Кто правит миром?

После убийства семьи аль-Мусави «“Хезболла” изменила правила игры», как проинформировал израильский Кнессет Ицхак Рабин[71]. До этого ракеты по Израилю не выпускались. До этого правила игры сводились к тому, что Израиль мог осуществлять свои смертоносные атаки где угодно в Ливане и когда ему заблагорассудится, а «Хезболла» отвечала единственно в границах оккупированной Израилем ливанской территории.

После убийства лидера (и его семьи) «Хезболла» стала отвечать на израильские преступления ракетными ударами по Северному Израилю. Они, конечно, были нетерпимым террором, поэтому Рабин осуществил вторжение, лишившее крова пятьсот тысяч человек и убившее больше ста тысяч. Безжалостным израильским атакам подвергся даже север Ливана[72].

На юге 80 % жителей Тира бежали, а Набатия превратилась в «город-призрак»[73]. Деревню Джибхит на 70 % разрушили, причем официальный представитель израильских вооруженных сил заявил, что «первоначально ее планировалось уничтожить полностью в силу ее особой значимости для шиитского населения Южного Ливана». Главная цель заключалась в том, чтобы «стереть деревни с лица земли, посеяв вокруг них хаос и разрушение», как описал операцию один из высокопоставленных офицеров Северного командования Израиля[74].

Будучи родиной шейха Абдул-Карима Обейда, за несколько лет до этого похищенного и переправленного в Израиль, Джибхит действительно представляла собой особую цель. По свидетельству британского журналиста Роберта Фиска, по деревне «был нанесен прямой ракетный удар, хотя израильтяне, как предполагается, охотились за женой Обейда и тремя детьми». Те, кто не смог убежать, в ужасе попрятались, писал в Financial Times Майкл Николсон, «потому что любое движение в стенах домов и за их пределами привлекало внимание корректировщиков израильской артиллерии, без конца обстреливавшей избранные цели своими снарядами, сравнивая все с землей». По некоторым деревням иногда выпускалось по десять снарядов в минуту[75].

Все эти действия пользовались решительной поддержкой президента Билла Клинтона, осознававшего необходимость преподать арабушимам суровый урок «правил игры». И Рабин предстал в ипостаси еще одного великого героя и миротворца, столь разительно отличающегося от двуглавого зверья, саранчи и злобных тараканов.

Миру подобные факты могли бы показаться интересными, особенно в свете сомнительной ответственности Мугнии за ответный террористический акт в Буэнос-Айресе.

Другие выдвинутые против него обвинения включали в том числе подготовку защиты «Хезболлы» от израильского вторжения в Ливан в 2006 году, что, разумеется, стало недопустимым террористическим преступлением по стандартам «мира». Наиболее заурядные апологеты американских и израильских преступлений торжественно заявляют, что если арабы целенаправленно убивают гражданских лиц, то США и Израиль, будучи демократическими государствами, делают это непреднамеренно. Совершаемые ими убийства носят случайный характер, поэтому их моральный уровень нельзя сравнивать с нравственным разложением противника. В частности, такой позиции придерживался Верховный суд Израиля, одобривший суровое массовое наказание народа Газы, лишив его электроэнергии (следовательно, и воды, канализации и других элементарных благ цивилизации[76]). Примерно такой же линии защиты Вашингтон придерживается и тогда, когда речь заходит о некоторых его былых грешках, таких как ракетный удар в Судане в 1998 году, уничтоживший фармацевтический завод в городе аль-Шифа[77]. Он, вероятно, повлек за собой смерть десятков тысяч человек, но ведь по чистой случайности, потому как преднамеренным убийством это никак не назовешь.

Иными словами, мы можем выделить три типа преступлений: преднамеренное убийство, случайное убийство и убийство непреднамеренное, но изначально предвещающее множество смертей. Американские и израильские злодеяния, как правило, подпадают как раз под третью категорию. Например, когда Израиль уничтожает электростанцию в Газе или возводит преграды для пересечения границы Западного берега реки Иордан, то у него нет отдельного намерения убить людей, которые умрут от загрязненной воды или в машинах «Скорой помощи», не имеющих возможности доехать до больницы. Когда Билл Клинтон отдал приказ об ударе по заводу в аль-Шифе, было очевидно, что это приведет к гуманитарной катастрофе. Организация Human Rights Watch незамедлительно его об этом проинформировала, сообщив все детали; но он и его советники, несмотря ни на что, не намеревались специально убить тех, кто неизбежно умрет, когда снабжение лекарствами сократится вдвое и бедной африканской стране будет нечем их заменить.

Только вот они и их апологеты посчитали африканцев чем-то вроде муравьев, которых мы давим, гуляя по улице. Мы понимаем (если, конечно, задумываемся), что это с большой долей вероятности может случиться, но не намереваемся их убить по той простой причине, что они не заслуживают к себе подобного внимания. Нет нужды говорить, что к аналогичным ударам арабушимов по территориям, населенным людьми, отношение совсем другое.

И если мы на какой-то момент примем точку зрения, мира, то здесь неизменно встает вопрос о том, какие же, собственно, преступники, «хотели конца света».

3. Меморандумы о пытках и историческая амнезия

Меморандумы о пытках, обнародованные Белым домом в 2008-2009 годах, вызвали изумление, возмущение и шок. Возмущение и шок вполне объяснимы, особенно если учесть полученные Сенатским комитетом по вооруженным силам свидетельства того, как отчаянно Дик Чейни и Дональд Рамсфелд искали связь между Ираком и Аль-Каидой, которую потом все же состряпали, чтобы оправдать вторжение в эту страну. Бывший военный психиатр майор Чарльз Берни дал показания о том, что «значительную часть времени мы сосредоточивали наши усилия на поиске связей между Аль-Каидой и Ираком. И чем больше все отчаивались такие связи обнаружить… тем энергичнее оказывалось давление, тем настойчивее становились предложения прибегнуть к мерам, способным обеспечить быстрые результаты». Иными словами, к пыткам. По данным Мак-Клэтчи, один высокопоставленный сотрудник разведки, знакомый с историей допросов, добавил, что «администрация Буша постоянно оказывала на следователей давление, заставляя применять к арестованным жесткие методы допросов, частично ради того, чтобы добыть свидетельства связи Аль-Каиды с режимом иракского диктатора Саддама Хуссейна… [Чейни и Рамсфелд] требовали, чтобы дознаватели нашли свидетельства сотрудничества с Аль-Каидой… На разведку и следователей постоянно давили, чтобы любой ценой выбить информацию из арестованных, особенно из нескольких особо ценных, что были в нашем распоряжении, а когда это не давало результата, представители Чейни и Рамсфелда приказывали им еще больше усилить нажим»[78].

