Кто правит миром?

Израиль и республиканская партия

Сходные соображения справедливы и для второй серьезной проблемы, обсуждаемой в номере Foreign Affairs за ноябрь – декабрь 2011 года, о которой уже говорилось выше: конфликт Израиля и Палестины. На этой арене страх Соединенных Штатов перед демократией более чем показателен. В 2006 году в Палестине прошли выборы, объявленные международными наблюдателями честными и свободными. Соединенные Штаты (и, разумеется, Израиль), к которым вежливо присоединилась Европа, отреагировали мгновенно, решив строго наказать палестинцев за то, что те проголосовали не так, как надо.

Это отнюдь не ново и в полной мере соответствует основополагающему принципу, признанному всеми ведущими специалистами: Соединенные Штаты поддерживают демократию, только если конечный результат соответствует их стратегическим и экономическим целям, – к этому печальному выводу пришел Томас Каротерс, поборник «новорейгановской» политики, самый уважаемый и дотошный аналитик в области инициатив по «продвижению демократии».

В более широком смысле Соединенные Штаты возглавляли лагерь непримиримых в конфликте между Израилем и Палестиной, блокируя международный консенсус, который призывал к политическому урегулированию на условиях, слишком хорошо известных для того, чтобы их здесь повторять. Мантра Запада сводится к тому, что Израиль стремится к переговорам без каких-либо предварительных условий, в то время как палестинцы на это не идут. На самом деле справедливо обратное: именно Соединенные Штаты и Израиль настаивают на жестких предварительных условиях, задуманных так, чтобы переговоры либо привели к капитуляции Палестины по жизненно важным вопросам, либо зашли в тупик.

Первое такое условие сводится к тому, чтобы Вашингтон в этих переговорах выступал в качестве наблюдателя, что так же бессмысленно, как просить Иран выступить наблюдателем в переговорах по конфликту между суннитами и шиитами в Ираке. Серьезные переговоры могли бы пройти при содействии какой-нибудь третьей стороны, желательно такой, которая на международном уровне внушает уважение, например Бразилии. Целью переговоров должно быть разрешение конфликта между двумя антагонистами: Соединенным Штатами и Израилем, с одной стороны, и практически всем остальным миром – с другой.

Второе условие заключается в том, что Израилю должна быть предоставлена свобода в расширении его незаконных поселений на Западном берегу реки Иордан. В теории Соединенные Штаты выступают против этого, но на деле только для виду слегка бьют Израиль по ладошке, одновременно продолжая оказывать ему экономическую, дипломатическую и военную поддержку. Когда же Соединенные Штаты действительно выдвигают те или иные возражения, им ничего не стоит перекрыть Израилю кислород, как в случае с реализацией проекта создания зоны Е1, соединяющей Большой Иерусалим с городом Маале-Адумим и практически разделяющей Западный берег реки Иордан на две равные части. Для стратегов из Тель-Авива, представляющих весь политический спектр, этот проект пользовался высшим приоритетом, но натолкнулся на возражения со стороны Вашингтона, после чего Израилю пришлось прибегнуть к окольным путям, чтобы от него отказаться[187].

В феврале 2011 года, когда Обама наложил вето на резолюцию Совета Безопасности ООН, призывавшую к имплементации официальной политики США (и содержавшую не вызвавшее ни у кого замечание о том, что незаконными являются даже сами поселения, не говоря уже об их экспансии), это притворное противодействие вышло на уровень фарса. С тех пор практически никто больше не говорит о том, чтобы положить конец расширению поселений, которое продолжается с использованием тщательно продуманных провокаций.

К примеру, когда представители Израиля и Палестины в январе 2011 года готовились встретиться в Иордании, Израиль объявил о новом строительстве в Писгат-Зееве и Хар-Хоме, районах Западного берега реки Иордан, включенных в Большой Иерусалим, давно аннексированный, заселенный и застроенный в качестве израильской столицы в нарушение прямых директив Совета Безопасности ООН.

Предпринимаются и другие шаги для реализации масштабных планов по отделению оставшихся под контролем Палестинской администрации анклавов на Западном берегу от культурного, торгового и политического центра палестинской жизни в бывшем Иерусалиме.

В американской политике и дискурсе права палестинцев, понятное дело, следует вынести за скобки. У палестинцев нет ни богатств, ни могущества. Они не могут предложить практически ничего в пользу политических интересов США и, по сути, обладают отрицательной ценностью, как досадная помеха, которая только вносит разлад в Арабский мир.

Израиль в отличие от них богатая страна с высокотехнологичной промышленностью, в значительной мере ориентированной на военно-промышленный комплекс. Он не один десяток лет был бесценным американским военным союзником, особенно после 1967 года, когда оказал Соединенным Штатам и Саудовской Аравии огромную услугу, уничтожив «вирус» Насера, что позволило Израилю установить с Вашингтоном «особые отношения» в том виде, в котором они сохраняются и по сей день[188]. Кроме того, Израиль быстро набирает обороты в качестве центра для американских инвестиций в сферу высоких технологий. Высокотехнологичные секторы обеих стран – особенно военно-промышленные комплексы – тесно связаны друг с другом.

Помимо этих элементарных политических соображений ведущих держав существуют и культурные факторы, которые нельзя игнорировать. Христианский сионизм в Великобритании и Соединенных Штатах появился задолго до сионизма еврейского и стал значимым феноменом элит, повлекших за собой совершенно ясные политические последствия (включая и Декларацию Бальфура, в основу которой он был положен). Когда генерал Эдмунд Алленби во время Первой мировой войны завоевал Иерусалим, в американской прессе его чествовали как Ричарда Львиное Сердце, наконец победившего в Крестовом походе и выгнавшего язычников со Святой земли.

Следующим шагом было возвращение Избранного народа на Землю обетованную, уготованную ему Богом. Выражая общее мнение элит, Харольд Икее, министр внутренних дел в кабинете президента Франклина Рузвельта, описывал еврейскую колонизацию Палестины как достижение, «которому нет равных в истории человеческого рода»[189]. Подобные позиции без труда вписываются в судьбоносные доктрины, всегда игравшие важную роль в культуре как народа, так и элит с момента образования страны, в соответствии с этими доктринами Бог сотворил план мира, а воплощать его, как не раз заявляли высокопоставленные государственные деятели, надлежало США.

