопытное оправдание, которое ученые и комментаторы посчитали разумным. Как пишет Майкл Доббс, «если США под давлением Советского Союза в одностороннем порядке демонтируют стартовые ракетные площадки, то блок НАТО может дать трещину» – или, если перефразировать эту фразу чуть точнее, если Соединенные Штаты заменят бесполезные ракеты усовершенствованным оружием, как и планировалось, предложив России сделку, которую любой «здравомыслящий человек» посчитает честной, то блок НАТО может дать трещину[260].

Безусловно, если бы Россия убрала с Кубы единственное средство сдерживания американской агрессии – при том, что в воздухе витала угроза прямого вторжения в эту страну, – кубинцы пришли бы в ярость (что, собственно, и произошло по вполне объяснимым причинам). Но для стандартных мотивов такое сравнение представляется нечестным: мы люди, мы важны, в то время как они всего лишь «нечеловеки», если воспользоваться замечательным выражением Джорджа Оруэлла.

Кроме того, Кеннеди неофициально пообещал не вторгаться на Кубу, но выдвинул условие: не просто вывести ракеты, но и прекратить или, как минимум, значительно сократить советское военное присутствие. (Что не касалось Турции, расположенной вблизи границ СССР.) По словам президента, если Куба перестанет быть «вооруженным лагерем», мы, вероятно, «не станем на нее вторгаться». При этом он добавил, что если Куба желает избавиться от угрозы вторжения, ей следует прекратить «подрывать политическую власть» (выражение Шелдона Стерна) в Латинской Америке[261]. «Подрыв политической власти» в те годы в США был постоянной темой; как тут не вспомнить, к примеру, свержение Эйзенхауэром парламентского правительства Гватемалы, столкнувшее эту измученную страну в пропасть, из которой ей еще выбираться и выбраться. Эта же тема присутствовала и в 1980-е, когда Рональд Рейган вел в Центральной Америке свои порочные террористические войны. «Подрыв власти» Кубой заключался в поддержке тех, кто сопротивлялся нападкам со стороны США и их ручных режимов, а порой – кошмар из кошмаров! – в поставках им оружия.

Хотя эти допущения так глубоко укоренились в господствующую доктрину, что стали общим местом, о них внутри страны все же говорят. Например, Аппарат политического планирования Государственного департамента разъяснил, что «первейшая угроза со стороны Кастро, заключается… во влиянии, которое само существование его режима оказывает на многие страны Латинской Америки… сам факт, что Кастро успешно бросает вызов США, отрицает всю политику, которую мы проводим в полушарии в последние сто пятьдесят лет»[262], то есть с того самого момента, когда доктрина Монро провозгласила намерение доминировать в Западном полушарии, оказавшееся несбыточным.

Право на господство является основополагающим принципом внешней политики США, обычно облекаемым в оборонную терминологию: во времена «холодной войны» чаще всего фигурировала «русская угроза», даже если русских вокруг и в помине не было. Об одном из примеров современного применения этого принципа иранский ученый Эрванд Абрахамиан рассказал в своей книге, посвященной перевороту 1953 года, осуществленному Великобританией и США и свергнувшему в Иране парламентский режим. Тщательно изучив американские документы, он убедительно показывает, что стандартные аргументы не выдерживают никакой критики. Главной причиной были не проблемы, связанные с «холодной войной», не иранская непоследовательность, подрывавшая «благие намерения» Вашингтона, и даже не доступ к нефти и прибылям, а тот простой факт, что независимый национализм угрожал притязаниям Соединенных Штатов на «тотальный контроль» – и, как следствие, на глобальное доминирование[263].

Именно это мы обнаруживаем снова и снова, изучая отдельные ситуации, включая Кубу (что совсем не удивительно), хотя фанатизм в данном конкретном случае заслуживает более подробного рассмотрения. Политика США в отношении Кубы резко осуждается во всей Латинской Америке, а в действительности и в большинстве стран мира. Все опросы общественного мнения показывают, что значительное большинство американских граждан выступают за нормализацию отношений с Кубой, но это тоже не имеет никакого значения[264].

Пренебрежение к общественному мнению – это уже почти норма. На мой взгляд, здесь куда интереснее пренебрежение мнением важных отраслей экономики (энергетика, сельское хозяйство, фармацевтическая промышленность и ряд других), которые тоже ратуют за нормализацию. Это предполагает, что в дополнение к культурным факторам, обнаруживающимся в истерике интеллектуалов из президентского окружения, наказание Кубы продиктовано некими «важными государственными интересами».

Спасти мир от ядерной катастрофы

Официально ракетный кризис закончился 28 октября. Его итог выглядел предельно ясно. В тот вечер в специальном выпуске новостей CBS News Чарльз Коллингвуд сообщил, что мир «справился с угрозой ядерного холокоста, страшнейшей за весь период после Второй мировой войны… а советская политика одержала унизительное поражение»[265]. Доббс пишет, что русские, в свою очередь, попытались представить результат в качестве «еще одной победы миролюбивой внешней политики Москвы над империалистическими разжигателями войны»: «Исключительно мудрое, всегда разумное советское руководство устранило нависшую над миром угрозу ядерного разрушения»[266].

Если отделить основополагающие факты от модных насмешек, то получится, что согласие Хрущева на капитуляцию действительно «устранило нависшую над миром угрозу ядерного разрушения».

Однако на этом кризис не закончился. Восьмого ноября Пентагон объявил, что Советский Союз демонтировал все известные пусковые площадки[267]. В тот же день, пишет Стерн, «диверсионная группа совершила нападение на кубинскую фабрику», хотя проводимую Кеннеди террористическую кампанию (операция «Мангуст») на пике кризиса официально свернули[268]. Террористический акт 8 ноября свидетельствует в пользу мнения Банди о том, что угрозу миру несла Куба, а не Турция, где русские отказались от убийственного штурма, хотя это конечно же было совсем не то, что Банди имел в виду или же мог понять.

Дополнительные подробности сообщает уважаемый ученый Рэймонд Гартхофф, тоже обладающий богатым опытом общения с правительством, в своем подробном отчете о Кубинском ракетном кризисе, опубликованном в 1987 году. Он пишет, что 8 ноября «тайная кубинская диверсионная группа, присланная из Соединенных Штатов, нанесла успешный удар по промышленному объекту страны», в результате которого погибли четыреста рабочих, о чем сообщалось в официальном письме кубинского правительства Генеральному секретарю ООН.

