Кто правит миром?

Бывший президент Венесуэлы Уго Чавес – напомню, что он был для всего Запада предметом глумления и ненависти, – навлек на себя шквал насмешек, назвав на Генеральной Ассамблее ООН «дьяволом» Джорджа Буша-младшего. Он там произнес весьма интересную речь. Венесуэла – крупный производитель нефти, которая обеспечивает практически весь внутренний валовый продукт страны. И Чавес, предупредив об угрозах чрезмерного использования ископаемых углеводородов, призвал производителей и потребителей нефти собраться вместе, чтобы выработать меры по снижению эксплуатации месторождений[320]. Для производителя нефти это было поразительно. В жилах Чавеса текла немалая часть индейской крови, он вышел из среды аборигенов. Этот человек действительно совершал смешные поступки, которые живо обсуждались, но о том, что он думал о будущем, никто ничего не говорил.

Стало быть, на одном полюсе у нас коренное население и племенные общины, пытающиеся остановить скатывание к катастрофе. На другом – богатейшие страны, такие как Соединенные Штаты и Канада, безудержные в стремлении как можно быстрее уничтожить окружающую среду. В отличие от Эквадора и Венесуэлы, они хотят извлечь из земли все углеводороды, вплоть до последней капли, причем с максимальной скоростью. В США обе политические партии, как и средства массовой информации, с огромным энтузиазмом предвкушают «сто лет энергетической независимости» Штатов. Сама по себе концепция «энергетической независимости» лишена смысла, но мы об этом говорить не будем. Имеется в виду следующее: у нас будет сто лет, чтобы по максимуму извлекать ископаемые углеводороды и вносить вклад и уничтожение мира.

И так происходит практически везде. Надо признать, что, когда речь заходит о развитии альтернативных источников энергии, Европа в этом направлении что-то да делает. А Соединенные Штаты, самое богатое и самое могущественное государство за всю мировую историю, не имеет государственной политики, направленной на ограничение добычи ископаемых углеводородов, и даже не ставит перед собой цели развивать возобновляемые источники энергии. И не потому, что этого не хочет население; в своей озабоченности проблемой глобального потепления простые американцы очень близки к международным нормам. Любые изменения блокируют институциональные структуры. Изменений не желает бизнес, выступающий с очень сильных позиций в определении политики, и в итоге мы получаем колоссальный разрыв между общественным мнением и тем, что получаем.

Вот что увидел бы историк будущего, если таковые еще останутся.

Еще он мог бы почитать нынешние научные журналы. Почти любой, который вы откроете, будет содержать более мрачное по сравнению с предыдущим пророчество.

Серьезнейшая проблема – ядерная война. Давно известно, что первый удар со стороны крупной державы, даже если предположить, что он останется безнаказанным, наверняка уничтожит цивилизацию. Хотя бы потому, что за ударом последует ядерная зима. Об этом можно прочесть в «Бюллетене ученых-атомщиков»; на сей счет наблюдается полное понимание. Так что опасность всегда была больше, чем мы полагали.

Относительно недавно мы отметили пятидесятилетнюю годовщину Кубинского ракетного кризиса. Мир был на волосок от гибели, хотя тот случай далеко не единственный. Но наихудший аспект событий 1962 года в некотором смысле заключается в том, что никто так и не извлек уроков. В 1973 году государственный секретарь Генри Киссинджер объявил высший уровень боеготовности ядерных сил. Для чего? Так он хотел предупредить русских, чтобы они не вмешивались в арабо-израильскую войну, в частности после того, как разрешил Израилю нарушить режим прекращения огня, достигнутый при участии Соединенных Штатов и России. К счастью, ничего не случилось.

Еще через десять лет страной руководил Рональд Рейган. Обосновавшись в Овальном кабинете, он, при поддержке своих советников, приказал самолетам ВВС периодически нарушать воздушное пространство СССР, чтобы таким образом извлечь сведения о системах оповещения русских; операция получила название «Опытный лучник»[321]. По сути своей это была имитация атак. Русские до конца не понимали, как на них отвечать, и некоторые высокопоставленные чиновники даже считали их шагом к реальному удару. К счастью, реакции не последовало, хотя к последней черте мир подошел очень и очень близко. Ничего не изменилось и сейчас.

Что делать с иранским и северокорейским ядерными кризисами

Ядерная тема постоянно фигурирует в качестве передовиц новостных изданий, когда речь заходит об Иране и Северной Корее. Возможности преодолеть эти кризисы есть, во всяком случае, стоит попробовать.