Евангелистское христианство в Соединенных Штатах представляет собой влиятельную силу. И например, число адвентистов седьмого дня значительно возросло после образования в 1948 году Израиля, вторая волна «обращенных» была отмечена в 1967-м, после завоевания того, что осталось от Палестины, – действительно, в определенном смысле, эти события можно считать признаками приближения Второго пришествия и Конца света.

Во времена правления Рейгана республиканцы отказались от претензий быть политической партией в традиционном смысле этого слова и стройными рядами, шагая в ногу, двинулись служить мизерной прослойке сверхбогатых и корпоративному сектору. Но по причине того, что эта мизерная прослойка не в состоянии обеспечить голоса избирателей, приходится обращать взоры и в другие стороны. И в какие же? Один из вариантов сводился к тому, чтобы обратиться к нативистам, дрожащим от ненависти и страха, и религиозным движениям, являющимся экстремистскими по любым международным стандартам, но только не в США. Побочным результатом заигрывания стала поддержка Израиля, его завоеваний и экспансии, едва ли не страстная любовь к нему – еще одна важнейшая часть катехизиса, которую обязаны озвучивать республиканские кандидаты (демократы в этом от них не очень отстают) .

Отложив в сторону данные факторы, не надо забывать, что «англосфера» – Великобритания и ее ростки – представляет собой народы колонизаторов-поселенцев, построивших государства на костях местного населения, угнетенного, а то и практически уничтоженного. Использованные в прошлом методы в основном были правильными, а в случае с Соединенными Штатами даже предопределенными Божественным провидением. Соответственно, нередко присутствует симпатия к сыновьям и дочерям Израиля, когда они следуют сходным курсом. Но преобладают, как правило, геостратегические и экономические интересы, да и политика не высекается в камне.

Иранская «угроза» и ядерный вопрос

Теперь наконец давайте обратимся к третьей основополагающей угрозе, которой уделяют внимание издания элит, – «иранской угрозе». Элиты и политический класс, как правило, считают ее первейшей угрозой мировому порядку – но не население. Опросы в Европе показывают, что главной угрозой миру считается Израиль[190]. В странах MENA Израиль делит этот статус с Соединенными Штатами, причем до такой степени, что в Египте, накануне волнений на площади Тахрир, 80 % населения считали: регион стал бы безопаснее, если б у Ирана появилось ядерное оружие[191]. Тот же опрос продемонстрировал, что только 10 % египтян считают угрозой Иран, в отличие от правящих диктаторов, у которых свои заботы[192].

В США, до массированных пропагандистских кампаний последних нескольких лет, большинство населения соглашалось с остальным миром, полагая, что Иран как государство, подписавшее Договор о нераспространении ядерного оружия, имеет право проводить обогащение урана. И даже наблюдается мощное движение сопротивления планам военного вмешательства в том случае, если Иран и Израиль вступят в войну. Только четверть американцев считают Иран важной проблемой для Соединенных Штатов[193]. Но трещина – а то и пропасть, – разделяющая общественное мнение и политику, представляется самым обычным делом.

Почему же Иран считают такой уж колоссальной угрозой? Этот вопрос обсуждается редко, но найти на него серьезный ответ не составляет никакого труда – хотя, конечно, не в лихорадочных заявлениях политической элиты. Самый авторитетный ответ дают Пентагон и разведслужбы в своих регулярных докладах Конгрессу по глобальной безопасности, где отмечается, что «ядерная программа Ирана и его стремление и далее сохранять возможность развивать ядерное оружие является центральным элементом стратегии сдерживания»[194].

Вряд ли стоит говорить, что эта оценка бесконечно далека от исчерпывающей.

В числе других важных тем, о которых никто не говорит, можно назвать смещение акцентов в американской военной политике на Азиатско-Тихоокеанский регион, включая строительство новых объектов на огромных военных базах на южнокорейском острове Чжечжудо и на северо-востоке Австралии, которые принято представлять важными элементами политики «сдерживания Китая». С ней же тесно связан и вопрос о военных базах США на Окинаве, против которых в течение многих лет яростно выступает местное население, обусловливая непрекращающийся конфликт в отношениях между США, Токио и Окинавой[195].

Демонстрируя, как мало изменились фундаментальные предпосылки США, американские стратегические аналитики, например Пол Годвин из Института внешнеполитических исследований, описывают результат военных программ Китая в виде «классической дилеммы в сфере безопасности, в соответствии с которой военные программы и национальные стратегии, заявленные как оборонительные, противоположная сторона воспринимает как угрозу»[196]. Свою политику по охране собственных территориальных вод Соединенные Штаты считают стратегией «обороны», в то время как Китай усматривает в ней угрозу; соответственно, Китай считает любые свои действия у собственных берегов «оборонительными», а Америка видит в них угрозу. В отношении американских территориальных вод подобные дебаты даже вообразить нельзя. Опять же, эта «классическая дилемма в сфере безопасности» обретает смысл только если допустить, что Соединенные Штаты обладают правом контролировать большую часть мира, а их требования в сфере безопасности граничат с абсолютным, глобальным контролем.

Если принципы имперского доминирования изменились мало, то наши возможности претворять их в жизнь значительно сократились после того, как могущество в меняющемся мире значительно перераспределилось. Последствий этого довольно много. Важно иметь в виду, что они не избавляют нас от двух грозовых туч, довлеющих над любыми рассуждениями о глобальном порядке: ядерной войны и разрушения окружающей среды.

Как раз наоборот: обе эти зловещие угрозы только нарастают. 7. Великие Хартии вольностей, их судьба и судьба наша

Сменится всего несколько поколений, и мир встретит тысячелетие Великой хартии вольностей, одного из знаковых событий в становлении гражданских прав и прав человека. Но что при этом будет делать – праздновать, горевать или относиться с полным безразличием, – до конца не ясно.

