Кто правит миром?

Если доктрина «великой зоны» все еще преобладает, то возможностей ее реализации стало значительно меньше. Пик могущества Соединенных Штатов пришелся на годы после Второй мировой войны, когда на их долю приходилась буквально половина мировых богатств. Но оно, вполне естественно, постоянно шло на спад по мере того, как промышленные экономики других государств возрождались после посеянной войной разрухи, и по мере того, как своим мучительным путем шла деколонизация. К началу 1970-х годов доля США в совокупных мировых ценностях снизилась до 25 %, а индустриальный мир стал трехполярным: Северная Америка, Европа и Восточная Азия (на тот момент опиравшаяся на Японию). Кроме того, в 1970-х годах в экономике США произошли резкие перемены в сторону ее финансиализации и экспортной направленности. Сразу несколько факторов сошлись воедино, породив порочный круг радикальной концентрации богатств в руках крохотной доли в один процент населения – в основном руководителей компаний, менеджеров хедж-фондов и им подобных. Это повлекло за собой концентрацию политической власти, а затем и изменения в государственной политике, направленные на повышение концентрации экономики: фискальных мер, правил корпоративного управления, дерегулирования и многого другого. Стоимость избирательных кампаний тем временем взлетела до небес, что заставило партии залезть в карман представителям крупного капитала: республиканцы делали это рефлекторно, да и демократы – сегодня больше напоминающие умеренных республиканцев – от них тоже далеко не отставали.

Выборы превратились в фарс, ими стала править индустрия политической рекламы. После победы Обамы в 2008 году экономисты присудили ему премию за лучшую маркетинговую кампанию года. Исполнительная власть впала в эйфорию. В освещающей вопросы бизнеса прессе появились разъяснения, что маркетинговые кандидаты, подобно другим товарам, существовали и раньше, еще со времен Рональда Рейгана, но выборы 2008 года стали величайшим достижением и полностью изменили стиль корпоративных советов директоров. Выборы 2012 года обошлись в два миллиарда долларов, которые главным образом заплатил корпоративный сектор[129]. И то, что Обама раздал ключевые должности в своей администрации воротилам бизнеса, еще одно маленькое чудо, не так ли? Народ проявляет недовольство и злится, но до тех пор, пока доминирует доктрина Муашера, это не играет ровным счетом никакой роли.

Если богатство и власть сосредоточены в руках небольшой прослойки населения, то доходы большинства простых граждан даже не думают расти, люди соглашаются работать больше времени, влезают в долги, их активы поражает инфляция и периодически съедают финансовые кризисы, ставшие привычными с 1980-х годов, когда были упразднены механизмы регулирования.

Для очень богатых, извлекающих выгоду из государственного страхования, «слишком значимого, чтобы рухнуть», ни одна из этих проблем не стоит. Это государственное страхование – дело далеко не последнее. Рассматривая одну лишь способность банков занимать деньги по более низким ставкам благодаря неявным субсидиям со стороны налогоплательщиков, Bloomberg News, ссылаясь на рабочий доклад Международного валютного фонда, полагает, что «налогоплательщики отдают крупным банкам 83 миллиарда долларов в год», что практически равно их совокупной прибыли; этот вопрос «жизненно важен в плане понимания того, почему крупные банки представляют такую угрозу для глобальной экономики»[130]. Более того, банки и инвестиционные кампании могут совершать рискованные сделки, надеясь сорвать крупный куш, а когда система неизбежно рушится, бегут за финансовой помощью – то есть за деньгами налогоплательщиков – к государству, выступающему в роли няньки, сжимая в руках труды Фридриха фон Хайека и Милтона Фридмана.

Со времен правления Рейгана этот процесс принял регулярный характер, причем каждый следующий кризис всегда страшнее предыдущего – имеется в виду, для простых граждан. Для значительной части населения реальная безработица пребывает на критическом уровне, но вот инвестиционный банк Goldman Sachs, один из творцов нынешнего кризиса, стал богаче, чем когда-либо. Он спокойно объявил о 17,5 миллиарда компенсации за 2010 год, а его главный исполнительный директор Ллойд Бланкфейн получил бонус в размере 12,6 миллиона долларов, в то время как его основная зарплата выросла больше чем в три раза[131].

Привлекать внимание к подобным фактам не принято. Следовательно, пропаганда должна стремиться обвинять других, в частности всех занятых в общественном секторе, получающих заоблачные зарплаты и пенсии. Допустимы и другие фантазии по образу и подобию измышлений Рейгана о чернокожих матерях, раскатывающих в роскошных лимузинах на пособие по безработице, и им подобные, не заслуживающие даже того, чтобы упоминать их. Мы все должны затягивать пояса – точнее, почти все.

Особенно удобной целью являются учителя, как часть целенаправленных усилий по уничтожению системы общего образования через приватизацию образовательных учреждений от детских садов до университетов. Подобная политика, опять же, хороша для богатых, но оборачивается катастрофой для населения, а в долгосрочной перспективе и для здоровья экономики, хотя это один из побочных эффектов, которые не учитываются до тех пор, пока господствуют рыночные принципы.

В роли еще одной замечательной цели, как обычно, выступают иммигранты. В истории США так было всегда, но особенно в периоды экономических кризисов. Сегодня проблема усугубляется ощущением того, что у нас отнимают страну: белое население вскоре окажется в меньшинстве. Злость оскорбленных в своих чувствах людей конечно же понять можно, но жестокость политики просто шокирует.

Кто они, иммигранты, ставшие целью? На востоке штата Массачусетс, где живу я, это индейцы-майя, бежавшие из нагорий Гватемалы в результате геноцида, проводимого любимыми убийцами Рейгана. Добавьте сюда и мексиканских жертв инициированного Клинтоном Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA). Когда в 1994 году это соглашение силой протащили через Конгресс, несмотря на протесты населения, Клинтон приступил к милитаризации американско-мексиканской границы, до этого относительно открытой. В верхах, вероятно, царило понимание того, что мексиканские кампесино не могут тягаться с американскими сельхозпроизводителями, получающими от государства огромные субсидии, и что мексиканский бизнес не выдержит конкуренции с транснациональными корпорациями США, которым в рамках документа, ошибочно названного соглашением о «свободной торговле», следует предоставлять «национальный режим» – привилегию, доступную исключительно юридическим лицам, а не тем, что из плоти и крови. И неудивительно, что эти меры повлекли за собой поток отчаявшихся беженцев и нарастание антииммигрантской истерии со стороны жертв государственной корпоративной политики собственных властей.

В значительной степени то же самое происходит и в Европе, где расизм, по-видимому, свирепствует еще больше, чем в Соединенных Штатах. Можно с изумлением смотреть, как Италия жалуется на наплыв беженцев из Ливии, в Первую мировую войну пострадавшей от рук фашистского итальянского правительства. Французский президент Николя Саркози мрачно предупреждает о «лавине иммигрантов», а Марин Ле Пен, лидер партии «Национальный фронт», обвиняет его в том, что он не делает ровным счетом ничего, чтобы эту волну предотвратить. Но, на минуточку, Франция, и по сей день остающаяся главной защитницей диктаторских режимов в своих бывших колониях, умудряется не обращать внимания на вопиющие жестокости в Африке. А что касается Бельгии, то она вполне могла бы выиграть приз как страна с самым высоким уровнем «беспощадной несправедливости европейцев», по выражению Адама Смита.