Возьмем, к примеру, Иран, который на Западе – но не в Азии и не в Арабском мире – считается главной угрозой миру во всем мире. Для Запада это стало навязчивой идеей, и тому есть свои причины, которые было бы любопытно рассмотреть, но здесь я не буду этого делать. Так есть ли способ справиться с величайшей угрозой миру во всем мире? По сути, даже несколько. Один из них, очень даже здравый, был предложен на встрече неприсоединившихся стран, состоявшейся в 2013 году в Тегеране. Если копнуть, он воспроизводит предложение, одобренное Генеральной Ассамблеей ООН и выдвигавшееся уже несколько десятилетий, в первую очередь Египтом.

Это предложение сводится к созданию в регионе зоны, свободной от ядерного оружия. Ответа на все вопросы такое решение не даст, но все же будет очень и очень значимым шагом вперед. И что же? В декабре 2012 года в Финляндии под эгидой ООН должна была состояться международная конференция с целью попытаться претворить такой план в жизнь. В начале ноября Иран согласился приехать на эту встречу. И через пару дней Обама ее отменил, назвав неподходящим время для проведения[322]. Европейский парламент обнародовал заявление, призвав продолжать начатый процесс, его примеру последовали и Арабские государства, но из этого так ничего и не вышло.

Та же самая ситуация и в Северо-Восточной Азии. Северная Корея, вполне вероятно, самая безумная в мире страна. Но есть смысл попытаться понять, что же происходит в головах у людей, когда они совершают безумные поступки. Почему они ведут себя именно так, а не иначе? Давайте поставим себя на их место. Представьте, что вашу страну, как Корею во время войны начала 1950-х годов, разрушила почти до основания огромная сверхдержава, которая при этом еще и злорадствовала по поводу результата своих действий. Северокорейские лидеры, скорее всего, читали выходившие в этой сверхдержаве военные издания, где говорилось, что, поскольку в Северной Корее разрушено уже все, теперь самолеты будут бомбить плотины, обеспечивающие снабжение водой целого народа, а это, между прочим, военное преступление из числа тех, за которые в Нюрнберге вешали. Читали они и восторженные описания того, как это щекочет нервы: глядеть воду, затопляющую долину, и на «азиатов», бегущих стремглав, чтобы выжить[323]. Газеты и журналы восторгались бедствиями, которыми война обернулась для корейцев, – ужасами, превосходящими любое воображение. Это означало гибель урожая риса, то есть голод и смерть. Ах, как прекрасно! В нашей памяти это не сохранилось, зато сохранилось в памяти у них.

Теперь давайте обратимся к настоящему. Не так давно произошла одна весьма любопытная история: в 1993 году Израиль и Северная Корея двигались к соглашению, по которому Северная Корея брала на себя обязательство прекратить поставки на Ближний Восток ядерных и ракетных технологий, а Израиль в обмен намеревался официально признать эту страну. В этот процесс вмешался президент Клинтон, тут же его заблокировав[324]. Вскоре после этого

Северная Корея в отместку провела мелкие испытания своих ракет. В 1994 году Соединенные Штаты и Северная Корея подписали рамочное соглашение, по которому северокорейская ядерная программа была остановлена, и это соглашение более-менее соблюдалось обеими сторонами. Когда к власти пришел Джордж Буш-младший, Северная Корея, вероятно, обладала только одним ядерным боезарядом и других точно не производила.

Буш тут же взялся за свой агрессивный милитаризм, угрожая Северной Корее («Ось зла» и все такое прочее), в итоге страна возобновила свою ядерную программу. К окончанию его президентского срока в ее распоряжении были восемь – десять ядерных зарядов и ракетная система – еще одно достижение неоконсерваторов[325].

Между тем произошли и другие события. В 2005 году Соединенные Штаты и Северная Корея заключили соглашение, в соответствии с которым последняя брала на себя обязательство прекратить все разработки ядерного оружия и ракетных систем. Взамен Запад – но в основном Соединенные Штаты – намеревался поставить реактор на легкой воде для медицинских нужд страны и положить конец агрессивной риторике. После чего можно было подписать договор о ненападении и двигаться к окончательному урегулированию.

Договор был очень многообещающим, но Буш тут же принялся его торпедировать. Он отозвал предложение о реакторе на легкой воде и задействовал программу, в рамках которой банкам запрещалось проводить любые северокорейские сделки, в том числе и совершенно законные[326].

В ответ Северная Корея возобновила свою ядерную программу. Так продолжается и по сей день.