На самом деле это должен быть предмет серьезной, безотлагательной озабоченности. То, что мы делаем или отказываемся делать сейчас, определит, каким мир встретит это событие. Если нынешние тенденции будут сохраняться, прогнозы явно непривлекательны – не в последнюю очередь потому, что Великую хартию вольностей рвут на кусочки прямо на наших глазах.

Первое академическое издание Великой хартии вольностей, подписанной Иоанном Безземельным в 1215 году, опубликовал прославленный юрист Уильям Блэкстоун. Полного текста, увы, не сохранилось. Блэкстоун писал, что едва ли не главную часть Хартии, к сожалению, «погрызли крысы» – сегодня, когда мы взяли на себя труд довершить то, чего не доделали крысы, эти слова несут в себе мрачный символизм[197].

Издание Блэкстоуна, озаглавленное «Великая хартия и Лесная хартия», в действительности включает в себя две хартии. Первая, Хартия вольностей, повсеместно считается основой фундаментальных прав англоязычных народов – или, как более экспансивно выразился Уинстон Черчилль, «Хартией каждого уважающего себя человека любых стран и времен»[198]. Черчилль говорил о повторном утверждении Хартии парламентом в Петиции о праве, в которой Карла I просили признать верховенство не короля, а закона. Карл сначала согласился, но вскоре нарушил свое обещание, проложив путь к кровавой гражданской войне в Англии.

После ожесточенного конфликта между королем и парламентом монаршая власть в лице Карла II была восстановлена. Парламент хоть и потерпел поражение, но Великую хартию вольностей не забыл. Один из его лидеров, Генри Вейн-младший, был даже обезглавлен; на эшафоте он попытался произнести речь и назвать вынесенный ему приговор нарушением Великой хартии вольностей, но его заглушили фанфары, чтобы столь скандальные слова не услышал ликующая толпа. Главное преступление Вейна сводилось к тому, что он называл народ «источником любой власти» в гражданском обществе – именно народ, а не короля и даже не Бога[199]. Эту позицию стойко защищал

Роджер Уильямс, основатель одной из первых свободных общин на территории, ныне известной как Род-Айленд. Его еретические взгляды оказали огромное влияние на Мильтона и Локка, хотя Уильямс пошел намного дальше, создав современную доктрину отделения Церкви от государства, столь активно оспариваемую даже в странах с либеральной демократией.

Как часто бывает, то, что казалось поражением, способствовало делу борьбы за свободу и права. Вскоре после казни Вейна Карл II даровал королевскую грамоту плантациям на Род-Айленде, провозгласив «демократическую» форму правления и добавив, что правительство может одобрить свободу совести для папистов, атеистов, иудеев, турок и даже для квакеров, одной из самых гонимых и внушающих страх сект, появившихся в те бурные времена[200]. Для обстановки тех лет все это было просто поразительно.

Несколько лет спустя, в 1679 году, Хартия вольностей была дополнена законодательным актом Хабеас корпус, который официально носил название «Акт о лучшем обеспечении свободы подданного и о предупреждении заточений за морями». Конституция США, немало позаимствовавшая из английского общего законодательства, утверждает, что «предписания акта Хабеус корпус не будут упразднены», разве что в случае бунта или вторжения. По единодушному решению, Верховный суд США постановил, что гарантированные этим актом права «основатели Американской республики считали высшим залогом свободы». Все эти слова должны находить отголоски и в наши дни.

Вторая хартия и общественные лесные угодья

Значение второго документа, Лесной хартии (1217 год), на сегодняшний день представляется не менее глубоким, а может, и больше соответствующим текущему моменту, о чем Питер Лайнбо сообщил в своей вдохновенной, подкрепленной множеством документов истории Хартии вольностей и ее дальнейшей судьбы[201]. Лесная хартия настаивала на защите общественных лесных угодий от посягательств извне. Эти угодья давали простолюдинам средства к существованию: еду, дрова, материалы для строительства и все необходимое для жизни. С принятием Хартии лес больше не был непроходимыми дебрями. За ним сообща ухаживали, его богатства были доступны всем, их хранили для потомков – сегодня этим в основном занимаются лишь народы, которым грозит вымирание.

Лесная хартия ограничивала приватизацию: нельзя присвоить то, что не принадлежит тебе по закону. Суть этих проблем изложена в легендах о Робин Гуде (неудивительно, что популярный в 1950-х годах телесериал писали голливудские сценаристы, внесенные в черные списки за левые убеждения[202]). Однако к XVII веку Хартия стала жертвой становления товарной экономики, капиталистических методов и морали. Угодья, предназначенные для совместного использования и пропитания, перестали пользоваться защитой, и права простых людей сократились. Понятно, что бедным людям это не могло понравиться. В Боливии, например, попытка приватизировать воду привела к восстанию, в результате которого к власти впервые за всю историю пришло большинство, представленное коренными жителями страны[203]. Но есть и обратные примеры. Всемирный банк вынес решение о том, что транснациональная корпорация Pacific Rim может подать в суд на правительство Сальвадора за попытки защитить свои недра и народ от добычи золота, наносящей огромный ущерб окружающей среде. Экологические ограничения грозят компании потерей прибылей, а это преступление, за которое при режиме инвестиционных прав, ошибочно названном «свободной торговлей», следует наказание[204]. В ряде случаев борьба бывает чрезвычайно жестокой, как на востоке Конго, где в последние годы было убито несколько миллионов человек, и все ради ископаемых, используемых для производства мобильных телефонов и других товаров, ну и, разумеется, ради огромных барышей[205].

Капиталистические методы и мораль принесли с собой радикальный пересмотр отношения к общему достоянию и самой его концепции. Господствующую ныне точку зрения на сей счет выражает влиятельный аргумент Гаррета Хардина о том, что «свобода в отношении общего достояния несет нам всем разорение». Эта известная «трагедия общего достояния» звучит так: что не принадлежит никому, разрушается личной жадностью»[206].