«Советский Союз, – комментирует Гартхофф, – мог усмотреть в этом нападении единственно акт, направленный на то, чтобы дать задний ход в ключевом для них вопросе: гарантий, что Америка не нападет на Кубу», особенно с учетом того, что вдохновителями теракта стали Соединенные Штаты. Эти и другие «действия третьих сторон, – заключает он, – говорят, опять же, о том, что риск может быть колоссальным для всех и катастрофа отнюдь не исключена». Гартхофф также делает обзор кровавых, разрушительных операций в рамках террористической кампании Кеннеди, которые были бы более чем достаточным предлогом для начала войны, если б Соединенные Штаты, их союзники или ручные режимы выступали в роли не злодеев, но жертв[269].

Из того же источника нам становится известно, что 23 августа 1962 года президент издал «Меморандум о действиях в сфере национальной безопасности № 181» – «директиву подготовить национальное восстание, за которым последовало бы военное вторжение США», подразумевающее «значительные военные планы Соединенных Штатов, маневры, передвижения военной силы и техники»[270]. В том же августе значительно повысилась террористическая активность, в том числе произошел обстрел с быстроходных катеров кубинского прибрежного отеля, в «котором, как известно, любили собираться советские военно-технические специалисты, в результате чего погибли два десятка кубинцев и русских»; нападения на британское и кубинское торговое суда; порча поставляемого на экспорт сахара, равно как и другие диверсии и преступления, осуществляемые, как правило, кубинскими эмигрантскими организациями, обосновавшимися во Флориде и обладавшими полной свободой действий. Вскоре наступил тот «самый опасный момент в человеческой истории» – мягко говоря, совсем не на пустом месте.

Когда кризис пошел на убыль, Кеннеди официально возобновил свою террористическую деятельность. За десять дней до убийства он одобрил подготовленный ЦРУ план «операций по уничтожению крупного нефтеперерабатывающего завода, крупной электростанции, сахарных заводов, железнодорожных мостов, портовых сооружений, а также уничтожение подводными средствами доков и судов», ответственность за проведение которых возлагалась на поддерживаемые США силы. По некоторым данным, в день убийства Кеннеди началась реализация заговора с целью устранения Кастро. Эта террористическая кампания прекратилась в 1965 году, однако, как утверждает Гартхофф, «одним из первых шагов Никсона после прихода к власти в 1969 году был приказ ЦРУ увеличить количество тайных операций против Кубы»[271].

Наконец, мы можем услышать голоса жертв в работе канадского историка Кейта Болендера «Голоса с другой стороны», в которой впервые приводятся устные свидетельства о террористической кампании, – это одна из немногих книг, на которые вряд ли кто обратит особое внимание на Западе, если, конечно, обратит вообще, по той простой причине, что ее содержание слишком уж обличительно[272].

В Political Science Quarterly, профессиональном журнале Американской ассоциации политологии, Монтегю Керн отмечает, что Кубинский ракетный кризис представляет собой один из «полномасштабных кризисов… когда обычно считается, что идеологический враг (Советский Союз) идет в наступление, что способствует сплочению, обеспечивает президенту более значительную поддержку и расширяет спектр его политических возможностей»[273].

Керн прав в том, что так считается «обычно» – исключение составляют те, кто освободился от идеологических оков настолько, чтобы обратить внимание на факты. По сути, к ним относится и сам Керн. Еще один – Шелдон Стерн, который признает то, что было давно известно таким «ненормальным». В частности, он пишет, что первоначальное объяснение Хрущевым причины размещения на Кубе ракет в основе своей было верным: лидер СССР никогда не намеревался использовать их в качестве угрозы безопасности Соединенных Штатов, считая развертывание оборонительной мерой, направленной на защиту Кубы, своего союзника, от американских атак; к тому же он отчаянно пытался придать Советскому Союзу видимость баланса ядерного могущества»[274]. Доббс тоже признает, что «Кастро и его советские покровители имели вполне реальные основания опасаться американских попыток сменить режим, в том числе и путем – в виде крайнего средства – вторжения США на Кубу… Хрущев был искренен в своем желании защитить Кубинскую революцию от могущественного северного соседа»[275].

«Террор на земле»

Атаки США американские комментаторы зачастую называют глупыми шалостями, интригами вышедших из-под контроля сотрудников ЦРУ. Это очень далеко от истины. Самые лучшие и яркие политики отреагировали на провал операции в Заливе свиней чуть ли не истерией, включая президента, который, выступая перед нацией, торжественно заявил: «Самодовольные, потакающие своим прихотям, слабые народы вскоре будут погребены под руинами истории, и выжить, вероятно, удастся только сильным». Причем он явно полагал, что выжить они смогут единственно благодаря массовому террору, хотя это дополнение держалось в секрете, да и сегодня о нем ничего не знают лоялисты, считающие, что идеологический враг «идет в наступление» (считающие, опять же, «обычно», как отмечает Керн). После поражения в Заливе свиней, пишет историк Пьеро Глейхесес, Джон Кеннеди, чтобы наказать Кубу за успешное отражение американского вторжения, ввел жесточайшее эмбарго и попросил своего брата, генерального прокурора Роберта Кеннеди, возглавить Межведомственную группу по разработке операции «Мангуст» – развернутой программы экономической войны и диверсий, начатой в 1961 году, чтобы устроить Фиделю Кастро «террор на земле», или, выражаясь более прозаическим языком, «свалить его»[276].

Выражение «террор на земле» использовал в своей почти что официальной биографии Роберта Кеннеди Артур Шлезингер, возложив на него ответственность за террористическую войну; по его словам, тот проинформировал ЦРУ, что проблема Кубы для правительства Соединенных Штатов является высшим приоритетом – все остальное вторично – и что для свержения режима Кастро нельзя жалеть ни времени, ни усилий, ни людей[277]. Операцией «Мангуст» руководил Эдвард Лендсдейл, обладавший огромным опытом борьбы с повстанческими движениями – стандартный термин, которым мы называем одобряемый нами терроризм. Он составил график, согласно которому «открытое восстание и свержение коммунистического режима» намечалось на октябрь 1962 года. В «окончательной формулировке» этой программы говорилось, что «для достижения конечного успеха потребуется решительное военное вторжение США», когда для него создадут предпосылки терроризм и крушение государственного строя. Как следствие, США планировали свое военное вторжение на октябрь 1962 года, когда и разразился ракетный кризис. События, о которых мы только что говорили, помогают понять, почему у Кубы и России были веские основания воспринимать такие угрозы всерьез.