Модель прекрасно известна. О ней открыто говорят американские ученые-конформисты. По их мнению, северокорейский режим конечно же безумен, но при этом реализует свою политику по принципу «око за око, зуб за зуб». Если сделать какой-нибудь услужливый жест, примерно то же можно будет получить взамен.

Например, не так давно на Корейском полуострове прошли американо-южнокорейские военные учения, в которых Северная Корея усмотрела для себя угрозу. Если бы наши недруги устроили их где-нибудь в Канаде, нацелив на нас свое оружие, мы бы посчитали их опасными. В ходе маневров самые передовые, невидимые для радаров бомбардировщики B-2s и B-52s осуществили учебное бомбометание ядерных зарядов прямо на границе с Северной Кореей[327]. Разумеется, это включило тревожный сигнал из прошлого. Северные корейцы из этого прошлого кое-что запомнили, поэтому реагируют они всегда крайне агрессивно. Но на Западе, как правило, в таких случаях замечают только одно – как ужасны и безумны северокорейские лидеры. Никто не спорит, это действительно так, но на этом данная история еще не заканчивается, да и потом, так уж устроен мир.

Нельзя сказать, что этому нет никаких альтернатив. Их просто никто не рассматривает. Это опасно. Поэтому, если вы спросите, каким станет в будущем мир, картина вырисовывается неприглядная. Если, разумеется, люди с этим что-нибудь не сделают. Возможности для этого у нас есть.

11. Израиль – Палестина: реальные варианты

Тринадцатого июля 2013 года бывший руководитель Службы общей безопасности Израиля «Шабак» обнародовал жуткое предупреждение в адрес правительства страны: либо оно достигнет соглашения о двух государствах в том или ином виде, либо неминуем дрейф к практически неизбежному, единственному остающемуся варианту – одному государству «от моря до реки». При реализации этого «практически неизбежного» варианта, сводящегося к формуле «одна страна для двух народов», над страной тут же нависнет «экзистенциальная угроза уничтожения идентичности Израиля как демократического еврейского государства», потому что большинство жителей в нем скоро будут представлять палестинцы и арабы[328]. Примерно по тем же причинам два выдающихся специалиста по Ближнему Востоку, Клайв Джонс и Беверли Милтон-Эдвардс, написали в ведущем британском журнале по вопросам международной политики, что, если «Израиль хочет остаться еврейским и демократическим», он должен пойти на реализацию модели «две страны для двух народов»[329].

Можно без труда привести множество других примеров, но в этом нет необходимости, ведь практически единогласно признано, что у Палестины есть два варианта: либо два государства – палестинское и еврейско-демократическое, – либо одно, «от моря до реки». Комментаторы с израильской стороны выражают озабоченность «демографической проблемой»: в еврейском государстве может оказаться слишком много палестинцев. Многие палестинцы и их сторонники, поддерживают модель «одно государство для двух народов», надеясь бороться с апартеидом и отвоевывать себе гражданские права, что в конечном счете приведет к светской демократии. Другие аналитики тоже постоянно предлагают варианты на сходных условиях.

Эти выводы носят повсеместный характер, но по сути своей в корне неверны. Существует и третий вариант, когда Израиль при поддержке США будет продолжать свою экспансионистскую политику, и этот третий вариант является единственной альтернативой модели «две страны для двух народов». На мой взгляд, есть прямой смысл поразмышлять о том, чтобы в будущем создать на территории бывшей Палестины светское демократическое государство «от моря до реки», в котором будут жить два народа. Как бы то ни было, я отстаиваю эту позицию не один десяток лет. Но, подчеркну, отстаиваю. Отстаивание, в отличие от обыкновенного предложения, требует разработки плана – от и до. По мере изменения обстоятельств менялись и формы отстаивания моей позиции. С середины 1970-х, когда национальные права палестинцев вышли на передний план, единственной действенной формой отстаивания стал постепенный процесс реализации модели «две страны для двух народов». Никакого другого пути, обладающего хоть какими-то шансами на успех, тогда просто не было. Предложение создать «одну страну для двух народов» в действительности работает на третий вариант, тот самый, который обретает плоть на наших глазах. Израиль постоянно расширяет свои планы, разработка и внедрение которых началась после войны 1967 года, а потом они еще больше набрали обороты, когда десять лет спустя к власти пришла партия Менахема Бегина.