Это были наиболее значимые выводы сенатского расследования, но о них почти никто ничего не сообщил.

Изумление, постигшее многих, когда им открылась полная картина, было велико. Первым делом потому, что и без всяких расследований было очевидно, что Гуантанамо давно стала пыточным застенком. А зачем еще отправлять узников туда, где они будут недосягаемы для закона, – в место, которое Вашингтон, между прочим, использует в нарушение соглашений, навязанных Кубе под дулом пистолета? Утверждают, что это делается из соображений безопасности, но к таким заявлениям вряд ли можно относиться всерьез. Примерно то же говорилось и о секретных узилищах администрации Буша, равно как и об отправке арестованных в тюрьмы в другие страны, где к содержанию заключенных не предъявляется столь строгих требований.

Еще важнее представляется тот факт, что пытки, ставшие рутиной еще на самом раннем этапе освоения страны и продолжившиеся во времена рискованных начинаний «зарождающейся империи» – как назвал новую республику Джордж Вашингтон, – теперь распространились на Филиппины, Гаити и другие страны. При этом не забывайте, что пытки были самым незначительным из многочисленных преступлений агрессии, террора, экономических удавок и свержения законных властей, запятнавших историю США и других могущественных государств.

Аналогичным образом удивительно наблюдать реакцию на опубликование меморандумов Министерства юстиции со стороны некоторых ярчайших критиков преступлений Буша: например, Пола Крагмена, написавшего, что мы всегда были «нацией нравственных идеалов» и что до Буша «наши лидеры никогда не предавали тех принципов, которые мы отстаиваем»[79]. Эта общая для многих позиция, мягко говоря, отражает весьма тенденциозную версию истории Америки.

Порой к конфликту между тем, «что мы отстаиваем», и тем, «что делаем», обращаются напрямую. Одним из выдающихся специалистов, взваливших на себя эту задачу, был Ганс Моргентау, основатель теории реализма в международных отношениях. В классическом научном исследовании, опубликованном в 1964 году, в идиллической атмосфере президентства Кеннеди, Моргентау высказал стандартное мнение, в соответствии с которым Соединенные Штаты преследуют «возвышенную цель» установления мира и свободы у себя, а в сущности и повсюду, поскольку «ареной, на которой Соединенные Штаты вынуждены защищать и продвигать свои цели, стал весь мир». Вместе с тем, будучи ученым дотошным, он признал, что исторические свидетельства радикально расходятся с заявленной «возвышенной целью»[80].

Эти различия не должны сбивать нас с толку, говорил Моргентау; мы не должны «путать злоупотребление реальностью с реальностью как таковой». Реальность представляет собой невыполненную «национальную цель», обнаруженную историческими свидетельствами в том виде, в каком их отражает наш разум». То, что в действительности произошло, было всего лишь «злоупотреблением реальностью». Путать злоупотребление реальностью с самой реальностью сродни «ошибке атеизма, отрицающего обоснованность религии примерно на тех же основаниях» – данное сравнение в данном случае весьма уместно[81].

Опубликование меморандумов о пытках привело к тому, что проблему признали и другие. Колумнист New York Times Роджер Коэн сделал обзор книги «Миф об американской исключительности», автор которой, британский журналист Годфри Ходгсон, пришел к выводу, что Соединенные Штаты – лишь «одна великая, но не идеальная, страна среди других». Коэн согласился, что свидетельства подтверждают справедливость суждений Ходгсона, но назвал фундаментальной ошибкой его неспособность понять, что «Америка родилась как идея, а раз так, то эту идею надо реализовать». Американская идея обнаруживается в рождении страны как «города на холме», в понятии «вдохновения, глубоко укоренившегося в американской душе», а также в «отличительном духе американской предприимчивости и индивидуализма», доказательством чему служит западная экспансия. Ошибка Ходгсона, вероятнее всего, заключается в том, что он зацикливался на «искажениях американской идеи в последние десятилетия», на «злоупотреблениях реальностью»[82].

Давайте тогда обратимся к «реальности как таковой»: к «идее» Америки с первых дней ее существования.

«Приди и помоги нам»

Воодушевляющую фразу «город на холме» придумал в 1630 году Джон Уинтроп, позаимствовав ее из Евангелия и обрисовав с ее помощью славное будущее новой нации, «осененной Богом». Год спустя его колония в Массачусетском заливе создала свою Большую государственную печать с изображением индейца, изо рта которого торчал манускрипт, гласивший: «Приди и помоги нам». Таким образом, британские колонисты выступили в ипостаси благожелательных гуманистов, откликнувшихся на призывы несчастных аборигенов спасти их от уготованной им горькой языческой судьбы.

По сути, эта Большая государственная печать являет собой графическое представление «американской идеи» с самого момента ее рождения. Ее следует извлечь из глубин американской души и повесить на стене в каждом классе. А заодно и включить в обязательную программу выдержанного в духе Ким Ир Сена поклонения беспощадному убийце и извергу Рональду Рейгану, который блаженно называл себя лидером «сияющего города на холме», но при этом руководил самыми страшными преступлениями, в основном в Центральной Америке, хотя и не только в ней, за все время своего пребывания у власти.

Если воспользоваться расхожим выражением, то Большая государственная печать стала первоначальным провозглашением «гуманитарного вмешательства». И как постоянно случалось впоследствии, это «гуманитарное вмешательство» приводило предполагаемых выгодоприобретателей к катастрофе. Первый военный министр США генерал Генри Нокс описывал «полное уничтожение всех индейцев на самых густонаселенных территориях Союза» с использованием средств «для индейских аборигенов более разрушительных, чем поведение конкистадоров в Мексике и Перу»[83].

Много лет спустя, когда его собственный, заметим, весьма значительный вклад в этот процесс забылся, Джон Куинси Адамс оплакивал судьбу «злополучной нации аборигенов Америки, которых мы истребляем с такой жестокостью, коварством и безжалостностью; это один из самых гнусных грехов нашей нации, за который Бог, я считаю, когда-нибудь ее накажет»[84]. «Жестокость, коварство и безжалостность» длились до тех пор, пока «Запад не победил». Вместо Божьей кары эти гнусные грехи сегодня превозносятся до небес за реализацию «американской идеи»[85].