Много лет спустя Роберт Макнамара признал, что Куба не зря опасалась нападения. «На месте Кубы или СССР я бы думал точно так же», – заявил он на крупной конференции, посвященной сорокалетию ракетного кризиса[278].

Что же касается «отчаянных попыток придать Советскому Союзу видимость баланса ядерного могущества», то давайте вспомним, что своей победой на выборах 1960 года, одержанной с очень незначительным перевесом, Кеннеди в немалой степени был обязан сфабрикованной истории о «ракетном отставании», призванной напугать страну и осудить администрацию Эйзенхауэра за мягкотелость в сфере национальной безопасности[279]. «Ракетное отставание» действительно имело место, только вот отставал в этом отношении Советский Союз.

Как утверждает в своей авторитетной работе о ракетной программе Джона Кеннеди стратегический аналитик Десмонд Болл, первое «публичное, недвусмысленное заявление администрации» об истинных обстоятельствах грядущего ракетного кризиса сделал в октябре 1961 года заместитель министра обороны Розуэлл Гилпатрик. Он проинформировал Совет по бизнесу, что «после неожиданного нападения у США останется больше средств доставки ядерных боезарядов, чем Советский Союз сможет развернуть при первом ударе»[280]. Русские конечно же знали о своей относительной уязвимости и слабости. Знали они и о том, как отреагирует Кеннеди, когда Хрущев предложил резко сократить наступательные вооружения и в одностороннем порядке к этому приступил: президент ничего не смог ответить и вместо этого развернул масштабную программу вооружений. Владеть миром – тогда и сейчас

Два самых важных вопроса в отношении этого ракетного кризиса звучат так. Первый: как он начался? Второй: как закончился?

Начался кризис с террористических атак Кеннеди на Кубу и угрозой вторжения в октябре 1962 года. А закончился отказом принимать предложения русских, которые показались бы честными для любого «здравомыслящего» человека, но были немыслимы для администрации только потому, что подрывали фундаментальный принцип, провозглашающий право Соединенных Штатов в одностороннем порядке размещать ракеты с ядерными боеголовками где вздумается, нацеливать их на Китай, Россию или на любую другую страну, в том числе и вблизи ее границ, равно как и сопутствующий принцип, лишающий Кубу права иметь ракеты для защиты от неминуемого, как тогда казалось, вторжения США. Чтобы решительно утвердить эти принципы, вполне можно было пойти на огромный риск невообразимой, разрушительнои воины, отвергнув простые и честные, по всеобщему признанию, механизмы устранения угрозы.

Гартхофф отмечает, что «в Соединенных Штатах всегда царило всеобщее одобрение того, как президент Кеннеди справился с этим кризисом»[281]. «Безудержно оптимистичный тон, – утверждает Доббс, – задал придворный историк Артур Шлезингер-младший, написавший, что “Кеннеди ослепил мир своим сочетанием сдержанности и твердости, воли, выдержки и мудрости – так блестяще контролируя эти качества, так бесподобно выверяя”»[282]. Стерн, выступая с более трезвых позиций, частично с этим соглашается, обращая внимание на тот факт, что Кеннеди неоднократно отвергал агрессивные рекомендации своих помощников и советников, призывавших к использованию военной силы и отказу от мирных вариантов разрешения конфликта. События октября 1962 года повсеместно превозносятся как пик славы президента Кеннеди. Присоединяясь ко многим другим, Грэхем Эллисон представляет эти события в качестве «наглядного пособия по разрешению конфликтов, урегулированию отношений между великими державами и принятию мудрых решений во внешней политике в целом»[283].

В очень узком смысле это суждение кажется вполне здравым. Записи заседаний Исполнительного комитета говорят о том, что у президента была своя собственная позиция, отличная от позиций других, порой даже всех остальных, и заключавшаяся в том, что он отказывался раньше времени прибегать к насилию. Вместе с тем здесь возникает следующий вопрос: как эту относительную сдержанность президента Кеннеди во время разрешения кризиса следует оценивать в более широком смысле с учетом соображений, о которых мы только что говорили? Но этот вопрос никому даже в голову не приходит в обществе дисциплинированной интеллектуальной и нравственной культуры. Это общество безоговорочно соглашается с базовым принципом, в соответствии с которым Соединенные Штаты, в сущности, по праву владеют миром, изначально представляя собой силы добра, а случайные ошибки и недоразумения – с кем ни бывает. Согласно этому базовому принципу США могут в массовом порядке развертывать во всем мире системы наступательных вооружений, при этом считая страшным оскорблением, когда другие (за исключением союзников и ручных режимов) демонстрируют хотя бы малейшие намерения или даже просто думают о сдерживании «доброго глобального гегемона», угрожающего им применением насилия. Сегодня эту доктрину используют в качестве первейшего официального обвинения против Ирана; такого рода соображения высказывались и во время ракетного кризиса. В ходе дискуссий с ближайшим окружением братья Кеннеди выражали опасения, что кубинские ракеты могут помешать вторжению США в Венесуэлу, которое в тот период как раз рассматривалось. Так что «с Заливом свиней все было правильно», – пришел к выводу Джон Кеннеди[284].

Из-за этого принципа риск ядерной войны сохраняется и по сей день. В чрезвычайно опасных ситуациях недостатка не было и после 1962 года. Например, во время арабо-израильской войны 1973 года советник по национальной безопасности Генри Киссинджер объявил высший уровень боеготовности ядерных сил (DEFCON 3), желая предупредить русских, чтобы они не вмешивались, когда Израиль получил от США тайную санкцию на нарушение режима прекращения огня, соглашение о котором было достигнуто под давлением Соединенных Штатов и России[285]. Когда к власти через несколько лет пришел Рональд Рейган, Америка провела ряд операций, чтобы прощупать оборону русских, имитируя атаки с моря и с воздуха, и попутно разместила в Германии ракеты «Першинг», подлетное время которых к целям на территории России составляло двадцать пять минут, что предоставляло Соединенным Штатам возможность «сверхнеожиданного первого удара», если воспользоваться формулировкой ЦРУ[286]. Разумеется, это вызвало огромную тревогу в России, которая за свою историю, в отличие от Соединенных Штатов, неоднократно подвергалась нападениям и несла огромные потери.. Кроме того, существуют еще сотни примеров того, как возможный удар, вызванный сбоями автоматики, удавалось остановить буквально за несколько минут до старта благодаря вмешательству человека.