Первым шагом стало создание нового образования, прозванного Йонатаном Менделем «беспокойным городом», – этот город по-прежнему назывался Иерусалимом, но выходил далеко за границы исторического Иерусалима, включая в себя дюжину палестинских деревень с окрестными территориями, и позиционировался в качестве еврейского города и израильской столицы[330]. Все это – прямое нарушение решений Совета Безопасности ООН. Коридор, ведущий к востоку от этого нового, Большого Иерусалима, включает в себя город Маале-Адумим (основанный еще в 1970-х годах, но застроенный главным образом после подписания соглашений в Осло в 1993 году) и территории, тянущиеся почти до самого Иерихона, что в действительности позволяет разделить Западный берег реки Иордан на две части. Северные коридоры, включающие такие города поселенцев, как Ариэль и Кедумим, еще больше делят то, что в той или иной степени осталось под палестинским контролем[331].

Израиль тем временем включает в свой состав незаконную «разделительную стену» (хотя в действительности ее правильнее было бы назвать «стеной аннексии»), забирая себе пахотные земли, запасы питьевой воды, многие деревни, накидывая удавку на город Кал кил ья и отделяя палестинские сельские поселения от их полей. На участки между стеной и границей, занимающие примерно 10 % Западного берега реки Иордан и называемые израильтянами «швом», допускаются все, кроме палестинцев. Те, кто живет в этом регионе, для получения временного пропуска должны проходить мудреную бюрократическую процедуру. Через то же самое препятствие нужно пройти и тем, кто хочет покинуть эту территорию, например, чтобы обратиться за медицинской помощью. По данным ООН, результатом – вполне предсказуемо – стало резкое ухудшение жизни палестинцев, спад более чем на 80 % количества крестьянских хозяйств, обрабатывающих свои земли, а также снижение на 60 % урожая оливковых садов, не говоря уже о других пагубных последствиях[332]. Предлогом для строительства стены стала безопасность, но безопасность незаконных еврейских поселенцев; примерно на 85 % она проходит по территории Западного берега реки Иордан[333].

Израиль также прибирает к рукам Иорданскую долину, таким образом полностью превращая в тюрьму остающиеся палестинские кантоны. Масштабные инфраструктурные проекты связывают поселения с крупными израильскими городами, гарантируя, что палестинцев они не увидят. В соответствии с традиционной неоколониальной моделью нынешним центром для палестинских элит является Рамалла, в то время как остальное население еле сводит концы с концами.

Чтобы завершить отделение Большого Иерусалима от оставшихся палестинских кантонов, Израилю придется полностью захватить Зону Е1 на Западном берегу реки Иордан, между Иерусалимом и еврейским поселением Маале-Адумим. Вашингтон пока что препятствует этому, поэтому еврейскому государству не остается ничего другого, кроме как прибегать к уловкам, типа строительства в Зоне полицейского участка. Но Обама стал первым президентом Соединенных Штатов, никак не сдерживающим деятельность Израиля.

Палестинцев регулярно изгоняют с их земель. В одной лишь Иорданской долине численность населения сократилась с трехсот тысяч человек в 1967 году до шестидесяти тысяч на настоящий момент, и подобные процессы наблюдаются повсюду[334]. Придерживаясь политических принципов столетней давности, каждое действие ограничивается по масштабам, чтобы не слишком привлекать внимание международного сообщества, но они обладают кумулятивным эффектом, а их цели предельно ясны.

К тому же, когда подписанные в Осло соглашения объявили Газу и Западный берег реки Иордан неделимой территориальной единицей, тандем Израиль – США решил окончательно разделить эти два региона. Одна из значимых целей этого заключалась в том, чтобы отрезать любое ограниченное палестинское образование от внешнего мира.

В районах, которые Израиль забирает себе, палестинское население немногочисленно и разрозненно, а практика постоянного изгнания сокращает его еще больше. Планируется, что в результате в Большом Израиле большинство будут составлять евреи. При реализации третьего варианта не будет ни «демографической проблемы», ни борьбы с апартеидом, и никто не будет воевать за гражданские права – все будет так, как в нынешних признанных границах Израиля, где регулярно повторяется мантра о «еврейском демократическом» государстве, предназначенная для ушей тех, кто желает в это верить, не замечая присущих этой модели противоречий, которые носят далеко не символический характер.

Если модель «одна страна для двух народов» постепенно не реализовывать, она окажется иллюзией. Она не пользуется международной поддержкой, и нет никаких причин для того, чтобы Израиль и его спонсор в лице Америки брали ее на вооружение.