Рост влияния в значительной части Европы неофашистских партий представляет собой пугающий феномен, даже если не упоминать о событиях, имевших место на континенте еще совсем недавно. Давайте представим, как отреагировали бы евреи, если бы их изгнали из Франции, обрекая на гонения и нищету, а потом посмотрим на явное отсутствие реакции на точно такие же беды цыган – тоже жертв холокоста и этническую группу, подвергающуюся в Европе самым жестоким преследованиям.

В ходе национальных выборов в Венгрии неофашистская партия «Йоббик» получила 21 % голосов. С учетом этого неудивительно, что три четверти населения страны считают, что им стало хуже, чем во времена правления коммунистов[132]. Мы, вероятно, могли бы испытать облегчение от того, что ультраправую партию Йорга Хайдера в Австрии поддержал только каждый десятый избиратель, если бы не тот факт, что Партия свободы, примыкающая к ней с правого фланга, получила более 17 %[133]. (Если вспомнить, что в Германии в 1928 году нацисты набрали менее 3 % голосов, становится просто жутко[134].) В Англии Британская национальная партия и праворадикальная ультрарасистская Лига английской обороны также представляют собой весьма влиятельные политические силы.

В Германии стенания Тило Саррацина по поводу того, что иммигранты разрушают страну, потянули на целую книгу, которая тут же стала бестселлером. Ангела Меркель, хоть и осудила этот труд, все же признала, что политика мультикультурализма «окончательно провалилась»: турки, приезжающие в страну заниматься грязной работой, отказываются превращаться в белокурых и голубоглазых истинных арийцев[135].

Те, кто обладает чувством иронии, могут вспомнить, что Бенджамин Франклин, один из ключевых деятелей Просвещения, советовал недавно освободившимся колониям не пускать к себе иммигрантов из Германии, потому что они слишком смуглы, как и шведы. В XX веке смехотворные мифы о чистоте англосаксонской расы стали обычным явлением в Соединенных Штатах, в том числе среди президентов и других высокопоставленных государственных деятелей. Расизм в нашей литературе возвысился в ранг непристойности. Куда проще было справиться с полиомиелитом, чем с этой ужасной чумой, которая регулярно становится более заразной во времена экономических потрясений.

Мне не хотелось бы заканчивать, не упомянув еще одно явление, которое игнорируют рыночные системы: судьбу нашего вида. Финансовые системные риски можно излечить с помощью налогоплательщиков, но никто не придет нам на помощь, если мы уничтожим окружающую среду. А то, что ее обязательно надо уничтожить, стало чем-то вроде основополагающего императива. Влиятельные бизнесмены, проводящие целые пропагандистские кампании с целью убедить население в том, что антропогенное глобальное потепление представляет собой либеральную ложь, прекрасно понимают весь масштаб угрозы, но при этом вынуждены работать ради извлечения максимальной прибыли и доли на рынке. Если это не сделают они, сделает кто-то другой.

Этот порочный круг вполне может оказаться гибельным. Чтобы осознать, насколько серьезна стоящая перед нами угроза, достаточно взглянуть на Конгресс Соединенных Штатов, оказавшийся у власти благодаря финансированию со стороны бизнеса и пропаганде. Практически все республиканцы вообще отрицают климатические изменения. Они уже стали урезать финансирование мер, способных оттянуть экологическую катастрофу. Но еще хуже, что некоторые действительно в это верят; возьмите, к примеру, нового главу Подкомитета по окружающей среде, который заявил, что глобального потепления не может быть в принципе, потому как Бог пообещал Ною больше не устраивать потопов[136].

Если бы подобное происходило в какой-нибудь маленькой далекой стране, можно было бы посмеяться, но если подобное изрекают высокопоставленные чиновники самого могущественного государства в мире, уже не до смеха. И перед тем как смеяться, неплохо вспомнить, что нынешний экономический кризис в немалой степени обусловлен фанатичной верой в такие догмы, как эффективные рыночные прогнозы, и, в более широком смысле, в «религию», по выражению Джозефа Стиглица, которую лучше всего знают рынки, – религию, не позволившую Центральному банку и профессиональным экономистам (за рядом исключений, заслуживающих всяческого уважения) заметить ипотечный пузырь в размере восьми триллионов долларов, не имеющий основы ни в каких экономических предпосылках. Тот самый пузырь, который впоследствии лопнул и обрушил всю экономику[137].

Все это, как и многое другое, может продолжаться и дальше, до тех пор пока господствует доктрина Муашера. Пока население апатично и пассивно, пока увлекается потреблением и ненавистью к слабому, власть имущие могут делать все, что хотят, а те, кто выживет, будут созерцать результаты их деятельности.

5. Упадок Америки: причины и последствия

То, что «страна, которую еще совсем недавно все приветствовали, которая шагала по миру, как колосс, обладающий несравненным могуществом и притягательностью… ныне приходит в упадок, зловеще угрожающий полным разложением»[138], в Соединенных Штатах «стало обыденной темой». Эта тема, сформулированная в 2011 году в летнем номере журнала Академии политических наук, действительно вызывает доверие, и не без причины, хотя здесь требуется целый ряд оговорок. В действительности упадок начался вскоре после Второй мировой войны, когда США были еще на пике своего могущества, а замечательная риторика триумфального десятилетия после крушения Советского Союза, по большому счету, была самообманом. К тому же общепризнанный вывод о том, что могущество переходит к Китаю и Индии, вызывает большие сомнения. Это бедные государства с огромными внутренними проблемами. Мир конечно же становится разнообразнее, но невзирая на весь упадок Америки никаких конкурентов на роль могущественного глобального гегемона в ближайшем обозримом будущем ей опасаться нечего.

Давайте вкратце вспомним, в качестве важного элемента истории, что во время Второй войны специалисты по планированию признавали – по окончании войны страна будет обладать непревзойденным могуществом. Из документов того периода следует, что «президент Рузвельт был нацелен на гегемонию США в послевоенном мире», если прибегнуть к оценке историка дипломатии Джеффри Уорнера, одного из ведущих специалистов по этой теме[139]. Доктрины подобного рода превалируют и сегодня, однако былым размахом похвастаться уже не могут.

Планы военных лет, которые вскоре следовало скрупулезно воплотить в жизнь, были вполне реалистичными. Соединенные Штаты на тот момент давно стали богатейшей страной мира, намного опередив всех остальных. Война положила конец Великой депрессии, и американская промышленная мощь выросла практически в четыре раза, в то время как ее конкуренты были разорены. К концу войны Соединенные Штаты обладали половиной мировых богатств и не знали себе равных в плане безопасности[140]. Каждому региону «великой зоны» отводилась определенная «функция» в рамках глобальной системы. Наступившая впоследствии «холодная война» в значительной мере сводилась к усилиям двух супердержав установить собственный порядок в зонах их влияния: Советского Союза – в Восточной Европе, США – во всем остальном мире.