Международным аналогом Земельной хартии стала «концепция ничейной земли», повсеместно используемая для оправдания изгнания, а то и вовсе и уничтожения коренного населения колонизаторами-поселенцами. Свои действия отцы-основатели Американской республики описывают порой с раскаянием, но только после свершившегося факта. В соответствии с этой полезной доктриной, индейцы не обладали правами на собственность, потому что были всего лишь кочевниками среди дикой природы. Следовательно, колонисты своим упорным трудом могли создать ценности там, где не было ничего, за счет коммерческой эксплуатации этой самой «дикости».

Колонисты прекрасно знали о том, что Корона и парламент одобрили тщательно проработанные процедуры торговых сделок, но потом, когда эти «злобные создания» – индейцы – воспротивились собственному уничтожению, эти процедуры в принудительном порядке были отменены.

Доктрину «ничейной земли» нередко связывают с именем Джона Локка, хотя на этот счет есть немало сомнений. Как колониальный администратор, он понимал, что происходит, поэтому приписывать ему авторство этой концепции оснований нет, что убедительно доказали современные научные исследования, особенно работа австралийского ученого Пола Конкорана. (К слову, наиболее жестоко эта доктрина использовалась в Австралии[207].)

Мрачные прогнозы трагедии общего достояния содержат в себе некий вызов. В 2009 году Элинор Остром получила Нобелевскую премию по экономике за работу о преимуществах общественного управления рыбными запасами, пастбищами, лесами, озерами и грунтовыми водами. Однако официальная доктрина обладает силой, особенно если согласиться с ее невысказанной предпосылкой о том, что люди слепо следуют жестокому принципу, который американские рабочие на заре промышленной революции сформулировали так: «Новый дух века – приобретай ценности, забывай обо всем, кроме себя»[208].

Подобно английским рабочим и крестьянам до них, американские рабочие осуждали этот новый дух, навязываемый им, считая его недостойным и деструктивным покушением на саму природу свободных мужчин и женщин. Причем я отдельно выделю «женщин»: среди тех, кто активнее всего порицал уничтожение прав и достоинства свободных людей, были «фабричные девушки», молодые женщины с крестьянских ферм. Их тоже загнали в режим контролируемого и поднадзорного труда за мизерную зарплату, и этот труд отличался от рабства лишь временным характером. Позиция неприятия считалась настолько естественной, что даже стала слоганом Республиканской партии, стягом, под которым рабочие с севера несли в руках оружие во время Американской гражданской войны[209].

Контролируя стремление к демократии

Это было 150 лет назад, а в Англии даже больше. С тех пор, чтобы внедрить Новый дух века, предпринимались огромные усилия. Для решения этой задачи были задействованы важнейшие отрасли экономики, а также пропаганда, маркетинг и реклама, которые вносят ощутимый вклад в ВВП. Их цель, по выражению великого специалиста в области политической экономики Торстейна Веблена, сводится к тому, чтобы «порождать желания»[210]. По словам самых успешных бизнесменов, в первую очередь они руководствуются задачей двигать людей в сторону «поверхностных аспектов жизни», таких как «модное потребление». Заодно людей можно отделить друг от друга, заставить стремиться единственно к личной выгоде, отвлекать и отбивать опасное желание мыслить критически, чтобы бросать вызов власти.

Процесс формирования мнений, позиций и воззрений один из основателей современной рекламной индустрии Эдвард Бернейс назвал «инжинирингом согласия». Он был прогрессивным деятелем эпохи Вильсона – Рузвельта— Кеннеди, как и его современник, журналист Уолтер Липпманн, самый яркий интеллектуал Америки XXI века, восхвалявший «выковывание согласия» в качестве «нового искусства» в практике демократии. И тот и другой признавали, что общественность, контролируемая и маргинальная, должна «знать свое место» – в ее собственных конечно же интересах. Люди ведь слишком «несведущи и глупы», чтобы позволять им самостоятельно вести дела. Эту задачу должно решать «разумное меньшинство», которое необходимо защищать от «топота и рева мечущегося стада», от «безграмотных, назойливых непрофессионалов», от «толпы мошенников», как говорили жившие в XVII веке предшественники современных интеллектуалов.

Роль основной массы населения в обществе, которое принято считать демократическим, сводилась (и сводится) к тому, чтобы выступать в качестве «зрителей», а не «участников действий»[211]. Причем «зрители» не должны видеть слишком много. Президент Обама ввел новые стандарты следования этому далеко не новому принципу. По сути, он наказал гораздо больше «информаторов», из-за которых периодически происходили утечки сведений, чем все остальные президенты вместе взятые, – настоящее достижение для администрации, пришедшей к власти под лозунгами прозрачности.

К темам, которые никак не должны касаться «мечущегося стада», относится внешняя политика. Каждый, кто изучал рассекреченные документы, знает, что их секретность в огромной степени преследовала цель защитить должностных лиц от внимания общественности. «Чернь» не должна слышать советов, которые суды дают крупным корпорациям. Корпорации и отдельные лица должны демонстрировать усилия, направленные на благие дела, чтобы «взбудораженные массы» и далее ничего не знали об огромных прибылях, которые обеспечивает корпорациям и отдельным лицам государство-нянька[212].

В более общем смысле, американский народ не должен знать, что «чрезвычайно регрессивная государственная политика увеличивает и усиливает общественное неравенство», хотя выстраивается все так, чтобы «люди думали, будто правительство помогает тем, кто незаслуженно обеднел», позволяя политикам эксплуатировать антиправительственную риторику; «государство при этом продолжает оказывать поддержку самым богатым», – эту цитату я взял не из какого-нибудь радикального листка, а из Foreign Affairs, главного издания нашего истеблишмента[213].