Индия и Пакистан тоже несколько раз подходили вплотную к ядерной войне, причем источники конфликта между ними и сегодня никуда не делись. Обе страны отказываются подписывать Договор о нераспространении ядерного оружия. И той и другой США оказывают поддержку в реализации ядерных военных программ.

В 1962 году войны удалось избежать, благодаря готовности Хрущева согласиться с глобальными запросами Кеннеди. Но на подобное здравомыслие нельзя полагаться всегда. То, что человечеству до сих пор удается избежать атомной войны, можно считать почти что чудом. У нас есть более чем достаточно оснований прислушаться к предупреждению Бертрана Рассела и Альберта Эйнштейна, которые без малого шестьдесят лет назад сказали, что нам предстоит столкнуться с «суровым, ужасным и неизбежным выбором: человечеству придется либо погибнуть, либо отказаться от войн»[287].

9. Соглашения в Осло: их контекст и последствия

В сентябре 1993 года президент Клинтон на лужайке Белого дома покровительственно наблюдал за рукопожатием израильского премьер-министра Ицхака Рабина и председателя Организации освобождения Палестины (ООП) Ясира Арафата – это был «трепетный день», как почтительно окрестила событие пресса[288]. Поводом стало провозглашение Декларации о принципах политического урегулирования израильско-палестинского конфликта, документа, ставшего результатом тайных переговоров в Осло под эгидой правительства Норвегии.

Независимые переговоры между Израилем и палестинцами велись с 1991 года. Их инициировали Соединенные Штаты, в тот момент почивавшие на лаврах после первой войны в Ираке, провозгласившей принцип «Будет так, как скажем мы!», если воспользоваться победоносным выражением президента Джорджа Буша-старшего[289]. Начались они короткой конференцией в Мадриде и продолжились, направляемые руководящей дланью Соединенных Штатов (а формально и при участии слабевшего Советского Союза, чтобы придать видимость международного содействия). Палестинской делегацией, состоявшей из жителей оккупированных территорий (впредь мы будем называть их «внутренними палестинцами»), руководил преданный и неподкупный левый националист Хайдар Абдул Шафи, которого можно считать самым уважаемым палестинским деятелем. «Внешних палестинцев» – ООП, возглавляемую Ясиром Арафатом, которая обосновалась в Тунисе, – к переговорам не допустили, хотя от них в качестве неофициального наблюдателя присутствовал Фейсал аль-Хусейни. Представителей огромного количества палестинских беженцев тоже не было – до их прав, даже тех, что гарантировала Генеральная Ассамблея ООН, никому не было дела.

Чтобы по достоинству оценить характер и значение подписанных в Осло соглашений, равно как и их последствия, очень важно понимать, на каком фоне и в каком контексте проходили переговоры в Мадриде и столице Норвегии. Для начала я сделаю краткий обзор фона, обусловившего контекст переговоров, затем перейду к Декларации о принципах (ДОП) и последствиям подписанных в Осло договоренностей, которые ощущаются до настоящего времени, а потом, наконец, добавлю несколько слов об уроках, которые следует извлечь.

Предварительно ООП, Израиль и Соединенные Штаты обнародовали свои официальные позиции по базовым вопросам, которые, собственно, и стали темой переговоров в Мадриде и Осло. Позицию ООП в ноябре 1988 года озвучил Палестинский национальный совет (ПНС), предпринявший целую череду дипломатических инициатив, впоследствии отвергнутых. ПНС призывал создать Палестинское государство на территориях, с 1967 года оккупированных Израилем, и обратился с Совету Безопасности ООН с требованием «сформулировать и гарантировать соглашения по безопасности и миру всех стран региона, включая Палестинское государство»[290]. Заявление ПНС, в целом признававшее широкий международный консенсус по дипломатическому урегулированию, почти ничем не отличалось от резолюции, которую в январе 1976 года в Совет Безопасности внесли «противоборствующие» арабские страны (Египет, Сирия и Иордания). Тогда на нее наложили вето Соединенные Штаты, а потом проделали то же самое и еще раз, в 1980 году. США привычно блокируют общий взгляд по данному вопросу – дипломатические любезности здесь можно не учитывать.

К 1988 году Вашингтону стало трудно объяснять свою политику непризнания. В декабре действующая администрация Рейгана стала посмешищем всего международного сообщества, прилагая отчаянные усилия сделать вид, что она одна во всем мире не может услышать уступчивые предложения ООП и арабских государств. И США с большой неохотой решили «объявить победу», утверждая, что Организацию освобождения Палестины наконец-то заставили произнести «магические слова» и выразить готовность к дипломатическому урегулированию[291]. В своих мемуарах Джордж Шульц, бывший госсекретарь, ясно дает понять, что конечная цель заключалась в том, чтобы максимально унизить ООП, хотя одновременно с этим признавалось, что откладывать мирные инициативы больше нельзя. Он проинформировал президента Рейгана, что в одном месте Арафат сказал «дя, дя, дя», в другом опять произнес «дя, дя, дя», но так и не произнес «дядя», смиренно принимая капитуляцию, как и полагается низшему сословию. В итоге появилась возможность переговоров с мелкими чиновниками ООП, хотя все понимали, что особого смысла в них нет: в частности, по одному из условий ООП должна была отказаться от требования созвать международную конференцию, чтобы США и дальше могли контролировать процесс[292].

В мае 1989 года коалиционное правительство израильских партий «Ликуд» и «Авода» официально ответило на согласие Палестины подписать договор о «двух государствах», заявив, что «еще одного Палестинского государства» между Иорданией и Израилем (Иордания по категоричному решению Израиля уже была «палестинским государством», что бы по этому поводу ни думали сами палестинцы и иорданцы) быть не может, и что «статус Иудеи, Самарии и Газы [имеется в виду Газа и Западный берег реки Иордан] останется неизменным, в полном соответствии с базовым курсом израильского руководства»[293]. Более того, Израиль заявил, что вообще не будет вести переговоры с ООП, хотя это позволило бы провести «свободные выборы», контролируемые израильской военной администрацией, притом что очень многие палестинские лидеры сидели в тюрьмах без предъявления обвинения или же были высланы из Палестины.