Часто поднимаемый вопрос о том, согласится ли известный своей ястребиной позицией премьер-министр Бенджамин Нетаньяху на «Палестинское государство», сам по себе вводит в заблуждение. В действительности его администрация, придя к власти в 1996 году, сразу признала такую возможность, в то время как предшественники Нетаньяху, Ицхак Рабин и Шимон Перес, ее категорично отвергали. Давид Бар-Иллан, директор Департамента политического планирования и связей с общественностью в правительстве Нетаньяху, объяснял, что часть территорий останется палестинцам, и если они захотят называть их «государством», да хоть даже «жареной курицей», Израиль возражать не будет[335]. Этот его ответ отражает реальное отношение коалиции Израиля и США к правам палестинцев.

Соединенные Штаты и Израиль могут призывать к переговорам без всяких предварительных условий. Комментаторы в обеих странах, как и на Западе в целом, обычно утверждают, что палестинцы выдвигают подобные условия, тем самым блокируя «мирный процесс». На жизненно важных предпосылках переговоров настаивают Израиль и США. Первейшая из них заключается в том, что посредником на переговорах должны выступать Соединенные Штаты, хотя в действительности в подобном мирном процессе посредничать должно нейтральное государство, пользующееся уважением во всем мире. Вторая настаивает на сохранении практики расширения поселений, которая непрерывно продолжалась в течение двадцати лет после подписания соглашений в Осло.

На первом этапе израильской оккупации Соединенные Штаты, как и весь остальной мир, посчитали эти поселения незаконными, о чем свидетельствуют документы Совета Безопасности ООН и Международного суда ООН. Со времен Рейгана их статус смягчился до «препятствия миру». Обама пошел еще дальше, заявив, что «поселения не способствуют миру»[336]. Его позиция, отвергающая любые палестинские права, привлекла к себе внимание в феврале 2011 года, когда он наложил вето на резолюцию Совета Безопасности ООН, которая поддерживала политику США, призывавшую положить конец расширению поселений[337].

Пока эти предварительные условия остаются в силе, любые дипломатические попытки обречены топтаться на месте. Если не считать нескольких коротких и редких пауз, подобное положение дел сохраняется с 1976 года, когда Соединенные Штаты наложили вето на предложенную Египтом, Иорданией и Сирией резолюцию Совета Безопасности

ООН, призывавшую подписать соглашение о создании «двух государств для двух народов в международно признанных границах» и провести линию разграничения, гарантирующую безопасность всех стран в рамках стабильных, признанных международным сообществом границ[338]. Данная формулировка в основном легла в основу международного консенсуса, на сегодняшний день принявшего всеобщий характер, за двумя традиционными исключениями. Этот консенсус получил некоторое дальнейшее развитие, с целью внести в него «незначительные взаимные поправки» относительно линии разграничений, если воспользоваться официальной формулировкой США, которую они предложили, перед тем как пойти наперекор всему миру[339].

Это справедливо для любых переговоров, которые могут проходить в Вашингтоне или любом другом месте под его присмотром. С учетом вышеупомянутых предварительных условий, результат у них будет один – Израиль получит возможность и далее реализовывать свой проект отнимать любые сколь-нибудь ценные территории на Западном берегу реки Иордан и на сирийских Голанских высотах, аннексированных в нарушение директив Совета Безопасности ООН, одновременно с этим продолжая осаду Газы. Надежда конечно же есть, но сохранять оптимизм в подобной ситуации очень и очень трудно.

Реализовывать мирные чаяния мира к дипломатическому урегулированию этого конфликта могла бы Европа, если бы решила пойти по независимому пути. Одним из первых шагов в этом направлении могло бы стать решение Европейского союза исключить поселения на Западном берегу реки Иордан из любых будущих переговоров с Израилем. Американская политика тоже высечена не из камня, хотя у нее есть глубокие стратегические, экономические и культурные корни. В отсутствие такого рода перемен есть все основания полагать, что картина на территории «от моря до реки» приобретет очертания третьего варианта. Если даже палестинцам не откажут в их устремлениях и правах, то по меньшей мере отложат все их надежды в долгий ящик.

Если не разрешить палестино-израильский конфликт, мирное урегулирование в регионе вряд ли будет возможно. Подобный провал влечет за собой куда более масштабные последствия – в частности, в плане иранской ядерной программы, которую средства массовой информации США окрестили «величайшей угрозой миру». Эти последствия станут яснее, стоит нам внимательнее посмотреть на самые очевидные пути устранения предполагаемой угрозы и на то, к чему эти пути могут привести. Для начала полезно попытаться найти ответ на несколько предварительных вопросов: кто считает, что эта угроза носит чуть ли не космический масштаб? и что она, собственно, собой представляет?