У этого нарратива конечно же была более удобная, общепринятая версия. Ее выразителем, например, стал работавший в Верховном суде Джозеф Стори, задумчиво говоривший, что благодаря «мудрости Провидения» аборигены исчезли как «скукожившиеся осенние листья», хотя колонисты их «непременно уважали»[86].

Завоевание и заселение Запада действительно продемонстрировало «предприимчивость и индивидуализм»; инициативы поселенцев-колонистов в общем случае представляли собой самую жестокую форму империализма. Результаты этой политики в 1898 году приветствовал уважаемый и влиятельный сенатор Генри Кэбот Лодж. Призывая вторгнуться на Кубу, Лодж превозносил до небес наш опыт «завоеваний, колонизации и территориальной экспансии, которым в XIX веке не может похвастаться ни одна другая страна», и призывал «не склониться и сейчас», когда кубинцы тоже умоляли нас, следуя формуле Большой государственной печати, «прийти и помочь им»[87].

Мольба не осталась без ответа. Соединенные Штаты отправили войска, не позволив Кубе освободиться от испанского гнета и превратив ее практически в американскую колонию, которой она оставалась вплоть до 1959 года.

Следующей иллюстрацией «американской идеи» является весьма примечательная кампания, почти сразу же инициированная администрацией Эйзенхауэра и направленная на то, чтобы поставить Кубу на место: экономическая война (с четко определенной целью наказать кубинский народ, чтобы он сверг непокорное правительство Кастро); вторжение; решимость братьев Кеннеди навлечь на Кубу «все беды Земли» (фраза историка Артура Шлезингера-младшего из его биографии Роберта Кеннеди, который считал эту задачу одним из высших приоритетов); и другие преступления, идущие вразрез с практически единодушным мировым мнением[88].

Многие считают, что американский империализм восходит к интервенции на Кубу, в Пуэрто-Рико и на Гавайи в 1898 году. Но это противоречит явлению, которое историк империализма Бернард Портер назвал «софизмом соленой воды», то есть идее о том, что завоевание становится империализмом, только когда преодолевает соленую воду. Таким образом, если бы река Миссисипи походила на Ирландское море, то экспансия на Запад представляла бы собой империализм. Все причастные к этому процессу, от Джорджа Вашингтона до Генри Кэбота Лоджа, лучше понимали правду.

После успешного гуманитарного вмешательства на Кубу в 1898 году следующий шаг предначертанной Провидением миссии заключался в том, чтобы даровать «блага свободы и цивилизации спасенным народам» Филиппин (если выразиться фразой из платформы Республиканской партии Лоджа), по крайней мере тем их представителям, которым удалось пережить убийства, широкое распространение пыток и другие зверства, сопровождавшие этот шаг[89]. Счастливчиков отдали во власть полицейскому режиму, установленному на Филиппинах при поддержке США в полном соответствии с новой, усовершенствованной моделью колониального доминирования, которая полагалась на силы безопасности, натасканные и экипированные для тщательной слежки, запугивания и насилия[90]. Впоследствии сходные модели были использованы и в других регионах, народам которых Соединенные Штаты навязали жестокую национальную гвардию и другие субсидируемые ими подразделения, что повлекло за собой всем известные последствия.

Парадигма пыток

В последние шестьдесят лет жители всех уголков планеты стали жертвами разработанной ЦРУ «парадигмы пыток», следование которой, если верить книге историка Альфреда Маккоя «Вопрос пыток», обходится в круглую сумму – один миллиард долларов в год. Маккой демонстрирует, что способы пыток, разработанные ЦРУ в 1950-х годах, практически не изменились, об этом говорят печально известные фотографии из иракской тюрьмы Абу-Грейб. И в названии яркой книги Дженнифер Харбери «Истина, пытки и американский путь», посвященной изучению пыток, никакого преувеличения тоже нет[91]. Стенания специалистов по поводу того, что Америка, объявив войну с терроризмом, «сбилась с пути»[92], мягко говоря, вводит нас в заблуждение.

Мы не говорим, что Буш, Чейни и Рамсфелд не ввели никаких новшеств. В традиционной американской практике пытки обычно передоверялись сателлитам, но не применялись напрямую американцами в учрежденных правительством пыточных камерах. Аллан Нерн, которому хватило мужества провести изобличающее власти изучение пыток, указывает: «То, чего якобы добился своим запретом пыток Обама, охватывает лишь малую толику пыток, применяемых американцами, в то время как основная масса системных пыток, практикуемых иностранцами под патронажем США, никуда не делась. Обама мог прекратить поддержку иностранных сил, применяющих пытки, но решил этого не делать».

Как отмечает Нерн, Обама не прекратил практику пыток, а «лишь провел в ней перестановки», восстановив в качестве американской нормы совершенное безразличие к жертвам. После Вьетнама «Соединенные Штаты в основном прибегали к пыткам опосредованно – платили, вооружали, готовили и двигали в нужном направлении, формально стараясь оставаться хотя бы на шаг в стороне». Введенный Обамой запрет не положил конец даже американским пыткам вне зоны «вооруженных конфликтов», где эта практика широко распространена, «поскольку многие репрессивные режимы в подобные конфликты не втянуты… это лишь возврат к статус-кво, к режиму пыток, существовавшему от Форда до Клинтона, при котором спонсируемых США мучений нередко было больше, чем во времена Буша и Чейни»[93].

Порой причастность американцев к пыткам носит еще более косвенный характер. В результате проведенного в 1980 году исследования специалист по Латинской Америке Ларе Шульц установил, что американская помощь «непропорционально распределялась в пользу государств, применяющих пытки в отношении своих граждан… в пользу тех режимов полушария, которые самым вопиющим образом нарушали элементарные права человека»[94]. Данная тенденция включала в себя военную помощь, не зависела от потребностей и продолжилась в эпоху правления Картера.

Более детальное исследование Эдварда Хермана выявило туже зависимость и тоже предлагало объяснение. Ничего удивительного в этом нет, ведь американская помощь непосредственно связана с климатом, благоприятным для бизнеса, а тот, в свою очередь, улучшается с помощью убийств рабочих и крестьян с активной общественной позицией, равно как и борцов за права человека, что и обеспечивает косвенную зависимость между помощью и нарушением прав человека[95].

Эти исследования проводились до прихода к власти Рейгана, когда вопрос о них отпал как таковой, потому как подобная корреляция стала слишком уж очевидной.