К 1949 году «великая зона», которую планировали контролировать Соединенные Штаты, серьезно сократилась по причине «потери Китая», как это обычно принято называть[141]. Фраза довольно любопытная: потерять можно только то, чем ты владеешь, но при этом считается само собой разумеющимся, что Соединенным Штатам по праву принадлежит весь мир. Вскоре из-под контроля Вашингтона стала ускользать Юго-Восточная Азия, что привело к кошмарным войнам в Индокитае и повальным убийствам в Индонезии в 1965 году, когда США восстановили в этой стране свое господство. Одновременно по всему миру свергались правительства и применялось массовое насилие с целью поддержания так называемой стабильности.

Но упадок был неизбежен – по мере того как восстанавливалась промышленность других государств и по мере того как своим мучительным чередом шла деколонизация. К 1970 году принадлежащая США доля мировых богатств сократилась до 25 %[142]. Промышленный мир стал триполярным, в роли крупнейших его центров теперь выступали Соединенные Штаты, Европа и Азия, главным экономическим оплотом которой на тот момент была Япония, превращавшаяся в самый динамичный регион планеты.

Двадцать лет спустя рухнул СССР. Реакция Вашингтона на это событие очень многому учит нас в плане реальности «холодной войны». Администрация президента Джорджа Буша-старшего, который тогда был у власти, тут же заявила, что политика никоим образом не изменится, хотя объяснять ее теперь будут уже другими причинами: содержать огромные армии нужно не для защиты от русских, а для противостояния «технологическим ухищрениям» стран третьего мира. Аналогичным образом, пришлось поддерживать и «промышленное производство оборонительных систем», хотя под этим эвфемизмом подразумеваются высокотехнологичные отрасли, в огромной степени зависящие от правительственных субсидий и инициатив. Целью сил вторжения оставался Ближний Восток, в серьезных проблемах которого, после полувека обмана и лжи, больше «нельзя было обвинять Кремль». Все молчаливо признали, что главным камнем преткновения всегда был «радикальный национализм», иными словами, попытки государств идти по пути независимости в нарушение принципов «великой зоны»[143]. Эти принципы никто и не думал коренным образом менять, что вскоре недвусмысленно показала доктрина Клинтона (согласно которой Соединенные Штаты могли в одностороннем порядке прибегать к военной мощи для продвижения своих экономических интересов) и глобальное расширение НАТО. После краха вражеской сверхдержавы наступил период эйфории, насыщенный волнительными сказками о «конце истории» и трепетными аплодисментами в адрес внешней политики президента Билла Клинтона, которая вошла в «фазу благородства», окруженная «ореолом святости», и впервые в истории повела нацию по пути «альтруизма», по пути приверженности «ценностям и принципам». «Новому миру идеалистов» больше ничто не мешало «положить конец бесчеловечности», теперь наконец он мог беспрепятственно продвигать недавно родившиеся международные нормы гуманитарного вмешательства.

И это только несколько страстных похвал видных интеллектуалов того времени[144].

Но так восторгались не все. Традиционные жертвы, такие как глобальный Юг, яростно осуждали так называемое право на гуманитарную интервенцию, считая его не чем иным, как старым «правом» на имперское доминирование, но выряженным в новые одежды[145]. Более трезвые головы среди политической элиты внутри страны видели, что для значительной части мира США «превращались в необузданную сверхдержаву», «в величайшую внешнюю угрозу народам». «Первейшим необузданным государством сегодня являются Соединенные Штаты», как сказали Сэмюэл П. Хантингтон, профессор политологии из Гарварда, и Роберт Льюис, президент Американской ассоциации политологии[146]. Когда к власти пришел Джордж Буш-младший, нараставшую в мире волну враждебности к Соединенным Штатам уже нельзя было игнорировать; особенно рейтинги Буша упали в арабских странах. Обама и вовсе совершил впечатляющий подвиг: его поддержка в Египте скатилась до 5 %, да и в других государствах региона тоже была ненамного большей[147].

Упадок тем временем продолжался. В следующее десятилетие США «потеряли» и Южную Америку. Это уже было серьезно; подобно тому, как администрация Никсона спланировала уничтожение чилийской демократии – поддержанный США военный переворот «первого 11 сентября», после которого установилась диктатура генерала Августо Пиночета, – Совет национальной безопасности зловеще заявил, что если Соединенные Штаты не смогут контролировать Латинскую Америку, то им нечего даже думать «добиться порядка в любых других уголках мира»[148]. Но куда серьезнее были поползновения на демократию на Ближнем Востоке – по причинам, недвусмысленно названным в планах, разрабатываемых сразу после Второй мировой войны.

Еще одна опасность: значимые шаги в сторону демократии. Ответственный редактор New York Times Билл Келлер с умилением написал о стремлении Вашингтона «обнять всех тех, кто жаждет демократии в Северной Африке и на Ближнем Востоке»[149]. Однако опросы общественного мнения арабов ясно показали, что шаги по созданию функциональной демократии, при которой на политику будет влиять мнение народа, для Вашингтона обернется катастрофой: как мы уже видели, Арабский мир усматривает в Соединенных Штатах свою главную угрозу и поэтому вышвырнет их вместе с союзниками из региона при первой же возможности.

В течение долгого времени американская политика, по большому счету, оставалась стабильной, но при Обаме претерпела значительные изменения. Военный аналитик Йочи Дризен с соавторами на страницах издания Atlantic заметил, что если политика Буша заключалась в том, чтобы хватать подозреваемых и затем их пытать, то Обама попросту убивает их, резко активизируя использование террористического оружия (беспилотники) и персонала спецподразделений (команды ликвидаторов)[150]. Подразделения специального назначения сегодня развернуты в 147 странах[151]. Отряд, посланный Обамой для уничтожения Усамы бен Ладена, скорее всего, на тот момент уже выполнил с дюжину аналогичных миссий в Пакистане. Как демонстрируют эти и многие другие процессы, хотя гегемония США и пошла на спад, их амбиции остаются старыми.

Еще одной традиционной темой, по крайней мере среди тех, кто не желает добровольно закрывать глаза, является тот факт, что Америка в немалой степени сама несет ответственность за свой упадок. Разыгравшаяся в Вашингтоне комедийная опера на тему того, стоит или нет «закрывать» правительство, вызвавшая отвращение у всей страны (большинство жителей которой полагают, что нужно всего лишь распустить Конгресс) и смутившая весь мир, имеет совсем немного аналогов в анналах парламентской демократии. Это зрелище напугало даже спонсоров фарса. Могущественный корпоративный сектор озаботился тем, что экстремисты, которым они помогли прийти к власти, могут упразднить ту самую систему, на которой зиждятся их собственное благосостояние и привилегии, – могущественное «государство-няньку», обслуживающее их интересы.

Прославленный американский социолог и философ Джон Дьюи как-то назвал политику «тенью, которую отбрасывает на общество крупный бизнес», предупредив, что «смягчение этой тени сути никак не изменит»[152]. С 1970-х годов эта тень превратилась в мрачное облако, окутавшее общество и политическую систему. Корпоративная власть, к этому моменту в существенной мере связанная с финансовым капиталом, достигла той точки, когда обе политические организации, сегодня едва напоминающие традиционные партии, стали иметь очень отдаленное отношение к праву народа высказывать свое мнение по обсуждающимся ключевым вопросам.