В основном иранская «угроза» – это навязчивая идея Запада. Неприсоединившиеся страны – то есть большая часть мира – активно поддерживают право Ирана, подписавшего Договор о нераспространении ядерного оружия, обогащать уран[340]. В рамках американского дискурса принято утверждать, что Арабские государства поддерживают позицию США по Ирану, но это касается не простых граждан, а арабских диктаторов. Еще одним стандартом являются утверждения о «противостоянии Ирана международному сообществу», если воспользоваться цитатой, нередко встречающейся в современной научной литературе. В данном случае под «международным сообществом» понимаются Соединенные Штаты и их союзники, вместе составляющие лишь незначительную часть международного сообщества, но очень большую, если бы политические позиции измерялись могуществом.

Что представляет собой эта угроза? Авторитетный ответ дают разведслужбы США и Пентагон в своих обзорах глобальной безопасности. Они приходят к выводу, что в военном отношении Иран не представляет собой угрозы. У него низкие военные расходы, даже по стандартам региона, он обладает незначительной способностью разворачивать свои войска. Стратегическая доктрина страны носит оборонительный характер и нацелена на отражение нападения извне. Разведывательное сообщество докладывает об отсутствии свидетельств разработки Ираном ядерного оружия, но даже если он и ведет в этом направлении работы, то это является частью его стратегии сдерживания.

В мире трудно найти другое государство, которое нуждалось бы в стратегии сдерживания так, как Иран. Запад безостановочно терзал его с момента свержения парламентского режима в результате подготовленного Великобританией и США военного переворота в 1953 году, сначала через бесчеловечный режим шаха, а потом посредством кровопролитных атак Саддама Хуссейна при поддержке все того же Запада[341]. В значительной степени это было вторжение США, призванное побудить Иран капитулировать в войне с Ираком. Вскоре президент Джордж Буш-старший пригласил иракских инженеров-атомщиков в Соединенные Штаты, чтобы они прошли подготовку в сфере разработки передовых систем вооружений, которые для Ирана стали бы чудовищной угрозой[342].

Вскоре Ирак и сам стал врагом Соединенных Штатов; против Ирана тем временем ввели жесткие санкции, постоянно усиливавшиеся по инициативе США. Кроме того, страна постоянно находилась под угрозой военного удара со стороны Соединенных Штатов и США – в нарушение Хартии ООН, если кому-то вдруг интересно.

Понять, почему Соединенные Штаты и Израиль считают иранский сдерживающий фактор страшной угрозой, можно без особого труда. Он ограничил бы их способность контролировать регион, в том числе и путем насилия, к которому они то и дело прибегают. Вот в чем суть иранской угрозы в том виде, в каком ее воспринимают на Западе.

То, что этот исламский режим представляет угрозу для собственного населения, не вызывает ни малейших сомнений, хотя, к большому сожалению, он в своем роде вряд ли единственный. Однако было бы наивным полагать, что ведущим мировым державам есть какое-то дело до внутренних иранских репрессий.

Но есть ли пути эту угрозу устранить, кто бы что о ней ни думал? В действительности их даже несколько. Одним из самых разумных, как я уже говорил, стало бы создание в регионе зоны, свободной от ядерного оружия. Арабские государства, как и многие другие, призывают предпринять незамедлительные действия по уничтожению оружия массового поражения в качестве шага к региональной безопасности. Израиль и Соединенные Штаты, в отличие от них, меняют порядок на обратный, требуя сначала обеспечить в регионе безопасность – имеется в виду безопасность для Израиля – и только потом уничтожать подобные системы вооружений. Фоном для этого является четкое понимание того, что во всем регионе передовые системы ядерных вооружений есть только у Израиля, который так и не присоединился к Договору о нераспространении, наряду с Индией и Пакистаном – они тоже воспользовались существенной поддержкой США при создании своих ядерных арсеналов.

Таким образом, связь израильско-палестинского конфликта с иранской угрозой представляется совершенно ясной. И пока Соединенные Штаты с Израилем будут настаивать на своей позиции отрицания палестинских прав, блокируя международный консенсус о создании двух государств для двух народов, ни региональной безопасности, ни шагов по созданию зоны, свободной от ядерного оружия, ни снижения и, тем более, полного устранения «главной угрозы миру», по выражению Израиля и США, не будет – по крайней мере, сделать это напрямую и с далекоидущими последствиями точно не удастся.