То, что президент Обама призывает нас смотреть не назад, а вперед, можно назвать маленьким чудом, ведь эта доктрина очень удобна для тех, у кого в руках дубинки. Те же, кого этими дубинками бьют, склонны воспринимать мир иначе, в немалой степени вызывая наше раздражение. Соглашаясь с позицией Буша

Можно возразить, что внедрение разработанной ЦРУ «парадигмы пыток» никогда не нарушало Конвенции против пыток, одобренной ООН в 1984 году, по крайней мере в том виде, в каком ее трактовал Вашингтон. Маккой указывает, что чрезвычайно сложная парадигма ЦРУ, разработанная в 1950—1960-х годах на базе «самых жестоких пыточных методов КГБ» и стоившая колоссальных денег, в первую очередь подразумевала моральные пытки, а не грубые физические, которые считались не такими эффективными в деле превращения людей в покорные овощи.

Маккой пишет, что администрация Рейгана аккуратно подправила международную конвенцию против пыток, дополнив ее «четырьмя подробными дипломатичными “оговорками”, касающимися одного-единственного слова из 26 страниц текста – слова “моральные”». После чего он продолжает: «Эти хитроумно задуманные дипломатичные оговорки дают пыткам новое определение – в том виде, в каком его воспринимают Соединенные Штаты, чтобы исключить из их сферы депривацию чувств и причинение человеком вреда самому себе, то есть те самые методики, которые ЦРУ оттачивало столь огромной ценой».

Посылая Конвенцию ООН на ратификацию в Конгресс в 1994 году, Клинтон внес в нее поправки Рейгана. Таким образом, президент и Конгресс вывели суть «парадигмы пыток» ЦРУ из-под действия Конвенции против пыток в том виде, в каком ее трактовали США, причем эти поправки, как отмечает Маккой, «были в точности воспроизведены в собственной юрисдикции, специально чтобы придать законную силу Конвенции ООН»[96]. Этот «политический фугас» сдетонировал с феноменальной силой во время скандала вокруг тюрьмы Абу-Грейб и принятия в 2006 году позорного Закона о военных комиссиях, одобренного обеими партиями.

Буш, разумеется, переплюнул своих предшественников, санкционируя явные нарушения международного законодательства, при этом целый ряд его экстремистских новшеств был опротестован судом. Обама, с одной стороны, красноречиво настаивал на нашей приверженности международному праву, но с другой – настойчиво стремился прибегать к экстремистским мерам Буша.

Разбирая важное дело «Бумедьен против Буша», Верховный суд в июне 2008 года отверг как неконституционные утверждения администрации президента о том, что узники Гуантанамо лишены права хабеас корпус, гарантирующего личную свободу[97].

О последствиях этого разбирательства Гленн Гринвальд писал в Salon: стремясь «сохранить за собой право похищать людей по всему миру» и заключать их под стражу без надлежащей процедуры, администрация Буша решила отправлять их в американскую тюрьму на авиабазе Баграм в Афганистане, относясь «к судебному решению по делу Бумедьена, основанному на наших основополагающих конституционных гарантиях, словно оно было глупой игрой: отправь похищенных узников в Гуантанамо, и у них будут конституционные права, но стоит отправить их вместо этого в Баграм, и они исчезнут без суда и следствия».

Обама принял позицию Буша, «направив в федеральный суд краткое, всего на два предложения, заявление о том, что в этом вопросе он согласен с крайней позицией Буша», настаивающей на том, что узники, которых привозят в Баграм со всего мира (в данном конкретном случае йеменцы и тунисцы, схваченные в Таиланде и Объединенных Арабских Эмиратах), «могут содержаться неограниченно, не обладая вообще никакими правами, пока их держат в Баграме, а не в Гуантанамо»[98]. Вскоре после этого назначенный Бушем федеральный судья «опроверг позицию Буша/Обамы, заявив что логика дела Бумедьена в полной мере применима как к Гуантанамо, так и к Баграму». Администрация Обамы заявила, что оспорит это решение, таким образом, считает Гринвальд, «напрямую подчинив Министерство юстиции в высшей степени консервативным, выступающим на стороне администрации судьям, вопреки предвыборным обещаниям, которых Обама придерживался ранее[99].

Дело «Расул против Рамсфелда», похоже, развивалось по схожему сценарию. Истцы возложили на Рамсфелда и других высокопоставленных чиновников ответственность за то, что их пытали в Гуантанамо, поместив туда после того, как они были схвачены узбекским генералом Абдул-Рашидом Дустумом. Они утверждали, что прибыли в Афганистан для решения проблем гуманитарного характера. Дустум, хорошо известный головорез, в те времена возглавлял Северный Альянс, афганскую группировку, поддерживаемую Россией, Ираном, Индией, Турцией, государствами Центральной Азии, а также Соединенными Штатами, после того как они в октябре 2001 года вторглись в Афганистан.

По некоторым данным, Дустум передал этих людей в американскую тюрьму за щедрое вознаграждение. Администрация Буша предприняла шаги с тем, чтобы дело прекратили. Министерство юстиции Обамы направило в суд краткое заявление о поддержке позиции Буша, в соответствии с которой правительственные чиновники не могут нести ответственность за пытки и другие нарушения в Гуантанамо на том основании, что суд пока еще не установил со всей ясностью, какими правами обладают узники[100].

Кроме того, сообщалось, что администрация Обамы рассматривала возможность возрождения военных комиссий, ставших одним из самых серьезных нарушений закона во времена правления Буша. По информации Уильяма Глеберсона из New York Times, тому была причина: «По заявлениям официальных лиц, работающих по делу Гуантанамо, адвокаты президентской администрации забеспокоились, что у них возникнут трудности с рассмотрением дел с участием подозреваемых в терроризме в федеральных судах. Судьям может оказаться трудно предъявлять обвинение задержанным, подвергавшимся в заключении жестокому обращению, а обвинителям – использовать основанные на слухах доказательства, собранные разведслужбами»[101]. Это, похоже, серьезный изъян в преступной правовой системе.