Для простых граждан первейшей внутренней проблемой является тяжелый кризис, вызванный безработицей. В сложившихся обстоятельствах решить этот жизненно важный вопрос можно лишь путем реализации правительством стимулирующих мер, выходящих далеко за рамки инициатив Обамы в 2009 году, которые лишь соответствовали сокращениям в государственном и муниципальном секторах, хотя, вероятно, и сохранили миллионы рабочих мест. Что касается финансовых институтов, то их первейшей заботой является дефицит бюджета. А раз так, то и обсуждается только он. Значительное большинство населения (72 %) предпочли бы сократить его за счет налогообложения самых богатых[153]. Против сокращения программ в сфере здравоохранения выступает значительное большинство (69 % в случае с программой Medicaid и 78 % в отношении программы Medicare[154]). А раз так, то результат, надо полагать, будет противоположным.

Сообщая о результатах исследования того, как простые граждане решили бы проблему дефицита бюджета, Стивен Кулл, директор Программы общественных опросов, пишет, что «администрация президента и депутатский корпус, в большинстве своем представленный республиканцами, явно идут не в ногу с ценностями и приоритетами простых граждан во всем, что касается бюджета… Ключевая разница в его расходной части заключается в том, что народ предпочитает сокращать расходы на оборону, в то время как администрация и парламент предлагают их даже немного увеличить… Народ также за увеличение расходов на профессиональную подготовку, образование и контроль за загрязнением окружающей среды, на что не согласны ни администрация, ни депутаты»[155].

Затраты Буша и Обамы на войны в Ираке и Афганистане на сегодняшний день оцениваются в 4,4 триллиона долларов – огромная победа Усамы бен Ладена, провозгласившего цель обанкротить Америку, заманив ее в ловушку[156].

Военный бюджет США на 2011 год – почти равный совокупным затратам на оборону всех остальных государств мира – в реальных цифрах (с поправкой на инфляцию) был больше, чем когда-либо после Второй мировой войны, а в будущем планируется его увеличение. Сегодня ходит много непонятных разговоров о том, чтобы сократить военный бюджет, но в такого рода сообщениях нет ничего о том, что это коснется только запланированных показателей роста финансирования Пентагона.

Долговой кризис в немалой степени был задуман в качестве оружия уничтожения ненавистных социальных программ, на которые полагается основная часть населения. Весьма уважаемый экономический обозреватель Financial Times Мартин Вулф пишет, что «срочно менять позицию по налогам государству не надо… США могут занимать на хороших условиях под доходность 10-летних бондов на уровне 3 %, как и предсказывали некоторые экономисты, не склонные к истерии. Налоговый вызов носит не срочный, но долгосрочный характер». А потом, что весьма важно, добавляет: «Удивительным свойством федерального бюджета является то, что налоговые доходы в 2011 году прогнозируются на уровне 14,4 % ВВП, что намного ниже средних показателей послевоенных лет на уровне 18 %. Доходы от налогообложения физических лиц в 2011 году ожидаются в пределах 6,3 % ВВП»[157]. Этот европеец, далекий от американских дел, никак не может понять, из-за чего весь переполох: в 1998 году, под конец правления Рональда Рейгана, налоговые сборы составляли 18,2 % ВВП. Если мы хотим сократить бюджет, то налоговые доходы должны быть существенно выше. Все вышеизложенное действительно удивительно, но на сокращении дефицита бюджета настаивают финансовые институты и самые богатые слои общества, а в условиях демократии, которая быстро катится вниз, только это и идет в расчет.

Хотя кризис бюджетного дефицита был задуман по причинам жестокой классовой войны, долгосрочный долговой кризис – вещь серьезная. Таковым он остается с тех пор, как Рональд Рейган проявил безответственный подход к налоговой системе и превратил Соединенные Штаты из крупнейшего в мире кредитора в крупнейшего мирового заемщика, утроив государственный долг, на фоне чего выросли угрозы экономике. При Джордже Буше-младшем этот процесс еще больше набрал обороты. Впрочем, на сегодняшний день главной проблемой является не он, а кризис безработицы.

Конечный «комромисс» по этому кризису – точнее, капитуляция крайне правых – стал полной противоположностью надеждам и чаяниям простых граждан. Некоторые серьезные экономисты, пожалуй, не согласились бы с экономистом Гарварда Лоуренсом Саммерсом, что «текущей проблемой Америки является не чрезмерный дефицит бюджета, а безработица и растущий долг» и что соглашение об установлении верхней планки долга, к которому пришли в Вашингтоне, хоть и предпочтительнее (очень маловероятного) дефолта, но все же наносит еще больший ущерб экономике, которая и без того идет на спад[158].

Предложенный экономистом Дином Бейкером вариант преодолеть бюджетный кризис путем замены недееспособной приватизированной системы здравоохранения другой, сходной с теми, что созданы в других развитых странах, и в расчете на душу населения обходятся вдвое дешевле, при этом обеспечивая как минимум сравнимые результаты, даже не обсуждается[159]. Финансовые институты и фармацевтическая индустрия слишком могущественны, чтобы подобные возможности в принципе рассматривались, хотя эту идею саму по себе вряд ли можно назвать утопичной. По тем же причинам на повестке дня не стоит обсуждение и других критически важных с точки зрения экономики возможностей, таких как низкое налогообложение финансовых сделок.

Тем временем Уолл-стриту преподносят все новые подарки. Парламентский Комитет по ассигнованиям сократил бюджетную заявку Комиссии по ценным бумагам и биржам, которая является самым первым барьером против финансовых махинаций, при этом Конгресс оттачивает все новые виды оружия против грядущих поколений. Например, на фоне сопротивления республиканцев делу защиты окружающей среды «одно из крупнейших коммунальных предприятий Америки подрывает поистине выдающиеся усилия нации установить улавливающие углекислый газ фильтры на угольной электростанции, нанося серьезный ущерб попыткам сократить выбросы, ответственные за глобальное потепление», – сообщает New York Times[160].

Подобные удары, наносимые самим себе, хоть и набирают силу, но не являются изобретением последних лет. Своими корнями они восходят к 1970-м годам, когда национальная политэкономия подверглась радикальным трансформациям, положив конец так называемому золотому веку [государственного] капитализма. Двумя важнейшими элементами этих перемен стали финансиализация и перенос промышленных мощностей в другие государства: и то, и другое стало следствием снижения прибылей в промышленности, а также демонтажа послевоенной Бреттон-Вудской системы финансового регулирования и контроля над капиталом. Идеологический триумф «доктрин свободного рынка», как всегда в высшей степени избирательных, впоследствии нанес еще серию ударов, по мере того как эти доктрины оборачивались отказом от регулирования и правил корпоративного управления, связывающих немаленькое вознаграждение топ-менеджерам компаний с краткосрочными прибылями, а также выливались в другие аналогичные решения, обусловленные такой политикой.

Концентрация капитала в результате этих действий обеспечивала рост политической власти, разгоняя порочный круг, приведший к тому, что в руках крохотного меньшинства сосредоточились огромные богатства, в то время как доходы подавляющего большинства практически перестали расти.