В соответствии с планом, предложенным госсекретарем Джемсом Бейкером, в декабре 1989 года новая администрация Буша одобрила эту инициативу без всяких оговорок. Таким образом, накануне переговоров в Мадриде существовало три официальных позиции, а Вашингтон выступал в них в качестве «честного посредника».

Когда в сентябре 1993 года Ярафат приехал в Вашингтон, чтобы принять участие в «трепетном дне», передовая статья в New York Times назвала вышеупомянутое рукопожатие «волнительной картиной, превращающей господина Арафата в государственного деятеля и миротворца», который под эгидой Соединенных Штатов откажется наконец от насилия[294]. Колумнист New York Times Энтони Льюис, выступающий с крайних критических позиций господствующего общественного мнения, написал, что раньше палестинцы неизменно «отвергали компромисс», но теперь наконец готовы «проложить путь к миру»[295].

Дипломатические шаги Соединенные Штаты и Израиль конечно же блокировали, в то время как ООП в течение многих лет предлагала компромисс, но тот факт, что Льюис все поставил с ног на голову, для политического мейнстрима является вполне нормальным.

В годы, непосредственно предшествовавшие переговорам в Мадриде и Осло, произошли и другие важные события. В декабре 1987 года в Газе вспыхнула Интифада и тут же распространилась на другие оккупированные территории[296]. Это массовое, показательно подавленное восстание стало сюрпризом не только для израильских оккупационных сил с их развитой системой воинских и военизированных формирований, наблюдателей и коллаборационистов, но и для обосновавшейся в Тунисе ООП. Интифада не ограничилась одним лишь противодействием оккупации – она также стала социальной революцией внутри палестинского общества, разрушив модели слепой покорности женщин, авторитета знати, равно как и других форм иерархии и доминирования.

Хотя момент, когда разразилась Интифада, и стал сюрпризом, в самом восстании ничего удивительного не было, по крайней мере для тех, кто обращал хоть какое-то внимание на операции, осуществляемые Израилем на этих территориях при поддержке США. Что-то обязательно должно было случиться, больше люди терпеть не могли. В предшествующие двадцать лет палестинцы, жившие при режиме военной оккупации, подвергались скотскому обращению, жестоким репрессиям и безжалостному унижению. Жалкие остатки их страны исчезали у них на глазах по мере того, как Израиль воплощал в жизнь свои программы строительства поселений, возводил колоссальную инфраструктуру, призванную интегрировать самые значимые территории в Израиль, воровал ресурсы и применял другие меры, препятствовавшие независимому развитию, – неизменно при решающей военной, экономической и дипломатической поддержке со стороны Соединенных Штатов, равно как и идеологического содействия в деле формулирования новых вопросов и тем.

Давайте возьмем только один из множества случаев, не привлекших к себе внимания и не вызвавших озабоченности на Западе: незадолго до Интифады палестинскую девочку Интиссар аль-Атар застрелил прямо на школьном дворе житель соседнего еврейского поселения[297]. Он был одним из нескольких тысяч поселившихся в Газе израильтян, которые пользовались значительными государственными субсидиями, пребывали под защитой многочисленного военного присутствия, отняли обширные земли и скудные в Секторе Газа запасы воды, которые «вели роскошную жизнь в двадцати двух поселениях среди 1,4 миллиона обездоленных палестинцев», как описал это преступление израильский ученый Ави Рац[298].

Убийцу школьницы, Шимона Ифраха, арестовали, но вскоре суд выпустил его под залог, определив, что «преступление недостаточно серьезно», чтобы содержать мужчину под стражей. Судья объяснил, что Ифрах хотел не убить, а только напугать девочку, выстрелив в нее на школьном дворе из пистолета, и его никак нельзя считать «уголовником, которому надо преподать урок, заточив в тюрьму». Ифраху дали семь месяцев условно. Услышав это решение, находившиеся в зале поселенцы бросились петь и танцевать. А мир, как водится, промолчал. В конце концов, самое обычное дело.

Уже после того, как Ифраха освободили, израильские СМИ сообщили, что вооруженный армейский патруль открыл стрельбу на школьном дворе в лагере беженцев на Западном берегу реки Иордан и ранил пятерых мальчишек, тоже, по-видимому, желая их «напугать». Никаких обвинений не последовало, и случай, опять же, прошел незамеченным. Он стал всего лишь очередным эпизодом программы «безграмотности в качестве наказания», как окрестила ее израильская пресса. В эту же программу входит закрытие школ, использование гранат со слезоточивым газом, избиение прикладами учащихся и лишение тех, кто стал жертвами, медицинской помощи.

После двух лет бесчеловечных, садистских репрессий Рабин проинформировал руководство неправительственной организации «Шалом ахшав», что «жители территорий подвергаются жесткому военному и экономическому давлению». В конечном счете «они будут сломлены» и «согласятся на условия Израиля», что, собственно, и случилось, когда Арафат в результате достигнутых в Осло договоренностей вернул контроль.

Мадридские переговоры между Израилем и «внутренними палестинцами» безрезультатно тянулись с 1991 года, камнем преткновения на них было требование Абдула Шафи прекратить практику расширения израильских поселений. Все эти поселения были незаконны, что неоднократно признавали международные власти, в том числе и Совет Безопасности ООН (среди прочих его решений можно назвать Резолюцию № 446, принятую двенадцатью голосами при трех воздержавшихся – Соединенных Штатов, Великобритании и Норвегии[299]). Позже незаконность поселений подтвердил и Международный суд ООН. В конце 1967 года, когда программа строительства только начиналась, что дело нечисто, признавали также чиновники правительства и представители высшего руководства Израиля. Преступное предприятие включало в себя масштабную экспансию и аннексию Большого Иерусалима – явно в пику неоднократным директивам Совета Безопасности[300].