Надо заметить, что Соединенные Штаты, наряду с Великобританией, несут особую ответственность за усилия для создания на Ближнем Востоке зоны, свободной от ядерного оружия. Стараясь обеспечить хлипкое юридическое прикрытие своего вторжения в Ирак в 2003 году, эти два агрессора ссылались на Резолюцию Совета Безопасности ООН № 687 от 1991 года, в которой утверждалось, что Саддам Хуссейн не подчинился требованию положить конец своей ядерной программе. В этой резолюции был и другой параграф, призывавший к «шагам к созданию на Ближнем Востоке зоны, свободной от оружия массового поражения», обязывавший Великобританию и США, больше чем кого-либо другого, отнестись к этой инициативе всерьез[343].

На фоне такого рода рассуждений конечно же остается много открытых вопросов, например скатывание Сирии в самоубийство и зловещие события в Египте, что, несомненно, оказывает влияние на весь регион. Но ведь жизненно важные вопросы так и возникают, по крайней мере для меня.

12. «И ничего для других»: классовая борьба в Соединенных Штатах

Классическая работа Нормана Бэра, посвященная промышленному рабочему и ставшая первой в своем роде, появилась девяносто лет назад, но не потеряла своей актуальности и сегодня[344]. Выводы, которые автор извлекает из детального изучения влияния промышленной революции на жизнь рабочего класса и общества в целом, в наши дни справедливы в той же степени, что и в его времена, если, конечно, не больше, в свете поразительных параллелей между 1920-ми годами и современностью.

Здесь важно помнить, в каких условиях жил рабочий класс в эпоху Бэра. Влиятельное американское рабочее движение, возникшее в XIX веке, подвергалось жестоким нападкам, кульминацией которых стала «красная угроза» Вудро Вильсона после Первой мировой войны. К 1920-м годам ряды участников движения значительно поредели; классическая работа прославленного историка Дэвида Монтгомери так и называется – «Падение Палаты труда». Падение это произошло в 1920-х. Автор пишет, что к концу десятилетия «власти и влиянию корпораций на американскую жизнь ничего не угрожало… рационализация бизнеса теперь могла проводиться при необходимой поддержке правительства», которое в немалой степени находилось в руках корпоративного сектора[345]. Этот процесс был далеко не мирный; американская история рабочих движений на редкость жестока. Авторы одной из научных статей приходят к выводу, что в конце XIX века от насильственных действий при подавлении выступлений рабочих погибло больше людей – как в абсолютных цифрах, так и в пересчете на душу населения, – чем в любой другой стране мира, за исключением царской России[346]. Под термином «насильственные действия при подавлении рабочих» здесь в первую очередь подразумевается насилие со стороны государства. Так продолжалось до конца 1930-х годов, я и сам наблюдал эти сцены в детстве. В итоге, пишет Монтгомери, «современная Америка была создана вопреки протестам рабочих, хотя каждый шаг на пути ее образования испытывал влияние со стороны организаций и активистов, выдвигавших предложения из рабочей среды», не говоря уже о руках и головах тех, кто делал всю эту работу[347].

Рабочее движение возродилось во время Великой депрессии, оказывая существенное влияние на законотворческий процесс и вселяя в души промышленников страх перед забастовками. В своих публикациях те предупреждали об «угрозе», которую несут в себе акции рабочих, поддерживаемые «политической властью масс, которая опять стала реальностью».

Жестокие репрессии не прекратились, но стали несоизмеримы стоявшим перед ними задачам. Чтобы обеспечить дальнейшее корпоративное правление, требовались более утонченные средства, в первую очередь вал искушенной пропаганды и «научные методы борьбы с забастовками», разработанные с чрезвычайным мастерством специализировавшимися на этой сфере компаниями[348].

Давайте не забывать и проницательное наблюдение Адама Смита о том, что «владыки человечества» – в его эпоху ими были британские промышленники и торговцы – никогда не отказываются от своего порочного принципа: «Все для себя и ничего для других»[349].

Во время Второй мировой войны контратаки бизнеса на время прекратились, но сразу по ее окончании возобновились вновь. Власти значительно ужесточили законодательство, ограничивавшее права рабочих, и запустило пропагандистскую волну, направленную на фабрики, школы, церкви и любые другие коллективные образования. С этой целью задействовали все мыслимые средства коммуникации. К 1980-х годах, после прихода к власти администрации Рейгана, яро выступавшей против рабочих, широкомасштабное наступление на них развернулось с новой силой. Президент Рейган ясно дал понять бизнес-сообществу, что защищающие права рабочих законы, очень и очень умеренные, ужесточаться не будут. Число увольнений профсоюзных активистов в стране выросло по экспоненте, и страна вернулась к практике использования штрейкбрехеров, запрещенной во всех развитых странах, кроме Южной Африки.