Одновременно с этим стоимость выборов взлетела до космических высот, заставляя обе партии еще глубже забираться в карманы корпоративному сектору. Жалкие остатки политической демократии еще больше были подорваны, после того как обе партии стали выставлять на аукцион лидирующие должности в Конгрессе. Политический экономист Томас Фергюсон отмечает, что «по сравнению с законодательными системами государств мира, уникальной особенностью Соединенных Штатов является то, что входящие в Конгресс США политические партии сегодня назначают цену за ключевые места в законотворческом процессе». Депутаты, финансировавшие партию, получают должности, фактически прислуживая частному капиталу, выходя за любые рамки. В итоге, добавляет Фергюсон, дебаты «в огромной степени основываются на бесконечных повторениях набора слоганов, испытанных в боях за симпатии крупных национальных инвесторов и групп интересов, на ресурсы которых и полагается верхушка»[161].

Экономика, пришедшая на смену «золотому веку», инсценирует кошмар, который предвидели классики экономической науки Адам Смит и Давид Рикардо. За последние тридцать лет «владыки человечества», как называл их Смит, отказались от любых сентиментальных забот о благосостоянии своих собственных народов. Вместо этого они сосредоточились на краткосрочных целях и огромных бонусах, попутно прокляв страну.

Наглядной иллюстрацией этого является первая полоса New York Times, лежащая прямо передо мной. На ней бок о бок два ключевых материала номера. Один рассказывает о том, как яростно республиканцы сопротивляются любым соглашениям, «включающим выросшие доходы» – эвфемизм для налогообложения богатых[162]. Другой озаглавлен так: «Предметы роскоши сметаются с полок даже по завышенным ценам»[163].

Эту картину, все более и более очевидную, очень кстати описывает брошюра для инвесторов, выпущенная Citigroup, огромным банком, который давно превратился в синекуру и регулярно, раз в тридцать лет, проходит цикл рискованных займов, непомерных прибылей, краха и последующей государственной помощи, спасающей его от банкротства. Аналитики банка описывают мир разделенным на два блока – плутономика и все остальное, – создавая глобальное общество, в котором движителем роста является немногочисленная прослойка богатых, на которых этот самый рост, собственно, и уходит. «Небогатые», то есть подавляющее большинство, которых сегодня порой называют «глобально неустойчивым», – рабочая сила, ведущая нестабильный и все более скромный образ жизни, – остается в стороне от доходов плутономики. В Соединенных Штатах плутономика стала причиной «ухудшающегося положения рабочих», хотя положение рабочих является залогом здоровой экономики, как объяснил Конгрессу глава Федеральной резервной системы Алан Гринспен, попутно вознеся до небес свои таланты в экономическом менеджменте[164]. Это настоящее изменение власти в глобальном обществе.

Аналитики Citigroup советуют инвесторам сосредоточиться на самых богатых, чья активность не ставится под сомнение. «Плутономическая корзина активов», как они ее называют, с 1985 года, когда Рейган и Тэтчер приступили к реализации своих программ дальнейшего обогащения тех, кто и без того был богат, значительно превзошла мировой индекс развивающихся рынков[165].

До кризиса 2008 года, за который они же и несут немалую долю ответственности, финансовые институты «постзолотого» периода вышли на пугающий уровень экономического могущества, а их доля в корпоративных прибылях корпоративного сектора выросла более чем втрое. После краха ряд экономистов стали проявлять к их функции чисто экономический интерес. Лауреат Нобелевской премии по экономике Роберт Солоу пришел к заключению, что влияние этих институтов в целом носит скорее негативный характер, потому что «их успех очень мало способствует эффективности реальной экономики, если способствует вообще, в то время как экономические потрясения перекачивают средства деньги налогоплательщиков в карманы финансистов»[166]. Кромсая остатки политической демократии, эти финансовые институты прокладывают путь для дальнейшего продвижения данного убийственного процесса – до тех пор, пока их жертвы будут согласны молча страдать.

Но давайте вернемся к «обыденной теме» о том, что Соединенные Штаты «приходят в упадок, зловеще угрожающий полным разложением». Хотя стенания на сей счет и существенно преувеличены, элементы правды в них все же есть. Глобальное американское могущество и в самом деле пошло на спад сразу после пика, пришедшегося на первые годы по окончании Второй мировой войны. Да, Соединенные Штаты по-прежнему остаются самой сильной державой мира, но им поневоле приходится делиться глобальной властью с прочими странами, что все чаще не позволяет США навязывать другим свою волю. Но этот упадок имеет множество измерений и аспектов, не очень легко поддающихся пониманию. Общество внутри страны тоже приходит в упадок во многих значимых отношениях, но то, что одни воспринимают упадком, для других оборачивается невероятными богатствами и привилегиями. Для плутономики – точнее, для ее крохотной прослойки на самом верху – этих привилегий и богатств хоть отбавляй, в то время как для подавляющего большинства перспективы зачастую весьма мрачны, а многим даже приходится сталкиваться с проблемой выживания в стране, обладающей несравненными преимуществами.

6. С Америкой покончено?

Некоторые важные годовщины – например, нападения Японии на военно-морскую базу США в Пёрл-Харборе – отмечаются у нас с большой помпой. Другие замалчиваются, из чего мы нередко можем извлечь бесценные уроки и понять, что нас ждет впереди.

Никто не стал устраивать церемоний в честь пятидесятилетней годовщины принятого президентом Джоном Кеннеди решения осуществить самый разрушительный и убийственный акт агрессии за весь период после Второй мировой войны – вторжение в Южный Вьетнам, а позже и в Индокитай в целом, повлекшее за собой гибель миллионов людей и опустошившее четыре страны, причем число жертв этих войн продолжает расти – дает о себе знать отложенный эффект «обработки» Южного Вьетнама самыми смертоносными из всех известных канцерогенами с целью уничтожения посевов и урожая.

Поначалу целью был Южный Вьетнам. Затем агрессия распространилась и на Северный Вьетнам, перекинулась на крестьянскую глушь севера Лаоса, а потом и на сельские районы Камбоджи, которая подверглась чудовищным бомбардировкам, по своему масштабу равным всем операциям США и их союзников в Тихоокеанском регионе во время

Второй мировой войны, включая две атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. В этом случае приказы советника по национальной безопасности Генри Киссинджера натравить «все, что летает, на все, что движется» – не что иное, как открытый призыв к геноциду, который редко встретишь в анналах истории, – были выполнены[167]. Об этом почти не помнят. А большинство почти даже не знают, за исключением узкого круга активистов.

Когда пятьдесят лет назад началось вторжение, это до такой степени не вызвало озабоченности в обществе, что попытки найти оправдания почти не предпринимались, а президент ограничился бесстрастной жалобой на то, что «нам по всему миру противостоит беспощадный монолитный заговор» и если с этим заговором не покончить, то «врата широко распахнутся»[168].

В другой раз он предупредил, что «самодовольные, потакающие своим прихотям слабые народы вскоре будут погребены под руинами истории, и выжить, вероятно, удастся только сильным», – в этом случае он отразил провал американской агрессии против Кубы при попытке раздавить независимость этой страны[169].

К моменту начала масштабных протестов полдесятилетия спустя всеми уважаемый специалист по Вьетнаму и военный историк Бернард Фолл, далеко не голубь мира, предсказал, что «Вьетнаму как культурной и исторической общности… грозит истребление, потому что страна буквально погибает под ударами крупнейшей военной машины, когда-либо перемалывавшей регион подобных размеров»[170]. Он, опять же, ссылался на Южный Вьетнам.