Израильскую позицию на момент начала Мадридской конференции безошибочно обобщил израильский журналист Дэнни Рубинштейн, один из самых информированных аналитиков по проблеме оккупированных территорий[301]. Он написал, что в Мадриде Израиль и Соединенные Штаты могли согласиться на какую-нибудь форму автономии Палестины, на чем настаивали Кемп-Дэвидские соглашения 1978 года, но это была бы «автономия лагеря военнопленных, которым разрешается “автономно” и без стороннего вмешательства готовить еду либо проводить культурные мероприятия»[302]. Палестинцы получили бы чуточку больше, чем у них было: контроль над местными учреждениями, – а израильская программа строительства поселений продолжалась бы дальше. Во время Мадридской конференции и тайных переговоров в Осло эта программа быстро расширялась, сначала при Ицхаке Шамире, а потом при Ицхаке Рабине, который, придя к власти в 1992 году, хвастался, что его стараниями «на территориях возводится больше поселений, чем когда-либо после 1967 года». Свой ключевой принцип Рабин объяснял лаконично: «Важно то, что находится в границах, а вот где эти границы располагаются, не так существенно до тех пор, пока государство [Израиль] занимает большую часть территории Земли Израильской [Эрец Исраэль, бывшая Палестина] со столицей в Иерусалиме».

Израильские ученые сообщали, что правительство Рабина преследовало цель радикально расширить «зону влияния Большого Иерусалима», протянув ее от Рамаллы до Хеврона и далее – к границе Маале-Адумима рядом с Иерихоном, таким образом «замкнув кольцо непрерывных израильских поселений в зоне влияния Большого Иерусалима, чтобы полностью окружить палестинские общины, ограничить их развитие и исключить любую возможность того, чтобы Восточный Иерусалим мог стать палестинской столицей». Кроме того, велось активное строительство обширной сети дорог – фундамента, на который опиралась вся модель поселений»[303].

Эти программы активно набирали обороты и по окончании переговорного процесса в Осло, включая строительство новых поселений и расширение старых, создание стимулов для привлечения поселенцев, а также строительство дорог, чтобы разбить территорию на районы. По данным организации «Шалом Ашхав», число проектов строительства новых домов, за исключением Восточного Иерусалима, в период с 1993 по 1995 год выросло на 40 %[304]. Правительственные расходы на поселения на этих территориях в 1994 году, спустя всего год после Осло, выросли на 70 %[305]. Davar, издание правящей партии «Авода», сообщало, что администрация Рабина придерживается тех же приоритетов, что ультраправое правительство Шамира, которое она сменила. Утверждая, что строительство поселений заморожено, «Авода» в действительности «оказывала им большую финансовую помощь, чем когда-либо правительство Шамира», расширяя поселения «повсюду на Западном Берегу реки Иордан, даже на самых спорных участках»[306]. Подобная политика проводилась и в последующие годы, в том числе легла в основу программ правительства Нетаньяху. Ее цель – обеспечить контроль Израиля над сорока, а то и пятьюдесятью процентами Западного берега реки Иордан, а остальное поделить на районы, подчинить Израилю, захватившему Иорданскую долину, и, в нарушение достигнутых в Осло договоренностей, отделить от Газы, чтобы ни одно потенциальное палестинское образование никогда не получило доступа к внешнему миру.

Интифаду начали и провели внутренние палестинцы. ООП, обосновавшаяся в Тунисе, пыталась как-то контролировать события, но безуспешно. Программы, реализованные в начале 1990-х годов, когда велись переговоры, углубили раскол между «внутренними палестинцами» и «заграничным» руководством ООП.

Неудивительно, что в сложившихся обстоятельствах Арафат попытался восстановить власть ООП. Такую возможность ему предоставляли тайные переговоры с Израилем при посредничестве Норвегии, подрывавшие позиции местных лидеров. По их окончании в августе 1993 на растущую отчужденность ООП обратила внимание Ламис Андони, одна из очень немногих журналисток, пристально следивших за тем, что происходило в среде палестинцев на оккупированных территориях и в лагерях беженцев в соседних странах. Она сообщала, что ООП столкнулась «с самым серьезным кризисом с момента своего основания в качестве объединения палестинских групп, за исключением ФАТХ; независимые дистанцируются от ООП, окружение Ясира Арафата редеет». Далее она писала, что «два высокопоставленных члена Исполнительного комитета ООП, палестинский поэт Махмуд Дарвиш и Шафик аль-Хаут, вышли из его состава». В отставку подали палестинские переговорщики и даже те, кто остался, дистанцировались от Арафата. Лидер ФАТХ (Движение за национальное освобождение Палестины), чья штаб-квартира была в Ливане, призвал Арафата уйти, на территориях крепла оппозиция как лично ему, так и коррупции и автократии в ООП. Наряду со «стремительным распадом группы ключевых сторонников и утраты Арафатом поддержки внутри собственного движения… быстрый упадок институтов ООП и устойчивое снижение числа сторонников организации делают любой прорыв в мирных переговорах бессмысленным».

«За всю историю ООП оппозиция ее лидерам, в том числе самому Арафату, никогда еще не была так сильна, – отмечает Андони, – при этом впервые нарастает ощущение, что сохранение национальных прав палестинцев больше не зависит от роли ООП в их отстаивании. Многие считают, что именно политика руководства ООП разрушает институты Палестины и подрывает палестинские национальные права».

В силу этих причин, отмечает она, Арафат воспользовался вариантом Иерихон – Газа, предложенным в Осло, надеясь, что это «укрепит власть ООП, особенно на фоне признаков того, что Израиль может пройти еще десять миль, договариваясь непосредственно с ООП, таким образом придав ООП ту самую легитимность, которую она теряет внутри».

Власти Израиля, конечно же осведомленные обо всех этих внутрипалестинских процессах, вероятно, пришли к выводу, что им есть смысл иметь дело с теми, кто «разрушает институты Палестины и подрывает палестинские национальные права», не дожидаясь, когда население реализует свои национальные цели и права каким-то иным способом.