Со временем, по мере того как общество становится свободнее, а государство все меньше прибегает к насилию, запрос на хитроумные методы контроля мнений и позиций только растет. И то, что огромная индустрия политической рекламы была создана в таких сверхсвободных странах, как Великобритания и США, вполне естественно. Первым современным пропагандистским агентством было Министерство информации Великобритании в годы Первой мировой войны. Его американский аналог, Комитет по общественной информации, Вудро Вильсон образовал для того, чтобы население, выступающее с пацифистских позиций, прониклось ярой ненавистью ко всему немецкому, добившись в этом деле огромных успехов. Американская коммерческая реклама производила на всех глубочайшее впечатление; ею восхищался Йозеф Геббельс, приспосабливая к целям нацистской пропаганды, и тоже не без успеха[214]. То же самое пытались сделать и большевистские лидеры, но их неуклюжие усилия особого эффекта не возымели.

Первейшая внутренняя задача всегда сводилась к тому, чтобы «держать публику подальше от наших глоток», – этими словами эссеист Ральф Уолдо Эмерсон описал озабоченность политических лидеров в середине XIX века, когда подавлять угрозу демократии было все труднее и труднее[215]. Чуть позже, в 1960-х годах, гражданская активность породила озабоченность элит «чрезмерной демократией» и стала причиной призывов к мерам по обеспечению «большей сдержанности» демократического процесса.

Отдельную проблему представляло улучшение контроля над институциями, «ответственными за воспитание молодежи»: школами, университетами и церквями, которые, как считалось, не выполняли эту основополагающую задачу. Я привожу мнение леволиберального крыла господствующего идеологического спектра – либеральных интернационалистов, которыми впоследствии укомплектовали штат администрации Картера, и их коллег в других промышленных странах[216]. Правые в этом вопросе придерживались куда более суровых позиций. Одним из проявлений этой озабоченности стало резкое повышение платы за обучение в колледже, причем отнюдь не по экономическим соображениям, в чем можно убедиться без особого труда. Заманивая молодежь в эту ловушку, ее можно было контролировать через кредиты и долги, которые нередко приходится выплачивать всю жизнь, что конечно же способствует более эффективному воспитанию.

Люди на три пятых

Следуя и далее этой значимой логике, мы можем увидеть, что упразднение Лесной хартии (и вычеркивание ее из памяти) тесно связано с продолжающимися усилиями на ограничение обещаний, записанных в «большой» Хартии вольностей. Новый дух века не в состоянии терпеть докапиталистическую концепцию лесных угодий как совместного имущества общины, которая заботится о лесе в целях собственного использования и сохранения для грядущих поколений, заодно ограждая от приватизации и препятствуя передаче угодий в частные руки. Новый дух в этом месте делает поправку: «…чтобы они, угодья, служили не нуждающимся, а богатым». Насаждение Нового духа является главнейшей предпосылкой для недопущения неверной трактовки Хартии вольностей, которая могла бы позволить свободным гражданам самостоятельно определять свою судьбу.

Борьба народа за более свободное и справедливое общество всегда подавлялась с помощью репрессий, насилия и активных мер по контролю мнений и позиций. Но со временем она все же принесла значительный успех, хотя путь предстоит еще долгий и на этом пути не раз придется отступать.

Самым известным фрагментом Хартии вольностей является ее 39-я статья, провозглашающая, что «ни один свободный человек» никоим образом не будет наказываться: «Мы никогда против него не будем выступать или преследовать его, кроме как по законному определению равных ему или по закону страны».

После многолетней борьбы этот принцип трактуется шире. В Конституции США говорится, что «ни один человек не будет лишен жизни, свободы и собственности без надлежащего судебного процесса, без быстрого и публичного разбирательства» со стороны равных ему. Основополагающим принципом является презумпция невиновности, который историки права описывают в качестве «семени современной англо-американской свободы», ссылаясь на статью 39 и учитывая Нюрнбергский процесс: «наказание только для тех, чья вина может быть доказана в честном суде, сопровождаемом множеством защитных процессуальных мер», – даже если вина за самые страшные в истории преступления не вызывает никаких сомнений[217].

Авторы Конституции не намеревались применять термин «человек» ко всем: американские индейцы людьми не были и никакими правами не обладали. То же самое и женщины; жены отождествлялись с гражданским статусом мужей, дети, соответственно, родителей. Принципы, провозглашенные Уильямом Блэкстоуном, подразумевают, что «само юридическое существование женщины в браке приостанавливается… или, как минимум, становится частью юридического существования ее мужа, под крылом, защитой и покровительством которого она живет»[218]. Таким образом, женщины были собственностью их отцов и мужей. Подобный принцип сохранялся до самого последнего времени, а до решения Верховного суда в 1975 году женщины даже не могли выступать в качестве присяжных. Потому что не были равными.

Рабы, естественно, тоже не были людьми. С точки зрения Конституции они были людьми только на три пятых, что расширяло возможности их хозяев во время голосования. Защита рабства для авторов основного документа страны была не самой последней заботой, ведь рабство стало одним из факторов, обусловивших Американскую революцию. Рассматривая дело Сомерсета в 1772 году, лорд Мэнсфилд определил: рабство настолько «ненавистно», что в Англии его терпеть нельзя, – хотя в Британских владениях по всему миру оно сохранялось еще много лет[219]. Если колонии оставались под управлением Британии, американским рабовладельцам грозила катастрофа. Нелишне напомнить, что у рабовладельческих штатов, в том числе у Вирджинии, в колониях было больше власти и влияния. Можно по достоинству оценить известную остроту доктора Джонсона о том, «что самые громкие призывы к свободе звучат из уст надсмотрщиков за неграми-рабами»[220].

Поправки, внесенные после Гражданской войны, сделали афроамериканцев людьми, распространили на них концепцию личности и положили конец рабству – по крайней мере, в теории. После десятилетия относительной свободы в Соглашение между Севером и Югом было внесено условие, граничившее с рабством, что фактически проложило путь к криминализации жизни чернокожих. Мужчину африканского происхождения, стоящего на углу улицы, могли арестовать за бродяжничество, а то и за попытку изнасилования, если бы он как-то не так посмотрел на белую женщину. А в тюрьме у него было очень мало шансов вырваться из лап системы «рабства под другим именем» – этим термином главный редактор Wall Street Journal Дуглас Блэкмон воспользовался в статье, посвященной практике арестов[221].