Сотворение террористов

Вопрос о том, эффективны ли пытки для получения информации – предполагается, что эффективны, чем их, собственно, и оправдывают, – вызывает много споров. Если прибегнуть к этому аргументу, то власти Никарагуа, в 1986 году захватившие американского пилота Юджина Хазенфуса, сбив его самолет (Юджин оказался в Никарагуа, потому что США оказывали поддержку контрас), не должны были устраивать над ним суд, а затем, признав виновным, высылать обратно в США. Вместо этого им надо было прибегнуть к «парадигме пыток» и попытаться вытянуть из него информацию о других террористических злодействах, запланированных и инициированных США, – не самое последнее дело для крошечной, бедной страны, подвергающейся террористическим атакам со стороны глобальной супердержавы. То же самое, по этим стандартам, никарагуанцам следовало сделать, если бы они могли пленить главного координатора террористов – тогдашнего посла США в Гондурасе, впоследствии назначенного первым директором национальной разведки, по существу царем борьбы с терроризмом. Аналогичным образом можно было бы оправдать и Кубу, будь у нее возможность дотянуться до братьев Кеннеди. Вряд ли стоит говорить, что сделали бы со своими мучителями жертвы таких террористических главарей, как Генри Киссинджер и Рональд Рейган, затмившие своими подвигами Аль-Каиду и наверняка обладавшие информацией, способной предотвратить дальнейшие теракты с использованием «бомб с часовым механизмом».

Подобные соображения, похоже, никогда не становились предметом публичных дискуссий. Соответственно, мы заранее знаем, как оценивать предлоги для получения ценной информации.

На все это конечно же есть ответ: наш терроризм восходит к идее «города на холме» и в силу этого благотворен, что совершенно не мешает ему оставаться терроризмом. Наиболее красноречивое изложение этого тезиса, по-видимому, представил редактор New Republic Майкл Кинсли, всеми уважаемый выразитель мнения «левых». Когда Государственный департамент подтвердил, что вашингтонским террористическим силам действительно отдавался официальный приказ атаковать «мягкие цели» – то есть незащищенные гражданские объекты – и избегать при этом столкновений с армией Никарагуа (что вполне можно было сделать благодаря контролю ЦРУ над воздушным пространством страны и продвинутой системе связи, переданной контрас), правозащитная организация Americas Watch (входит в Human Rights Watch) выразила протест. В ответ Кинсли объяснил, что американские террористические удары по гражданским целям можно оправдать в том случае, если они удовлетворяют прагматичному критерию: «здравая политика должна проходить проверку на соответствие затрат прибылям», то есть осуществлять анализ соотношения между «количеством мучением и пролитой крови, с одной стороны, и вероятностью воцарения демократии – с другой»[102]. Демократии в том виде, в каком ее определяют американские элиты.

Заявления Кинсли не вызвали никакой публичной полемики; насколько мне известно, их явно посчитали приемлемыми. Из чего следует, что лидеры США и их приспешники не виноваты в том, что с чистой совестью проводят такую здравую политику, даже если порой руководствуются ошибочными суждениями.

Если бы обнаружилось, что одобренные администрацией Буша пытки привели к гибели американцев, то вина, в соответствии с преобладающими моральными стандартами, по всей вероятности, была бы больше. По информации журналиста Патрика Кокберна, к такому выводу пришел майор Мэттью Александер (псевдоним), один из самых опытных дознавателей в Ираке, выбивший «информацию, позволившую американским военным установить местонахождение Абу Мусаба аль-Заркави, главы Аль-Каиды в этой стране».

К методам допросов с пристрастием, санкционированным администрацией Буша, Александер не выражает ничего, кроме презрения: по его мнению, «использование Соединенными Штатами пыток» не только не позволяет получить сколь-нибудь ценную информацию, но и «контрпродуктивно, потому что может повлечь за собой смерть американских солдат в количестве, сравнимом с числом гражданских лиц, погибших в результате терактов 11 сентября 2001 года». Проведя сотни допросов, Александер понял, что боевики из других государств приезжали в Ирак в ответ на преступления в Гуантанамо и Абу-Грейбе. По тем же причинам их ручные союзники стали прибегать к взрывам с использованием смертников и другим террористическим актам[103].

Кроме того, существует множество свидетельств того, что пытки, поощряемые Диком Чейни и Дональдом Рамсфелдом, порождали террористов. Одним из примеров, подвергшихся тщательному изучению, стал Абдалла аль-Аджми, которого посадили в Гуантанамо по обвинению в «причастности к нескольким стычкам с Северным альянсом». В Афганистане он оказался после того, как не смог перебраться в Чечню, чтобы воевать с русскими. После четырех лет жестокого обращения в тюрьме его вернули в Кувейт. Впоследствии он уехал в Ирак и в марте 2008 года направил начиненный взрывчаткой грузовик на казарму иракских военных, в результате чего погибли тринадцать солдат и он сам. Это стало «единственным гнусным актом насилия, совершенным бывшим узником Гуантанамо», по утверждению Washington Post, а по заявлению адвоката аль-Аджми – прямым следствием жестокого обращения с ним в тюрьме[104].

В точности как предположил бы здравомыслящий человек. Исключительные американцы

Другим стандартным предлогом для пыток можно считать контекст «войны с террором», объявленной Бушем после терактов 11 сентября 2001 года. На фоне этого преступления традиционное международное право «устарело» и «вышло из употребления» – такой совет Джорджу Бушу-младшему дал его советник по юридическим вопросам Альберто Гонсалес, впоследствии назначенный генеральным прокурором. Эта доктрина широко цитировалась в той или иной форме в комментариях и аналитических записках[105].

Теракты 11 сентября, несомненно, во многих отношениях были уникальными. В том числе в плане того, куда было нацелено оружие: обычно его направляют в противоположную сторону. По сути, после того как британцы в 1814 году сожгли Вашингтон, округ Колумбия, это стал первый значимый теракт на территории Соединенных Штатов.

Правящую доктрину в нашей стране порой называют «американской исключительностью». Ничего подобного, она скорее ближе к стандартам имперских государств. Франция приветствовала свою «цивилизаторскую миссию» в колониях, в то время как министр обороны страны призывал к уничтожению «коренного населения Алжира». Британское благородство «для мира было новшеством», заявлял Джон Стюарт Милль, что совершенно не мешало ему призывать «ангельское государство» побыстрее заканчивать с освобождением Индии. Свое классическое эссе, посвященное гуманитарному вмешательству, Милль написал вскоре после того, как общественность узнала об ужасающих зверствах британцев во время подавления восстания в Индии в 1857 году. Завоевание остальной части Индии в значительной мере представляло собой усилия по установлению монополии в торговле опиумом в рамках глобальной инициативы британских дельцов наркотрафика, которая в первую очередь была призвана заставить Китай покупать товары британского производства[106].