Реакция на подписанные в Осло соглашения среди палестинцев на оккупированных территориях была неоднозначной. Некоторые лелеяли самые радужные надежды, в то время как другие не видели особых поводов для радости. «Положения договоренностей встревожили даже самых умеренных палестинцев, которые испугались, что это еще больше укрепит контроль Израиля над оккупированными территориями», – пишет Ламис Андони. Саиб Эрекат, высокопоставленный палестинский переговорщик, в своих комментариях отмечал, что «договоренности явно ставят своей целью реорганизацию израильской оккупации, но не ее постепенное прекращение»[307]. Даже близкий Арафату Фейсал аль-Хусейни и тот сказал, что договоренности – это «точно не тот старт, которого ждал наш народ». Хайдар Абдул Шафи раскритиковал руководство ООП за то, что оно подписало документ, позволяющий Израилю продолжать политику строительства поселений и захвата земли, «аннексию и иудизацию» территории Большого Иерусалима, «экономическое господство» над палестинцами, и отказался приехать, чтобы отметить это событие на лужайке Белого дома[308]. Больше всего многих разозлило «недостойное поведение лидеров ООП, в том числе тот факт, что палестинцев, 27 лет страдавших от израильской оккупации, проигнорировали, отдав предпочтение тем, кто эмигрировал в Тунис, а затем вернулся, чтобы взять власть в свои руки», – написал в New York Times Юссеф Ибрагим. Добавив, что представителей ООП, «когда они ехали в Иерихон на израильских армейских джипах, молодые палестинцы забросали камнями»[309]. Предварительный список администрации Арафата показал, «что он полон решимости включить в администрацию своих лояльных сторонников и членов палестинской диаспоры», – сообщал из Иерусалима корреспондент Financial Times. Приглашены были только два «внутренних палестинца», Фейсал аль-Хусейни и Закария аль-Ага, верные Арафату[310]. Остальные представляли «лояльные Арафату политические фракции» за пределами оккупированных территорий.

Взгляд на нынешнее содержание подписанных в Осло договоренностей говорит о том, что подобные ожидания были слишком уж оптимистичны.

Декларация о принципах совершенно явно удовлетворяла требованиям Израиля, но не говорила ничего о национальных правах палестинцев. Она соответствовала концепции, сформулированной Деннисом Россом, главным советником президента Клинтона по Ближнему Востоку, который принимал участие в переговорах в Кемп-Дэвиде в 2000 году, а впоследствии был одним из советников Обамы. Как объяснял Росс, у Израиля есть запросы, в то время как у палестинцев всего лишь пожелания, явно куда менее значимые[311].

Статья 1 Декларации о принципах гласит, что конечной целью переговорного процесса является «окончательное соглашение на основе Резолюций Совета Безопасности ООН №№ 242 и 338». Те, кто знаком с дипломатическими шагами вокруг конфликта Израиля и Палестины, без труда поймут, что это означает. Резолюции №№ 242 и 338 ровным счетом ничего не говорят о правах палестинцев, если не считать смутного упоминания о «справедливом урегулировании проблемы беженцев»[312]. О более поздних резолюциях, где все-таки упоминается о правах палестинцев, в Декларации о принципах нет ни слова. Если к кульминации «мирного процесса» идти по этому пути, палестинцы могут распрощаться со своими надеждами на любую, пусть даже ограниченную степень национальных прав в бывшей Палестине.

Последующие статьи ДОП говорят об этом более отчетливо. Они устанавливают, что палестинская власть простирается на «Западный берег реки Иордан и территорию Сектора Газа, за исключением вопросов, которые должны обсуждаться в ходе переговоров на постоянной основе: Иерусалима, поселений, размещения воинских частей и израильтян» – то есть всех сколь-нибудь важных проблем[313]. Кроме того, после своего ухода «Израиль и далее будет отвечать за внешнюю и внутреннюю безопасность, за общественный порядок, за поселения и израильтян». Израильские армейские подразделения и гражданские лица могут и далее беспрепятственно пользоваться дорогами в Секторе Газа и районе Иерихона – двух территорий, которые Израиль наконец согласился освободить[314]. Одним словом, никаких значимых перемен не предвещалось. Кроме того, в Декларации о принципах не было ни слова о программе строительства поселений, лежавшей в основе конфликта, которая даже до масштабного расширения во время переговорного процесса в Осло уже подрывала любые реальные перспективы достижения палестинцами хоть сколь-нибудь значимого самоопределения.

Если вкратце, то поверить, что затеянный в Осло переговорный процесс проложил путь к миру, можно лишь, как иногда говорят, «преднамеренно прикинувшись невежей». Тем не менее подобная уверенность для западных комментаторов и интеллектуалов стала чуть ли не догмой.

За подписанными в Осло документами последовали дополнительные соглашения между Израилем, с одной стороны, и Арафатом и ООП – с другой. Первым и самым важным из них стал договор «Осло-II», заключенный в 1995 году незадолго до убийства премьер-министра Рабина – события трагического, несмотря на то что иллюзорные представления об этом человеке как о «миротворце» не выдерживают никакой критики.

Договор «Осло-II» стал документом, которого можно было бы ожидать от смышленых студентов юридического факультета, если бы им поручили состряпать бумагу, позволяющую властям Израиля и США делать все что заблагорассудится, при этом оставляя место для разговоров о более подходящих вариантах. А вину, когда эти варианты не реализовывались, возлагать на «экстремистов», своими действиями якобы ставивших крест на всех обещаниях.

В качестве иллюстрации: договор «Осло-II» оговаривал, что (незаконные) поселенцы на оккупированных территориях останутся под юрисдикцией Израиля и будут следовать законодательству этой страны. В официальной формулировке это звучит так: «Военная администрация Израиля [на этих территориях] оставит за собой необходимый объем законодательной, судебной и исполнительной власти и возьмет на себя ответственность в соответствии с международными законами», которые (законы) Соединенные Штаты и Израиль, с молчаливого согласия Европы, всегда трактуют как им захочется. Помимо прочего, такого рода свобода наделяла израильскую администрацию на местах правом накладывать вето на любые законодательные инициативы Палестины. Соглашение определяло, что любые подобные «законопроекты, каким-либо образом изменяющие или отменяющие существующие [навязанные Израилем] законы либо военные приказы… будут изначально объявляться недействительными и не оказывать никакого действия, если они выходят за рамки юрисдикции [Палестинского] Совета», который не обладает никакой властью на большинстве территорий, а на оставшихся эта власть зависит от одобрения Израиля. Кроме того, «палестинская сторона обязана уважать законные права израильтян (в том числе и корпораций, находящихся в их собственности) на территориях, расположенных в границах юрисдикции Совета», то есть на тех ограниченных участках, где палестинские власти должны согласовывать правовые вопросы с Израилем. В частности, их право осуществлять управление и право на так называемые «ничейные земли» – данный термин представляет собой замысловатую юридическую конструкцию, в действительности устанавливающую юрисдикцию Израиля над палестинскими землями, не оккупированными этой страной[315]. По сути, участки, где палестинские власти должны согласовывать правовые вопросы с Израилем, и «ничейные земли» представляют собой большую часть региона, хотя правительство страны, в одностороннем порядке определившее ее границы, официальных данных не приводит. По сообщениям израильских СМИ, «незаселенные государственные земли» составляют порядка половины Западного берега реки Иордан, а в целом государственные земли занимают 70 % региона[316].