Новая версия «особого института» в значительной степени проложила путь к Американской промышленной революции, создав идеальную рабочую силу для горнорудной и металлургической индустрии, равно как и для сельского хозяйства, в котором чернокожие зачастую работали скованными по несколько человек одной цепью. Покорная, несклонная к бунту, не обращающаяся к работодателям с просьбой обеспечить выживание рабочая сила по сравнению с рабством явное улучшение.

Новая система просуществовала до Второй мировой войны, когда в военной промышленности потребовался свободный труд.

Послевоенный бум создал множество рабочих мест; чернокожий мужчина мог найти работу на автомобильном заводе, входящем в профсоюз, получать достойную зарплату, купить дом, а может, даже послать детей учиться в колледж. Так продолжалось около двадцати лет, до 1970-х годов, когда экономика подверглась радикальной перепланировке в соответствии с новыми доминирующими неолиберальными принципами, подразумевающими быстрый рост финансиализации и вывод за границу производственных мощностей. Чернокожее население, в значительной степени оказавшееся ненужным, вновь стало криминализоваться. До эпохи правления Рейгана по показателям заключения под стражу США не особо отличались от других промышленно развитых стран, теперь же значительно опережают их. Целью, в первую очередь, являются чернокожие мужчины, хотя в последнее время все больше чернокожие женщины и латиноамериканцы, против которых нередко выдвигаются обвинения в причастности к «нарковойнам». В то же время финансовый кризис отнял у афроамериканских семей практически все накопления, и не в последнюю очередь из-за преступного поведения финансовых институтов, безнаказанно действующих в пользу злоумышленников, которые сегодня разбогатели, как никогда.

Оглядываясь на историю чернокожих американцев с момента первого прибытия в Америку первых рабов и до наших дней, представляется очевидным, что статус полноценных людей они получили лишь несколько десятилетий назад. И нужно пройти еще большой путь, чтобы реализовать обещания Великой хартии вольностей.

Сакральные персоны и незавершенный процесс

Четырнадцатая поправка, введенная после Гражданской войны, наделяла бывших рабов правами человека, но больше в теории. В то же время она создала новую категорию субъектов, обладающих правами, – корпорации. По сути, почти все судебные разбирательства о нарушении Четырнадцатой поправки касались именно корпоративных прав, а сто лет назад суды постановили, что коллективные правовые фикции, созданные и поддерживаемые государственной властью, обладают полноценными правами физических лиц из плоти и крови, а на деле правами даже большими, благодаря масштабам, (относительному) бессмертию и защите ограниченной ответственности.

Права корпораций сегодня намного превышают права простых смертных. К примеру, в рамках «соглашений о свободной торговле» горнодобывающая компания Pacific Rim может подать иск на Сальвадор за то, что тот пытается защищать на своей территории окружающую среду, хотя физическое лицо этого сделать не может. General Motors претендует на права национальных производителей в Мексике. Нет нужды размышлять о том, что было бы, если бы какой-нибудь мексиканец приехал в США и потребовал предоставить ему права американца.

В самих Соединенных Штатах постановления Верховного суда в последнее время значительно расширили и без того огромную политическую власть корпораций и крохотной прослойки сверхбогатых, нанеся еще несколько ударов по зыбким остаткам функциональной политической демократии.

Вместе с тем на Великую хартию вольностей совершаются и более прямые нападки. Вспомните акт Хабеас корпус 1679 года, запрещавший «заточение за морями» и значительно более порочную процедуру поимки за границей с целью дальнейших пыток. Сегодня подобная практика стыдливо называется «выдачей», именно это сделал Тони Блэр, когда отдал ливийского диссидента Абдель-Хакима Белхаджа во власть Муаммара Каддафи, а Соединенные Штаты – когда депортировали канадского гражданина Махера Арара властям его родной Сирии, лишь впоследствии признав, что против него никогда не возбуждались судебные дела[222]. То же самое произошло и с многими другими, которых зачастую высылали через аэропорт «Шаннон», что не раз вызывало в Ирландии мужественные протесты.

Вы, разумеется, слышали о таком понятии, как надлежащая правовая процедура. Это свод правил, или правовых гарантий, в соответствии с которым государство должно уважать все законные права, принадлежащие человеку.

Концепция надлежащей процедуры была расширена администрацией Обамы, инициировавшей кампанию убийств за рубежом с помощью беспилотников. Благодаря его инициативе основополагающий элемент Хартии вольностей (а заодно и Конституции) обесценивается и выхолащивается. Министерство юстиции объяснило, что конституционные гарантии надлежащей процедуры сегодня обеспечиваются после внутреннего рассмотрения исполнительной ветвью власти[223]. Специалист по конституционному праву из Белого дома с этим согласился. Король Джон мог бы удовлетворенно кивнуть.

Данная тема возникла после того, как президент отдал приказ уничтожить с беспилотника Анвара аль-Авлаки, которого обвиняли в разжигании джихада в устных и письменных высказываниях, а также путем других действий, характер которых не уточнялся. Общую реакцию элит на его убийство с помощью беспилотника, равно как и на традиционные в таких случаях «побочные потери», выразил заголовок в New York Times. Сосредоточимся на главном: «Запад празднует смерть духовного лица»[224]. Некоторые все же удивленно подняли бровь, потому что Авлаки был американским гражданином, что вызвало вопросы в части надлежащей процедуры, которые считались неуместными, когда по прихоти верхушки исполнительной власти убивали граждан других государств. Благодаря правовым новшествам Обамы теперь они неуместны и в отношении граждан США.

Презумпция невиновности тоже получила новое, полезное толкование. Как впоследствии сообщала New York Times, «господин Обама одобрил спорный метод подсчета жертв среди мирного населения, за который на него вряд ли подашь в суд. По сути, по информации некоторых официальных лиц, в эти показатели включаются все мужчины призывного возраста в зонах боевых действий, в том числе и боевики, если посмертно не будет доказана их невиновность»[225]. Получается, что посмертное определение невиновности и включает в себя священный принцип презумпции невиновности.