Аналогичным образом нет никаких оснований сомневаться в искренности японских милитаристов образца 1930-х, усиленно создававших в Китае «рай земной» под добрым патронажем Японии; оставим за скобками нанкинскую резню и череду кампаний в сельских районах Северного Китая, проведенных под лозунгом «Жги всё, грабь всё, убивай всех». В истории подобных славных эпизодов хоть отбавляй[107].

Но если такого рода положения об «исключительности» успешно приживаются, то случающиеся время от времени откровения о «надругательстве над историей», единственная цель которых – сокрытие страшных преступлений, неожиданно могут привести к обратным результатам. Например, массовое убийство жителей Сонгми в Южном Вьетнаме можно считать ерундой по сравнению с куда более масштабными зверствами, совершенными в рамках «программы умиротворения» после Тетского наступления 1968 года (оно было предпринято коммунистическими силами Северного Вьетнама и оказалось провальным для них); об этих зверствах все напрочь забыли.

Уотергейт, несомненно, был преступлением, однако вызванный им гнев вытеснил несравненно более жестокие злодейства как в Америке, так и за ее пределами, включая организованное ФБР убийство чернокожего активиста Фреда Хэмптона и бомбардировки Камбоджи, и это только два из большого количества вопиющих примеров. Пытки отвратительны, но вторжение в Ирак стало преступлением намного хуже. В большинстве случаев эту функцию выполняют отдельные злодеяния.

Историческая амнезия – феномен опасный. Хотя бы потому, что она не только подрывает моральную и интеллектуальную целостность, но и закладывает фундамент для преступлений, предстоящих в будущем.

4. Невидимая рука власти

Демократическое протестное движение в Арабском мире стало волнующей демонстрацией мужества, преданности и ответственности народных сил, случайно совпавшей с замечательными выступлениями в поддержку рабочих и демократии в Мэдисоне, штат Висконсин, и других американских городах. Траектории протестов в Каире и Мэдисоне хоть и пересекались, но двигались все же в противоположных направлениях: если в Каире их целью было отстаивание элементарных прав, которых народ лишила египетская диктатура, то те, кто вышел на улицы Мэдисона, защищали права, завоеванные в долгой и трудной борьбе, а ныне подвергшиеся жестоким нападкам.

В каждом из двух упомянутых случаев протесты представляют собой микрокосм тенденций в глобальном обществе, следующем своим курсом. И то, что происходит в загнивающем промышленном центре самой богатой и могущественной за всю историю человечества страны, и то, что мы видим в регионе, который президент Дуайт Эйзенхауэр назвал «самым стратегически важным в мире», «колоссальным источником стратегического могущества» или, если воспользоваться выражением Госдепартамента Соединенных Штатов, которые решили приберечь этот регион для себя и своих союзников, устанавливая в 1940-х годах новый мировой порядок, «самой желанной сферой вложения иностранных инвестиций»[108], несомненно влечет за собой далекоидущие последствия.

Несмотря на все перемены, имевшие место в последующие годы, есть все основания полагать, что нынешние политики в основном придерживаются позиции Адольфа Берла, влиятельного советника президента Франклина Делано Рузвельта, в соответствии с которой контроль над колоссальными запасами энергоносителей на Ближнем Востоке обеспечивает одновременно «существенный контроль над всем миром»[109]. Соответственно, принято считать, что утрата этого контроля может воспрепятствовать реализации американского проекта глобального доминирования, ясно изложенного во время Второй мировой войны и с тех пор упорно претворяемого в жизнь перед лицом изменений в мировом порядке.

Еще в 1939 году, когда только началась война, Вашингтон по ее окончании намеревался занять положение ведущей мировой державы. В военные годы высокопоставленные чиновники Госдепартамента и специалисты по международным отношениям неоднократно встречались, вырабатывая планы для послевоенного мира. Они очертили «великую зону» американского доминирования, в которую вошло Западное полушарие, Дальний Восток, а также бывшая Британская империя с ее ресурсами энергоносителей на Ближнем Востоке. Когда Россия после Сталинграда стала перемалывать нацистские армии, «великая зона» распространилась и на Евразию, по крайней мере на ее экономическое сердце – Западную Европу. В обозначенной зоне Соединенные Штаты намеревались обладать «неоспоримым могуществом», основанным на «военном и экономическом превосходстве», но одновременно с этим «ограничивать любые суверенные действия» государств, способных помешать реализации их глобальных планов[110].

Вскоре планы военного времени были реализованы. Считалось общепризнанным, что Восточная Европа может выбрать для себя курс на независимость, и Североатлантический альянс (НАТО) отчасти был создан как раз для борьбы с этой угрозой. Как только официального предлога существования блока в 1989 году не стало, он начал расширяться на восток вопреки устным обещаниям, данным советскому лидеру Михаилу Горбачеву. Впоследствии альянс превратился в возглавляемую США «армию вторжения широкого спектра действия», как назвал ее генерал Яапп де Хооп Схеффер, заявивший на конференции НАТО, что «наши войска должны охранять трубопроводы, по которым на Запад идет нефть и газ», а также, в более широком смысле, морские пути, используемые танкерами, равно как и другие «жизненно важные инфраструктуры» энергетической системы[111].

Доктрина «великой зоны» санкционирует военное вторжение по собственному усмотрению. Подобный вывод однозначно сформулировала администрация Клинтона, заявив, что Соединенные Штаты обладают правом использовать военную силу для обеспечения «беспрепятственного доступа к ключевым рынкам, поставкам энергоносителей и стратегическим ресурсам» и поэтому должны содержать в Европе и Азии многочисленную армию «передового базирования», чтобы «формировать общественное мнение о нас» и «определять события, способные оказать влияние на нашу безопасность и благосостояние»[112].

Те же самые принципы определили и вторжение в Ирак. Когда неспособность Соединенных Штатов навязать этой стране свою волю стала очевидной, скрывать истинные цели агрессии за сладостной риторикой было больше нельзя. В ноябре 2007 года Белый дом обнародовал «декларацию о принципах», настаивавшую на неограниченном пребывании в Ираке вооруженных сил США и обязывавшую власти страны отдавать предпочтение американским инвесторам[113]. Два месяца спустя президент Буш проинформировал Конгресс о своем намерении отклонить правовые акты, способные ограничить постоянное базирование вооруженных сил США в Ираке или же «американский контроль над нефтяными ресурсами Ирака», вскоре, однако, Соединенным Штатам, столкнувшимся с сопротивлением со стороны иракцев, от этих требований пришлось отказаться[114].