Таким образом, договор «Осло-II» фактически аннулировал решение всего мира и имеющих отношение к этому вопросу юридических властей, в соответствии с которым Израиль не может претендовать на территории, оккупированные им в 1967 году, и в соответствии с которым все его поселения незаконны. Палестинская сторона признала их законность, равно как и другие, до конца не определенные юридические права израильтян, включая зоны А и В (условно контролируемые Палестиной). Договор «Осло-II» более решительно претворял в жизнь главное достижение договора «Осло-I»: все резолюции ООН, имевшие хоть какое-то отношение к правам палестинцев, объявлялись недействительными, в том числе и затрагивавшие вопросы законности поселений, статуса Иерусалима и права на возвращение. Это одним ударом уничтожало практически все усилия ближневосточной дипломатии, исключение составляла лишь версия, ставшая результатом «мирного процесса» под эгидой США. Основополагающие факты исключили не только из истории, по крайней мере в комментариях в США, но и из официальных хроник.

Эта ситуация сохраняется и по сей день.

Как уже говорилось, можно понять, почему Арафат ухватился за возможность подставить ножку лидерам внутренних палестинцев и попытаться восстановить свою слабеющую власть на оккупированных территориях. Но чего норвежские переговорщики, по их мнению, собственно, достигли? Насколько мне известно, единственным серьезным научным исследованием по данному вопросу является работа Хильды Ханриксен Вааге, которой Министерство иностранных дел Норвегии поручило изучить эту тему, предоставив доступ к внутренним документам. Но лишь для того, чтобы она сделала поистине замечательное открытие – никаких документальных свидетельств того жизненного периода попросту нет[317].

Вааге отмечает, что достигнутые в Осло соглашения бесспорно стали поворотным пунктом в истории конфликта между Израилем и Палестиной, одновременно с этим позиционировав Осло в качестве мировой «столицы мира». По ее словам, предполагалось, что «этот процесс принесет на Ближний Восток мир», однако «палестинцам он принес лишь разделение Западного берега реки Иордан, удвоение количества израильских поселенцев, строительство уродливой защитной стены, драконовский режим блокады, а также беспрецедентное отделение Сектора Газа от Западного берега реки Иордан»[318].

Вааге вполне резонно приходит к выводу, что «мирный процесс в Осло может служить прекрасным примером изучения изъянов» в модели «посредничества небольшой третьей страны в крайне асимметричном конфликте», категорично настаивая на том, что «переговоры в Осло велись на предварительных условиях Израиля, а Норвегия вела себя по отношению к нему как услужливый мальчик на побегушках».

«Норвежцы, – пишет она, – полагали, что через диалог и постепенное укрепление доверия можно добиться необратимой мирной динамики, которая подтолкнет конфликт к разрешению. Проблема всего этого подхода заключается в том, что здесь речь идет не о доверии, а о могуществе и власти».

Процесс содействия переговорам эту реальность скрывает. В конце концов, результаты, которых может добиться слабый посредник, никогда не выходит за рамки тех, которые одобрит сильная сторона… Вопрос лишь в том, сможет ли подобная модель быть хоть когда-то уместной»[319].

Хороший вопрос, заслуживающий всяческого рассмотрения, особенно если учесть, что просвещенное мнение Запада сегодня согласно с нелепым предположением о том, что значимые переговоры между Израилем и Палестиной можно всерьез провести под эгидой Соединенных Штатов как «честного посредника», хотя в действительности США вот уже сорок лет выступают в роли партнера Израиля и блокируют дипломатическое урегулирование конфликта, пользующееся практически повсеместной поддержкой.

10. Накануне катастрофы

Чтобы задаться вопросом о том, что, скорее всего, уготовило нам будущее, было бы вполне разумно взглянуть на человеческий род со стороны. Поэтому представьте себя в роли инопланетного наблюдателя, старающегося с нейтральных позиций понять, что же здесь происходит, либо историка, который будет жить лет через сто после нас – если через сто лет вообще будут хоть какие-то историки, что вовсе не очевидно, – и оглянитесь назад на нынешние события. Вы увидите кое-что весьма примечательное.

Впервые за всю историю человеческого рода мы дошли до того, что можем уничтожить самих себя. Это стало истиной после 1945 года. Сегодня наконец многие признали наличие и других, более протяженных во времени процессов, таких как разрушение окружающей среды или пандемии. Все это двигает нас примерно в том же направлении – может, и не к полному уничтожению, но, как минимум, к невозможности достойного существования.

То есть у нас есть и тревожные текущие процессы и надлежащие средства, способные нанести серьезный удар по цивилизованному существованию человека, а то и вовсе поставить на нем крест. Как уничтожить планету, не предпринимая для этого попыток

Вопрос звучит так: что с этим делать людям? Никакого секрета здесь нет, все предельно понятно: вы должны прилагать усилия, чтобы избежать кошмарного финала. Реакция на происходящее может быть разной. Одни упорно стараются сделать что-нибудь для устранения угроз, другие своими поступками усугубляют их.

Присмотревшись к составу этих двух групп, вы, как историк будущего или как инопланетный наблюдатель, обнаружили бы нечто очень любопытное: снизить или устранить угрозы пытаются наименее развитые нации – коренное население или та часть, что осталась от него; племенные общины; аборигены Канады. Они говорят не о ядерной войне, а о катастрофе окружающей среды, и не только говорят, но и пытаются с этим что-то делать.

В действительности баталии, а порой и войны идут по всему миру – в Австралии, Индии, Южной Америке. В Индии это большая война с прямым уничтожением окружающей среды, в ходе которой племенные общины пытаются противостоять добыче полезных ископаемых, наносящей огромный ущерб не только на месте, но и в глобальном масштабе. В государствах, где коренное население обладает определенным влиянием, многие занимают жесткую позицию. Самой решительной здесь является Боливия – в этой стране коренное население представляет собой большинство, а в Конституции закреплено требование «защищать права природы». Эквадор, где доля коренного населения тоже высока, является единственным, насколько я знаю, экспортером нефти, правительство которого обращается за помощью, чтобы нефть и дальше оставалась в земле, а не добывалась и не поставлялась на экспорт, потому как в земле ей быть и положено.