Здесь было бы безнравственно упоминать Женевские конвенции (чего не делает в своем обзоре и Times) как основу нынешнего гуманитарного права: они запрещают «осуждение и применение наказания без предварительного судебного решения, вынесенного надлежащим образом учрежденным судом, при наличии судебных гарантий, признанных необходимыми цивилизованными нациями»[226].

Самым известным случаем убийства по решению исполнительной власти стала ликвидация Усамы бен Ладена, который, беззащитный, в обществе одной лишь жены, сначала был схвачен отрядом из семидесяти девяти «морских котиков», а затем уничтожен. Кто бы что о нем ни думал, он был подозреваемым, и не более того. С этим согласилось даже ФБР.

Восторги в США выплескивались через край, но возникло несколько вопросов о слепом отрицании принципа презумпции невиновности, особенно когда суд вряд ли возможен. Такой подход подвергся резкой критике. Самыми интересными в этом отношении стали слова уважаемого леволиберального политического комментатора Мэттью Иглесиаса, объяснившего, что «одна из функций международного институционального порядка как раз и сводится к тому, чтобы легитимизировать использование летальной военной силы западными странами», поэтому «поразительно наивно» предполагать, что Соединенные Штаты подчинятся международному законодательству или выполнят какие-либо иные условия, на которых мы так неукоснительно настаиваем, когда имеем дело со слабыми»[227].

Против убийств, агрессии, кибервойны и других действий, которые Священное государство предпринимает на службе человечеству, выдвигаются, по всей видимости, только тактические возражения. И то, что традиционные жертвы относятся к этим вопросам иначе, свидетельствует лишь об их нравственной и интеллектуальной отсталости. А на редкого критика Запада, который никак не может понять этих фундаментальных истин, можно не обращать внимания и даже называть «дураком», объясняет Иглесиас, и здесь он имеет в виду не кого-то, а меня, и я с радостью признаю свою вину.

Список террористов, подготовленный исполнительной властью

Скорее всего, самым поразительным покушением на основы традиционных свобод является малоизвестное разбирательство по иску, поданному администрацией Обамы в Верховный суд, – «Холдер против Гуманитарного законопроекта». Этот проект был отвергнут по той причине, что он якобы оказывал «существенную поддержку» боевикам из Рабочей партии Курдистана (РПК). Эта партия уже много лет сражается за права курдов в Турции и внесена в подготовленный исполнительной властью список террористов. Под «существенной поддержкой» имеются в виду юридические рекомендации. Формулировку вынесенного решения можно применять достаточно широко, например в отношении дискуссий и научного поиска, и даже в отношении совета партии придерживаться политики ненасилия. Критики, опять же, почти не было, но даже те, кто с ней все-таки выступил, признавали законность государственного списка террористов, то есть произвольного решения исполнительной власти, решившей не прибегать ни к каким юридическим процедурам[228].

Одним из самых кошмарных примеров использования этого списка являются пытки людей в Сомали. Сразу после терактов 11 сентября 2001 года Соединенные Штаты закрыли в этой стране благотворительную организацию «Аль-Бакараат» под тем предлогом, что она финансировала терроризм[229]. Это «достижение» приветствовалось как огромный успех в «войне с террором». Зато снятие Вашингтоном всех обвинений как несущественных год спустя прошло практически незамеченным.

По данным ООН, «Аль-Бакараат» отвечала за половину из 500 миллионов долларов, пересылаемых ежегодно в Сомали, что «больше, чем страна получает от любого другого сектора экономики, и в десять раз превышает объем получаемой ею иностранной помощи»[230]. Кроме того, эта благотворительная организация управляла несколькими компаниями в стране, и все они потерпели крах. Ибрагим Уард, один из ведущих академических ученых и специалистов по проводимой Бушем «финансовой войне с террором», заключает, что помимо разрушения экономики этот легкомысленный удар по и без того слабой стране «мог сыграть роль в становлении исламского фундаментализма» – еще одного хорошо знакомого последствия «войны с террором»[231].

Сама идея того, что государство имеет право выносить категоричные суждения без всяких проверок, является серьезным наступлением на Хартию вольностей, как и убежденность в том, что она не вызовет особых дискуссий в обществе. Если общество, несколько лет назад ступившее на путь нарушения Хартии, будет идти по нему и дальше, то о том, какое будущее ждет права и свободы, можно будет только гадать. Кто посмеется последним?

И еще пара заключительных фраз о Лесной хартии. Ее цель заключалась в защите общего достояния как источника существования людей от внешних посягательств – сначала от короля, потом от приватизации хищническими корпорациями и сотрудничающей с ними государственной властью, причем это сотрудничество постоянно набирало обороты и щедро вознаграждалось.

Прислушавшись сегодня к голосам с глобального Юга, мы можем узнать, что «превращение общего достояния в частную собственность путем приватизации окружающей среды, о которой раньше заботились все сообща, является одним из механизмов, с помощью которых неолиберальные институты выдергивают хрупкие нити, соединяющие воедино африканские народы. Политика превратилась в прибыльное предприятие, в котором каждый думает главным образом об отдаче вложений, а не о том, какой можно внести вклад в восстановление разрушенной окружающей среды, общества и страны. Одно из “преимуществ”, которые дали континенту программы структурного регулирования, заключается в широком распространении коррупции». Это слова нигерийского поэта и общественного деятеля Нним-мо Бассея, председателя влиятельной международной группы «Друзья Земли», он высказал их в своей книге «Сварить континент», являющейся разительным разоблачением разграбления Западом богатств Африки[232].

В конце Второй мировой войны Соединенные Штаты занимали положение беспрецедентно могущественной мировой державы. Поэтому не удивительно, что в США разрабатывались тщательные, изощренные планы организации мира. Каждому региону специалисты по планированию во главе с известным дипломатом Джорджем Кеннаном из Государственного департамента отвели определенную «функцию». Кеннан установил, что у Соединенных Штатов особых интересов в Африке нет, поэтому ее «для возрождения» следовало отдать «в эксплуатацию» Европе, по его же собственному выражению[233]. В исторической перспективе можно было бы представить и другие отношения между Европой и Африкой, но данных о том, чтобы они когда-либо рассматривались, попросту нет.