По окончании войны, восемь лет спустя, преобладающие в обществе настроения разделились между теми, кто представлял ее «благородным делом», которое можно было решительно довести до победного конца и более решительно, и их ярыми противниками и критиками, для которых война была «ошибкой», давшейся слишком высокой ценой. В 1977 году президент Картер не стал уделять этой проблеме сколь-нибудь существенного внимания, объяснив, что мы «ничего не должны» Вьетнаму, потому что «разрушения были взаимными»[171].

Сегодня мы можем извлечь из всего этого очень важные уроки, даже если отложить в сторону упоминание о том, что в совершенных преступлениях должны отчитываться лишь слабые и поверженные. Один из них заключается в том, чтобы понять, что происходит, – мы должны уделять внимание не только ключевым событиям, имеющим место в реальном мире, но зачастую исключаемым из истории, но также и воззрениям лидеров и элит, пусть эти воззрения и не лишены доли фантазии. Еще один урок сводится к тому, что наряду с полетом фантазии, задуманной с целью напугать и мобилизовать население (фантазии, в которую, вероятно, верят некоторые из тех, кто оказался в ловушке собственной риторики), существует и такое понятие, как геостратегическое планирование, с давних пор базирующееся на рациональных, неизменных принципах, уходящих своими корнями в стабильные институты и решаемые ими проблемы. К этой теме я еще вернусь, здесь же лишь подчеркну, что стойкие факторы в деятельности государства в общем случае тщательно скрываются.

Поучительным примером является война в Ираке. Запуганному обывателю ее преподнесли под традиционным предлогом защиты от страшной угрозы выживанию: «единственный вопрос», как заявили Джордж Буш-младший и Тони Блэр, заключался в том, доведет ли Саддам Хуссейн до конца свои программы по созданию оружия массового поражения. А когда на этот единственный вопрос был получен совсем не тот ответ, что ожидалось, руководство страны без видимых усилий сместило риторику в сторону «стремления к демократии». Этим же курсом, как и положено, последовало и мнение просвещенных мужей.

Позже, когда масштаб поражения США в Ираке стало трудно скрывать дальше, правительство молчаливо признало то, что было ясно с самого начала. В 2007 году администрация официально объявила, что соглашение об окончательном урегулировании должно предоставить Соединенным Штатам право создавать военные базы, проводить боевые действия и отдавать предпочтение американским инвесторам, желающим вложить средства в богатую энергетическую систему страны, впоследствии от этих требований с большой неохотой пришлось отказаться, и то лишь потому, что иракцы оказали этим планам стойкое сопротивление, а простым гражданам об этом практически ничего не сообщалось.

Масштаб американского упадка

С учетом этих уроков небесполезно присмотреться к акцентам ведущих общественно-политических изданий. Давайте возьмем самый престижный журнал истеблишмента Foreign Affairs. Заголовок на обложке номера за ноябрь – декабрь 2011 года сразу же бросается в глаза: «С Америкой покончено?»

Статья, обусловившая этот заголовок, призывает к «урезанию гуманитарных миссий» за рубежом, расходующих национальные богатства, чтобы остановить упадок Америки, который стал главной темой международного дискурса в сфере международной политики, обычно сопровождаемой выводом о том, что власть переходит к странам Востока – Китаю и (возможно) Индии[172].

Два первых предваряющих комментария касаются Израиля и Палестины. Первый, авторами которого выступили два высокопоставленных израильских чиновника, называется «Проблема в палестинском неприятии». Они утверждают, что конфликт нельзя разрешить, потому что палестинцы отказываются признавать Израиль в качестве еврейского государства, следуя стандартной дипломатической практике: признать государство, но не признать его привилегированные сектора[173]. Выдвинутое палестинцам требование признать Израиль представляет собой единственно новый механизм устранения угрозы политического урегулирования, которое помешало бы Израилю в реализации его экспансионистских целей.

Противоположное мнение, отстаиваемое одним американским профессором, вкратце изложено в заголовке другой статьи: «Израильский бункерный менталитет»[174]. Подзаголовок к ней звучит так: «Как оккупация разрушает нацию». Какую нацию? Израиль конечно же. Эти две статьи соседствуют на обложке под общим заголовком «Израиль в осаде».

Номер за январь – февраль 2012 года содержит в себе еще один призыв к бомбардировке Ирана, «пока не стало слишком поздно». Предупреждая о «рисках сдерживания», автор предполагает, что «скептики военного вмешательства никак не могут осознать истинную опасность, которую обладающий ядерным оружием Иран представлял бы для интересов Соединенных Штатов на Ближнем Востоке и за его пределами. А их мрачные прогнозы предвещают, что лечение будет хуже самой болезни, то есть что последствия нападения США на эту страну будут столь же плачевными, если не хуже, чем в случае реализации Ираном его ядерных амбиций. Но эта предпосылка ложна. Истина заключается в том, что военный удар с целью уничтожить иранскую ядерную программу, если его тщательно спланировать и осуществить, может избавить регион и весь мир от более чем реальной угрозы и радикальным образом укрепить в долгосрочной перспективе национальную безопасность Соединенных Штатов»[175]. Другие отмечают, что такое нападение будет стоить слишком дорого, а те, кто выступает с крайних позиций, даже указывают, что это будет нарушением международного законодательства. Этим же грешит и позиция умеренных, которые периодически угрожают прибегнуть к насилию в нарушение Хартии ООН. Давайте рассмотрим эти животрепещущие вопросы по порядку.

Упадок Америки – реальность, хотя его апокалиптическая версия отражает всем знакомое убеждение правящего класса в том, что любое отсутствие полного контроля неминуемо ведет к полному краху. Невзирая на жалобные стенания Соединенные Штаты остаются доминирующей силой в мире, значительно опережая в этом отношении всех остальных; серьезных конкурентов на горизонте не наблюдается, и не только в военной сфере, где балом правят конечно же США.

Китай и Индия продемонстрировали быстрый (хотя и в высшей степени неоднородный) рост, что совершенно не мешает им оставаться бедными странами, столкнувшимися с огромными внутренними проблемами, которых никогда не знал Запад. Китай превратился в промышленный центр, но в основном как сборочный цех для развитых индустриальных держав-соседей или западных транснациональных компаний. Со временем это, вероятно, изменится. Производство, как правило, предоставляет основу для инноваций и даже технологических прорывов, и именно это сейчас происходит с Китаем. Одним из примеров, впечатлившим западных специалистов, стал захват Китаем рынка солнечных батарей – благодаря не дешевой рабочей силе, а координации, планированию и, все чаще, инновациям.

Но проблемы, которые приходится решать Китаю, тоже очень серьезны. Одной из них, как указывает ведущий американский научный еженедельник Science, является демография. В приведенной в журнале статье говорится, что во времена Мао Цзэдуна смертность резко пошла на спад, «главным образом в результате экономического развития и улучшений в сфере образования и здравоохранения, особенно движения за общественную гигиену, благодаря чему радикально снизилась смертность от инфекционных заболеваний». Но после внедрения капиталистических реформ тридцать лет назад этот прогресс сошел на нет и уровень смертности вновь повысился.

Кроме того, китайский экономический рост последних лет в немалой степени объясняется «демографическим бонусом» – огромным количеством граждан трудоспособного возраста. «Однако окошко, позволяющее собрать с этого бонуса урожай, может вскоре захлопнуться, оказав глубинное влияние на развитие страны… И предложения сверхдешевой рабочей силы, которое стало одним из факторов, обеспечивших китайское экономическое чудо, больше не будет»[176].