Протестные движения в Тунисе и Египте в 2011 году одержали внушительную победу, но, как заявил Фонд Карнеги, имена изменились, а режимы остались: «Перемены в правящих элитах и самой системе управления по-прежнему являются далекой целью»[115]. В этом докладе обсуждаются внутренние барьеры на пути к демократии, но напрочь игнорируются внешние, как всегда значимые.

Соединенные Штаты и их западные союзники наверняка делают все возможное, чтобы воспрепятствовать установлению в Арабском мире подлинной демократии. Чтобы понять их мотивы, достаточно просмотреть социологические опросы арабов, которые провели американские агентства по изучению общественного мнения. О них никто не говорит, но тем, кто отвечает за планирование, о результатах этих опросов прекрасно известно. Из них следует, что подавляющее большинство арабов считают Соединенные Штаты и Израиль крупнейшей угрозой, с которой им когда-либо приходилось сталкиваться: подобным образом к США относятся 90 % египтян и 75 % жителей региона в целом. А в Иране угрозу видят лишь 10 % арабов. Неприятие политики Соединенных Штатов выражено столь ярко, что, по мнению большинства, безопасность значительно повысится, если у Ирана появится ядерное оружие, – в Египте так считают 80 % опрошенных[116]. Схожи и другие показатели. Если бы общественное мнение влияло на политику, Соединенные Штаты не только не смогли бы контролировать регион, но попросту были бы из него изгнаны вместе с союзниками, что подорвало бы фундаментальные принципы глобального доминирования.

Доктрина Муашера

Поддержка демократии – удел идеологов и пропагандистов. В реальном мире нелюбовь к демократии является нормой. Налицо множество свидетельств того, что демократию поддерживают лишь в той степени, в какой она способствует реализации социальных и экономических целей, причем с этим выводом неохотно соглашается большинство серьезных ученых.

Презрение элит к демократии красноречиво заявило о себе, когда поступила их реакция на разоблачения WikiLeaks. Больше всего внимания к себе привлекши сообщения о поддержке арабами позиции Соединенных Штатов по Ирану, вызвав волну восторженных комментариев. Причем упоминались правящие диктаторы арабских государств, а воззрения простых людей остались за скобками.

Этот действенный принцип описал Марван Муашер, бывший министр иностранных дел Иордании, а позже директор Департамента ближневосточных исследований Фонда Карнеги: «Традиционный аргумент, выдвигаемый в Арабском мире и за его пределами, сводится к тому, что ничего плохого не происходит, что все под контролем. В рамках этой стратегии мышления закрепившиеся у власти силы утверждают, что их оппоненты и внешние игроки, призывающие к реформам, преувеличивают условия на местах»[117].

Руководствуясь тем же принципом, если диктаторы поддерживают нас, то какое нам дело до всего остального?

Доктрину Муашера все почитают, считая разумной и логичной. В качестве одного из примеров, весьма показательного в наши дни, можно вспомнить дискуссии, проходившие в США в 1958 году. Президент Эйзенхауэр выразил озабоченность «кампаниями ненависти» против нас, но со стороны народа, а не правительств. Ненависть произрастает из сложившегося в Арабском мире мнения о том, что Соединенные Штаты поддерживают диктатуры и блокируют демократию, желая обеспечить себе контроль над ресурсами региона, объяснил ему Совет национальной безопасности. Однако это мнение соответствует действительности, сделал вывод Совет. И даже более того – именно это мы и должны делать, опираясь на доктрину Муашера. Исследования, проведенные Пентагоном после терактов 11 сентября 2001 года, показали, что такое же мнение превалирует и сейчас.

Для победителей так же нормально выбрасывать историю в мусорную корзину, как для жертв относиться к ней всерьез. В этом важном деле могут оказаться полезными несколько коротких замечаний. Сегодня, и уже далеко не впервые, Египет и Соединенные Штаты сталкиваются с аналогичными проблемами и движутся в противоположных направлениях. Похожая ситуация наблюдалась и в начале XIX века. Историки экономики утверждают, что в те времена Египет занимал такое же хорошее положение для успешного экономического развития, как и Соединенные Штаты[118]. И там и там было развито сельское хозяйство, включая хлопок, катализатор промышленной революции на ее раннем этапе, хотя Соединенным Штатам, в отличие от Египта, приходилось наращивать производство хлопка путем завоеваний, истребления и рабства людей, что повлекло за собой последствия, сегодня красноречиво заявляющие о себе в резервациях и тюрьмах для выживших, которые быстро разрослись со времен Рейгана, чтобы вместить в себя тех, кто стал не нужен после деиндустриализации.

Одно из фундаментальных различий между двумя странами сводится к тому, что Соединенные Штаты обрели независимость и, как следствие, были вольны игнорировать экономическую теорию, провозглашенную в те времена Адамом Смитом, который облек ее примерно в те же термины, что проповедуют сегодня в развивающихся странах. Смит настаивал на том, что колонии, получившие свободу, должны производить первичный продукт (пусть это будет хлопок) на экспорт и одновременно импортировать лучшие товары британского производства. При этом конечно же не может быть и речи о том, чтобы монополизировать торговлю сырьем (хлопком). В любом другом случае, предупреждал Смит, «дальнейший рост стоимости годового продукта в бывших колониях замедлится, вместо того чтобы ускоряться, и это станет препятствием на пути к истинному величию и процветанию»[119].

Обретя независимость, колонии проигнорировали совет Смита и пошли по пути независимого развития под патронажем государства. Были введены высокие тарифы для защиты промышленности от британского экспорта (сначала это касалось текстиля, потом стали и прочих товаров), позаботились и о других мерах для ускорения экономического развития. Независимые американские штаты стремились установить монополию на торговлю хлопком, «чтобы бросить другие народы к нашим ногам», и в первую очередь «британского врага», как заявил президент Джексон, завоевав Техас и половину Мексики[120].

Что касается Египта, то ему не дала пойти по такому же пути британская власть. Лорд Пальмерстон заявил, что «никакие идеи о честном отношении [к Египту] не должны стоять на пути великих, первостепенных интересов» Британии, обеспечивающих ее экономическую и политическую гегемонию, и выразил свою «ненависть» к «невежественному варвару» Мухаммеду Али, который осмелился направить страну по пути независимого развития, попутно задействовав британский флот и финансовое могущество, чтобы положить конец египетскому стремлению к независимости и экономическому развитию[121].

После Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты заменили собой Великобританию в роли глобального гегемона, Вашингтон принял ту же самую позицию, недвусмысленно дав понять, что Соединенные Штаты окажут Египту помощь только в том случае, если он будет придерживаться стандартных для слабого правил, которые США продолжат нарушать, вводя высокие запретительные тарифы в отношении египетского хлопка и тем самым вызывая подрывающую экономику нехватку долларов, согласно привычной для них трактовке рыночных принципов.

То, что «кампания ненависти» против Соединенных Штатов, так заботившая Эйзенхауэра, основывалась на осознании того, что США и их союзники поддерживают диктаторов, блокируя экономику и развитие, можно считать маленьким чудом.

В защиту Адама Смита следует добавить, что он осознавал, как будет развиваться ситуация, если Великобритания будет и дальше следовать правилам здоровой экономики, ныне называемым неолиберализмом. Он предупреждал, что, если британские производители, торговцы и инвесторы обратят свои взоры на другие страны, они могут выиграть, но Англия при этом пострадает. В то же время он чувствовал, что ими будет двигать «тяга ко всему местному», в итоге потрясения, вызванные экономической рациональностью, благодаря «невидимой руке» обойдут Англию стороной.

Эту фразу трудно пропустить. Знаменитое выражение «невидимая рука рынка» в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» упоминается лишь однажды. Давид Рикардо, еще один отец-основатель классической экономики, приходил к аналогичным выводам, надеясь, что так называемая «тяга ко всему местному» побудит состоятельных членов общества «довольствоваться невысоким уровнем прибылей в их собственной стране, а не искать более выгодного вложения своих средств за границей», при этом добавляя, что ему «будет жаль, если такого рода чувства ослабеют»[122].

Если оставить в стороне их предсказания, инстинкты у классических экономистов были вполне здоровые.

Иранская и китайская «угрозы»

Демократические протестные движения в Арабском мире порой сравнивают с массовыми выступлениями в Восточной Европе в 1989 году, хотя и на сомнительных основаниях. В 1989 году русские проявили терпимость к гражданским протестам, а западные страны оказали им поддержку в полном соответствии со стандартной доктриной: они-де соответствовали экономическим и стратегическим целям и поэтому считались достижением, заслуживающим всяческих похвал, в отличие от ведущейся в тот же период в Центральной Америке борьбы в «защиту фундаментальных прав человека», если воспользоваться выражением убитого архиепископа Сальвадора, ставшего одной из сотен тысяч жертв военщины, вооруженной и натасканной Вашингтоном[123]. В те страшные годы на Западе не было своего Михаила Горбачева, как нет и сейчас. И страны Запада сохраняют враждебное отношение к демократии в Арабском мире, на что у них есть веские причины.

Доктрина «великой зоны» продолжает применяться к современным кризисам и противостояниям. В западных политических кругах, равно как и среди комментаторов, считается, что иранская угроза несет наибольшую опасность мировому порядку и, как следствие, должна быть первейшим приоритетом американской внешней политики, к которой следует вежливо присоединиться Европе.

В свое время израильский военный историк Мартин ван Кревельд написал: «Мир стал свидетелем того, как Соединенные Штаты напали на Ирак – как оказалось, без всякой видимой причины. Если бы иранцы не пытались создать ядерное оружие, с их стороны это было бы сумасшествием», особенно когда им постоянно угрожают нападением в нарушение Хартии ООН[124].

Соединенные Штаты и Европа объединили усилия, чтобы наказать Иран за то, что он угрожает «стабильности». В техническом смысле этот термин означает беспрекословное следование требованиям США, но здесь полезно напомнить, в какой они оказались изоляции; неприсоединившиеся страны активно поддержали право Ирана обогащать уран. Турция, главная политическая сила в регионе, в Совете Безопасности проголосовала против выдвинутого США предложения о введении санкций, к ней присоединилась и Бразилия, самая уважаемая страна на глобальном Юге. Их непокорность привела к жесткой критике, и уже не в первый раз: в 2003 году, когда правительство Турции, следуя воле 95 % своего населения, отказалась участвовать во вторжении в Ирак, ее подвергли резкому осуждению за якобы слабую, по западным меркам, хватку демократии.

Но если непокорность Турции Соединенные Штаты еще могут стерпеть – хотя и не без тревоги, – то игнорировать Китай им гораздо труднее. Средства массовой информации предупреждают, что «китайские инвесторы и представители торговых кругов заполняют образовавшийся в Иране вакуум, по мере того как оттуда уходит бизнес из других стран, в первую очередь из Европы», и особенно что Китай расширяет свое доминирование в энергетической промышленности Ирана[125]. Вашингтон на это реагирует не без доли отчаяния. Государственный департамент предупредил Китай, что если он желает, чтобы его принимало «международное сообщество» – под этим техническим термином подразумеваются сами Соединенные Штаты и все те, кто с ними согласен, – то ему нельзя уклоняться от международной ответственности, которая представляется очевидной, то есть он должен следовать приказам США[126]. Китай это, похоже, не впечатлило.

Кроме того, немалую тревогу вызывает растущая китайская военная угроза. Исследования, проведенные недавно Пентагоном, предупреждают, что военный бюджет этой страны приближается к «одной пятой того, что Пентагон потратил на войны в Ираке и Афганистане», хотя это конечно же лишь малая толика военного бюджета самих США. Наращивание китайской военной мощи может «подорвать способность американских военных кораблей осуществлять операции в международных водах у его берегов», добавила New York Times[127]. Иными словами – у берегов Китая. Теперь остается лишь предложить Соединенным Штатам уничтожить военно-морские подразделения, закрывающие китайским военным кораблям вход в Карибское море.

Непонимание Китаем правил международной вежливости демонстрируют и его возражения против планов участия передового авианосца «Джордж Вашингтон» с ядерной силовой установкой участвовать в морских учениях в нескольких милях от китайского побережья, что предоставило бы потенциальную возможность нанести по Пекину удар.

В отличие от Китая, Запад понимает, что подобные американские операции направлены на защиту «стабильности» и его собственной безопасности. Либеральное издание New Republic выразило озабоченность тем, что «Китай направил десять военных кораблей в международные воды неподалеку от японского острова Окинава»[128], назвав это провокацией, в отличие от того факта, никем не упоминаемого, что Вашингтон превратил остров в крупнейшую военную базу, проигнорировав массовые протесты жителей Окинавы, что с точки зрения стандартного принципа, гласящего, что мир принадлежит нам, уже не провокация.

Если отложить в сторону глубоко укоренившуюся имперскую доктрину, то у соседей Китая есть все основания опасаться его растущей военной и экономической мощи.