Позже Соединенные Штаты признали, что им тоже следует включиться в игру – наряду с такими новичками, как Китай, который усиленно трудится в этом направлении, являя один из худших примеров разрушения окружающей среды.

Нам вряд ли стоит останавливаться на исключительной опасности, которую представляет мания, множащая бедствия по всему миру: страсть к ископаемым углеводородам. Эта страсть кличет на наши головы огромные беды, возможно, уже в недалеком будущем.

О деталях можно спорить, но нет никаких сомнений в том, что проблема серьезна, если не критична, и чем больше мы будем откладывать ее решение, тем более страшное наследие оставим потомкам. Некоторые усилия, чтобы противостоять реалиям, принимаются, но их слишком мало.

Концентрация власти во главе с самой богатой и могущественной в истории страной двигает мир в противоположном направлении. Республиканцы в Конгрессе упраздняют немногие меры по защите окружающей среды, введенные Ричардом Никсоном, который на нынешней политической арене выглядел бы опасным радикалом[234]. Лоббисты крупного бизнеса открыто объявляют пропагандистские кампании с целью убедить простых граждан, что причин для тревоги нет, и, как показывают опросы общественного мнения, небезрезультатно[235].

Средства массовой информации тоже вносят в это свой вклад, почти ничего не сообщая о все более зловещих прогнозах климатических изменений, озвучиваемых международными агентствами и даже Министерством энергетики США. Как правило, их представляют в виде дебатов между паникерами и скептиками: с одной стороны, квалифицированные ученые, с другой – те, кто все отрицает. В этих дебатах не принимают участия огромное количество экспертов, в том числе занимающихся программой исследования изменений климата в Массачусетском технологическом институте: они критикуют научный консенсус как слишком осторожный и консервативный, утверждая, что правда об этой проблеме намного страшнее. Простые граждане в замешательстве, что совсем не удивительно.

В 2012 году в своем Послании к Конгрессу президент Обама поприветствовал радужные прогнозы энергетической независимости США на сто лет вперед, которые стали возможны благодаря новым технологиям, позволяющим вести добычу углеводородов из битуминозных песков Канады, глинистых сланцев и других ранее недоступных месторождений[236]. С ним соглашаются и другие; Financial Times тоже предрекает США столетнюю энергетическую независимость[237]. И на фоне этих оптимистичных прогнозов никто не задает вопрос о том, каким будет мир, когда переживет это грабительское нападение.

Борьбу с этим кризисом во всем мире возглавляют коренные народы, неизменно придерживающиеся Лесной хартии. Самую непоколебимую позицию занимает Боливия, беднейшее государство в Южной Америке, столетиями страдавшее от разграбления и уничтожения Западом богатых ресурсов, но до Колумба – одна из самых развитых цивилизаций во всем полушарии.

В 2009 году Боливия организовала Всемирную конференцию по изменениям климата, в которой приняли участие 35 тысяч специалистов из 140 стран, не только правительственные чиновники, но также общественные деятели и активисты. По ее результатам было принято Народное соглашение, призывающее резко снизить выбросы углекислого газа, и Всеобщая декларация прав Матери-Земли[238].

Установление прав планеты – ключевое требование коренных народов всего мира. Искушенные представители Запада поднимают его на смех, но, если мы не займем у аборигенов хоть немного их ума, они, вероятно, посмеются последними, хотя это будет смех мрачного отчаяния.

8. Неделя, когда мир остановился

Мир остановился в последнюю неделю октября 1962 года, в тот момент, когда стало известно, что Советский Союз разместил на Кубе ракеты с ядерными боеголовками.

Образ замершего мира – не что иное, как фигура речи Шелдона Стерна, бывшего историка из Президентской библиотеки Джона Кеннеди, который опубликовал официальную версию записей встреч Исполнительного комитета Национального совета обороны (ExComm), во время которых Кеннеди и его ближайшие советники обсуждали, как реагировать на кризис. Записи тайком вел сам президент; вероятно, это связано с тем, что он тогда выступал с позиций, более умеренных по сравнению с мнением других участников, которые даже не знали, что говорят для истории.

Ныне Стерн опубликовал подробный и понятный обзор этих жизненно важных документов, рассекреченных наконец в конце 1990-х годов. Здесь я буду придерживаться именно его версии.

«Ни до этого, ни после, – заключает он, – выживание человеческой цивилизации не находилось под такой утрозой, как в эти несколько коротких недель опасных дискуссий», кульминацией которых стала «неделя, когда мир остановился»[239].

Для озабоченности всего мира была веская причина. Мы слишком близко подошли к ядерной войне, способной, как предупреждал президент Дуайт Эйзенхауэр, «разрушить все Северное полушарие»[240]. Сам Кеннеди оценивал вероятность полномасштабного конфликта как пятьдесят на пятьдесят[241]. Но возможно, он был не столь оптимистичен, поскольку в Вашингтоне, когда конфронтация достигла апогея, был задействован «секретный План Судного дня, обеспечивающий выживание правительства», о чем журналист Майкл Доббс написал в своей подробной работе, посвященной кризису и ставшей бестселлером (хотя он и не объяснил, был ли смысл в принятии плана, учитывая вероятный характер ядерной войны[242]).

Доббс цитирует Дино Бруджиони, «одного из ведущих специалистов команды ЦРУ, отслеживавшей реализацию советской программы создания ракет». Бруджиони не видел другого выхода, кроме «войны и тотального разрушения», когда часы подошли к «одной минуте до полуночи», той самой минуты, которая стала названием книги Доббса[243]. Близкий соратник Кеннеди, историк Артур Шлезингер-младший описывал эти события как «самый опасный момент в истории человечества»[244]. Министр обороны Роберт Макнамара размышлял вслух по поводу того, «доведется ли ему дожить до следующего субботнего вечера», а потом признал, что «нам очень повезло» – не более того[245]. «САМЫЙ ОПАСНЫЙ МОМЕНТ»