Демография – лишь одна из грядущих серьезных проблем. Что касается Индии, то здесь вызовы стоят еще острее.

Не все ведущие средства массовой информации предрекают Америке закат. На международном уровне нет более серьезного издания, чем Financial Times. В 2012 году оно посвятило целую полосу оптимистичным прогнозам, в соответствии с которыми новые североамериканские технологии добычи сланцевых углеводородов позволят стране добиться энергетической независимости и, как следствие, обеспечить глобальную гегемонию еще лет на сто[177]. О том, каким будет мир, которым станут править Соединенные Штаты, если это радостное событие действительно произойдет, не говорится ничего, но не по причине недостатка свидетельств.

Примерно в это же время Международное энергетическое агентство (МЭА) обнародовало доклад, согласно которому выбросы углекислого газа от сжигания добываемых углеводородов в 2017 пересекут опасную черту, если мир и далее будет следовать тем же курсом. «Дверь закрывается, – заявил главный экономист МЭА, – и вскоре закроется навсегда»[178].

Незадолго до этого Министерство энергетики США опубликовало данные о ежегодных выбросах углекислого газа, которые «с огромным отрывом побили все рекорды» и вышли на уровень, значительно превышающий худший сценарий Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК[179]). Для многих ученых это отнюдь не стало сюрпризом, в том числе и для участников Программы по климатическим изменениям Массачусетского технологического института, которые уже не первый год предупреждают, что прогнозы МГЭИК слишком консервативны.

Подобная критика предсказаний МГЭИК практически не привлекает к себе внимания общественности, чего нельзя сказать об экстремистах, яростно отрицающих само существование проблемы климатических изменений, чью позицию поддерживают корпоративный сектор и массовые пропагандистские кампании. Поддержка бизнеса напрямую трансформируется в политическую власть. Отрицание данной проблемы стало частью катехизиса, который республиканские кандидаты должны озвучивать в ходе нескончаемых избирательных кампаний, больше похожих на фарс, а в Конгрессе скептики на этот счет достаточно сильны для того, чтобы блокировать даже усилия, направленные на изучение влияния глобального потепления, не говоря уже о том, чтобы предпринимать в этом направлении сколь-нибудь серьезные шаги.

Одним словом, американский упадок, вероятно, можно остановить, если отказаться от надежды на достойное выживание. И такой прогноз, с учетом расстановки сил в мире, представляется вполне реальным.

«Потеря» Китая и Вьетнама

Позабыв на время о подобных неприятных мыслях и присмотревшись поближе к американскому упадку, мы можем констатировать, что Китай действительно играет в нем значительную роль, причем это продолжается последние шестьдесят лет. Закат страны, вызывающий сегодня такую озабоченность, не является феноменом последних лет и восходит своими корнями к окончанию Второй мировой войны, когда на долю Соединенных Штатов приходилась половина мировых богатств, зоной влияния Штатов была вся планета и ни одна страна не могла сравниться с ними в плане безопасности. Все те, кто занимался планированием в Вашингтоне, прекрасно осознавали сложившийся диспаритет власти и прилагали усилия с тем, чтобы его сохранить.

Господствующая точка зрения была с восхитительной прямотой сформулирована в одном из официальных документов 1948 года. Его автор – один из архитекторов нового мирового порядка того времени, глава Аппарата политического планирования Госдепартамента, уважаемый государственный деятель и ученый Джордж Кеннан, на фоне других специалистов по планированию умеренный сторонник мира. Он отметил, что главной целью политики Соединенных Штатов должно оставаться «сохранение диспаритета», отделяющего наши богатства от бедности других. Для реализации этой задачи, по его советам, «мы должны прекратить обсуждать туманные и… недостижимые цели, такие как права человека, повышение жизненных стандартов и демократизация». Вместо этого нам следует руководствоваться «концепциями прямой силы», не «обременяя себя идеалистичными слоганами» об «альтруизме и мировой благотворительности»[180].

Кеннан в тот момент говорил конкретно о ситуации в Азии, но его замечания можно обобщить, сделав исключения для участников управляемой Америкой глобальной системы. В то же время все прекрасно понимали, что «идеалистичные слоганы» следует выдвигать на первый план, обращаясь к другим, в том числе к интеллектуалам, на которых и возлагались надежды по их пропаганде.

В планах, которые помогал формулировать и воплощать в жизнь Кеннан, считалось само собой разумеющимся, что Соединенные Штаты будут контролировать все Западное полушарие, Дальний Восток, бывшую Британскую империю (включая Ближний Восток с его колоссальными запасами энергоресурсов), а также максимально возможную территорию Евразии, особенно регионы, играющие важную роль в промышленности и торговле. С учетом распределения власти на тот момент подобные цели были вполне достижимы. Однако тут же начался упадок.

В 1949 году Китай объявил о своей независимости, вызвав в Соединенных Штатах волну взаимных обвинений и спровоцировав конфликт, разгоревшийся вокруг поиска виновных в этой «потере». Негласная предпосылка сводилась к тому, что Китай, как и большая часть остального мира, «принадлежал» Соединенным Штатам по праву, в точности как предполагали послевоенные специалисты по планированию.

«Потеря Китая» стала первым существенным шагом к «упадку Америки». Она повлекла за собой очень важные политические последствия. Одно из них – скоропалительно принятое решение о поддержке усилий Франции, направленных на восстановление власти этой страны в бывших колониях в Индокитае, чтобы заодно «не потерять» и их. Сам Индокитай почти никого не заботил, несмотря на заявления президента Эйзенхауэра и других высокопоставленных политиков о богатых ресурсах региона. Опасения скорее вызывал «эффект домино». Его нередко высмеивают, когда «костяшки» не падают, однако это не мешает ему оставаться одним из основополагающих принципов в политике по причине полной рациональности. Если взять на вооружение версию Генри Киссинджера, то регион, вышедший из-под контроля США, может стать «вирусом», который «понесет заразу дальше», побуждая других идти по тому же пути.

В случае с Вьетнамом власти боялись, что вирус независимого развития перекинется на Индонезию, которая действительно обладает богатыми ресурсами. А это, в свою очередь, могло подтолкнуть Японию – «супердомино», по выражению выдающегося историка Азии Джона Дауэра, – «примазаться» к независимой Азии, а потом стать ее технологическим и промышленным центром в рамках системы, неподвластной доминированию США[181]. По сути, это означало бы, что Соединенные Штаты проиграли Тихоокеанский этап Второй мировой войны, направленный как раз на то, чтобы не дать Японии установить новый порядок в Азии.

Способ решения этой проблемы очевиден: уничтожить вирус и «сделать прививки» тем, кто мог им заразиться. В случае с Вьетнамом логичный выбор сводился к тому, чтобы уничтожить любые надежды на успешное независимое развитие и навязать соседним регионам зверские диктаторские режимы. Эти задачи успешно выполнялись, хотя история вещь коварная и нечто подобное тому, чего так боялся Вашингтон, все же происходит сейчас в Восточной Азии, к его огромной досаде.

Самая большая победа в Индокитае была одержана в 1965 году, когда поддержанный Соединенными Штатами военный переворот привел к власти генерала Сухарто и тот стал совершать массовые преступления, которые ЦРУ сравнило со злодеяниями Гитлера, Сталина и Мао Цзэдуна. Об этой «ошеломительной массовой резне», как назвала ее газета New York Times, сообщалось с необузданной эйфорией – вразрез с господствующими в обществе настроениями[182]. Это было «лучом света в Азии», как написал в Times известный либеральный журналист Джеймс Рестон[183]. Военный переворот устранил угрозу демократии, уничтожив массовую политическую партию бедных и установив диктаторский режим, который потянул за собой самый страшный в мире шлейф нарушений прав человека и открыл богатства страны для западных инвесторов. И то, что после этих и других ужасов, включая вторжение в Восточный Тимор, граничившее с геноцидом, администрация Клинтона в 1995 году принимала Сухарто, называя его «нашим парнем»[184], можно считать маленьким чудом.

Много лет спустя после судьбоносных событий 1965 года, МакДжордж Банди рассуждал, что на тот момент, когда «вирус» был почти уничтожен, а «костяшки» крепко удерживались на месте другими диктаторскими режимами в регионе, пользовавшимися поддержкой США, войну во Вьетнаме было бы благоразумно прекратить. Подобные процедуры традиционно имели место и в других уголках земного шара; Киссинджер говорил об угрозе социалистической демократии в Чили – этой угрозе положило конец «первое 11 сентября», установившее в стране порочную диктатуру генерала Пиночета. «Вирусы» вызывали глубокую озабоченность и в других регионах, включая Ближний Восток, где угроза мирского национализма то и дело тревожила британских и американских специалистов по планированию, побуждая их поддерживать радикальный исламский фундаментализм, чтобы потом на него положиться.

Концентрация богатств и американский упадок

Несмотря на победы такого рода, упадок Америки продолжается. Примерно в 1970-х годах, когда специалисты по планированию как частного, так и государственного секторов стали подталкивать экономику США к финансиализации и выводу производственных мощностей за границу, что в известной степени было вызвано снижением прибылей при производстве внутри страны, упадок как следствие действий самих властей вошел в новую фазу. Создался порочный круг, в котором богатства сосредоточились в руках верхушки, составлявшей всего 0,1 % населения, что обусловило концентрацию политической власти. Бег по этому кругу продолжили законодатели, пересматривая налогообложение и фискальную политику, отменяя регулирование, перекраивая правила корпоративного управления, разрешающие теперь огромные бонусы топ-менеджерам, и т. д.

Рост реальных зарплат большинства населения остановился, и люди смогли сводить концы с концами только благодаря резкому увеличению объема выполняемой работы (намного превышающему средний по Европе), а также кредитов, которые конечно же нельзя брать без конца. Со времен правления Рейгана на рынке стали регулярно раздуваться финансовые пузыри, а как только очередной пузырь лопался, тех, кто за ним стоял, спасали от банкротства деньги налогоплательщиков. Параллельно с этим политическая система разваливалась на куски по мере того, как обе партии забирались все глубже в карманы корпоративного сектора. Стоимость выборов резко взмыла ввысь – республиканцы при этом дошли практически до фарса, да и демократы от них далеко не отстали.

Недавнее исследование Института экономической политики, результаты которого потянули на целую книгу и стали главным источником надежных сведений о развитии в тот период, носит название «Запланированный провал». Слово «запланированный» предельно точно описывает все, что происходило. Как указывают авторы, в основе «провала» лежал классовый фактор. Для тех, кто его запланировал, никакого провала не было и в помине. Эти политические решения стали провалом для подавляющего большинства населения (по оценкам участников движения «Захвати Уолл-стрит», для 99 %), и страна в этих условиях стала приходить в упадок.

Одним из факторов этого процесса стал вывод за границу производственных мощностей. Как иллюстрирует приведенный выше пример китайских солнечных батарей, производственные мощности создают основу для инноваций, что позволяет выходить на новые, более высокие уровни в плане внедрения научных открытий, дизайна и собственно производства. Да, источник этих прибылей теперь находится за границей, хотя для «финансовых воротил», которые все больше выступают в ипостаси специалистов по политическому планированию, это не проблема. В то же время это стало серьезной проблемой для рабочих и среднего класса, а также обернулось катастрофой для самых обездоленных: афроамериканцев, так до конца и не избавившихся от своего рабского наследия и его уродливых последствий. Эти люди потеряли практически все свои скудные накопления после краха ипотечного пузыря в 2008 году, вызвавшего самый глубокий в истории финансовый кризис. Курс на заграницу

Пока в самих Соединенных Штатах продолжался упадок, вызванный действиями властей, за их пределами множились «потери». Впервые за пятьсот лет Южная Америка предприняла ряд успешных шагов с тем, чтобы избавиться от доминирования Запада. Регион двинулся в сторону интеграции и стал уделять некоторое внимание внутренним проблемам народов, возглавляемых европеизированными элитами, – крохотными островками несметных богатств в море нищеты. Кроме того, эти государства избавились от американских военных баз и вышли из-под контроля Международного валютного фонда. Созданное в 2010 году Сообщество стран Латинской Америки и Карибского бассейна (CELAC) включает все страны полушария за исключением США и Канады. Если данный проект окажется жизнеспособным, его успех еще больше усугубит американский упадок, а между тем этот регион Соединенные Штаты всегда считали чем-то вроде своих «задворков».

Еще более серьезный ущерб нанесла бы потеря стран MENA (Middle East and North Africa) – региона, объединяющего государства Ближнего Востока и Магриба, который специалисты по планированию с 1940-х годов считали «огромным источником стратегической власти и величайшим материальным трофеем в мировой истории»[185].

Если столетний прогноз в отношении энергетической независимости США, базирующийся на данных об энергетических ресурсах Северной Америки, окажется верен, то контроль над странами MENA утратит свое значение, хотя, вероятно, ненамного. Главная задача всегда сводилась не столько к доступу к ресурсам, сколько к контролю как к таковому. В то же время последствия в плане планетарного равновесия могут оказаться столь зловещими, что дискуссия здесь скорее должна носить академический характер.

Еще одним событием исторической значимости, способным привести хотя бы к частичной «потере» стран MENA, является Арабская весна. Соединенные Штаты и их союзники предпринимали огромные усилия с тем, чтобы подобное предотвратить, до последнего времени весьма успешно. Их политика в отношении народных выступлений всегда осуществляется со стандартным принципом: поддерживать силы, легче всего поддающиеся влиянию и контролю США.

Любимых диктаторов нужно поддерживать до тех пор, пока они контролируют ситуацию (как в ключевых нефтяных странах). А когда это становится невозможным, гнать их и максимально пытаться восстановить старый режим (как в Тунисе и Египте). Эта общая модель знакома всему миру: Сомоса, Маркос, Дювалье, Мобуту, Сухарто и многие другие.

В случае с Ливией три традиционные имперские державы в нарушение постановлений Совета Безопасности ООН, который они сами же и спонсируют, выступили в роли «авиации мятежников», что привело к резкому росту жертв среди гражданского населения, породило гуманитарную катастрофу и посеяло политический хаос, когда в стране началась гражданская война, а от джихадистов в Западной Африке и других регионов хлынуло оружие[186].