Либеральная администрация Клинтона тоже разными способами подрывала рабочее движение. Одним из самых эффективных средств стало Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA), подписанное Канадой, Мексикой и Соединенными Штатами.

«Соглашением о свободной торговле» его назвали только для пропаганды. Ничего такого в нем нет и в помине. Подобно другим схожим документам, в нем присутствуют явно выраженные протекционистские элементы, к тому же оно не имеет никакого отношения к торговле; на самом деле это соглашение о правах инвесторов. И как другие «соглашения о свободной торговле», оно наносит вред рабочему классу стран-участниц. Одним из его следствий стало ухудшение организации труда: исследование, проведенное под эгидой NAFTA, показало, что успешная организация труда резко пошла на спад из-за таких методов, как, например, предупреждение со стороны руководства, что если на предприятии возникнет профсоюз, то производство перенесут в Мексику. Такого рода методы конечно же незаконны, но это в счет не идет, по крайней мере пока бизнес может рассчитывать на «необходимую поддержку правительства», о которой говорил Монтгомери.

Из-за использования таких средств численность профсоюзов в частном секторе резко сократилась до 7 % от общего числа рабочего класса, хотя большинство рабочих предпочитают в них состоять[350]. После этого нападкам подверглись профсоюзы общественного сектора, раньше кое-как защищенные законодательством. Сегодня их положение резко ухудшилось, и уже не в первый раз. Давайте не забывать, что Мартин Лютер Кинг в 1968 году был убит, выступая в поддержку забастовки рабочих общественного сектора в Мемфисе, штат Теннесси.

Во многих отношениях положение рабочего класса во времена Вэра очень напоминало сегодняшнее, хотя бы потому, что неравенство в наши дни вновь достигло заоблачных высот, характерных для 1920-х годов. Крохотное меньшинство накопило богатства, о которых любая жадность может только мечтать. В последние десять лет 95 % экономического роста оседали в карманах одного процента населения, а по большей части в карманах какой-то его доли[351]. Средний реальный доход сегодня даже ниже, чем двадцать пять лет назад, например, для мужчин он опустился ниже уровня 1968 года[352]. Доля заработной платы в национальном доходе сегодня самая низкая за весь период после Второй мировой войны[353]. Это результат не мистического действия рыночных или экономических законов, а «необходимой» поддержки и инициатив правительства, которое в значительной степени находится в руках корпоративного сектора.

Как отмечает Вэр, американская промышленная революция породила в 1840-1850-х годах один из «отличительных признаков американской жизни». Хотя ее конечный результат в нынешнем понимании может казаться довольно привлекательным, поразительно большая доля американского общества раннего периода считала его «невыносимым». Вэр рассматривает ужасные условия труда, навязанные бывшим независимым ремесленникам и фермерам, не забывая упомянуть и о «фабричных девушках» – молодых вчерашних крестьянках, трудившихся на текстильных комбинатах в окрестностях Бостона. Однако основное внимание он уделяет более фундаментальным свойствам промышленной революции, которые сохранились и после улучшения условий в результате многолетней борьбы.

Вэр подчеркивает «деградацию промышленного рабочего», утрату им «статуса и независимости», которые были его самыми ценными приобретениями в качестве свободных граждан республики, – эту потерю не смогло восполнить даже улучшение материального положения. Он рассматривает влияние радикальной капиталистической «социальной революции, при которой суверенитет в экономических вопросах переходит от общества в целом к особому классу» хозяев, далеких от производителей и в общем случае не имеющих к процессу производства никакого отношения. Автор демонстрирует, что «на каждый протест против использования в промышленности машин можно найти сотню протестов против новой власти капиталистического производства и его дисциплины».

Рабочие устраивали забастовки не за хлеб, а за розы, если воспользоваться традиционным слоганом профсоюзов. Они воевали за достоинство и независимость, за признание их прав как свободных мужчин и женщин. Они создали яркую, независимую прессу, для которой писали и которую выпускали те, кто трудился у станка. В своих газетах они осуждали «пагубное влияние монархических принципов на демократическую почву». Они признавали, что покушение на элементарные права человека можно будет одолеть, только когда «тем, кто работает у станка, будут принадлежать средства производства», когда производитель вернет себе суверенитет в экономических вопросах. Тогда рабочие больше не будут «лакеями или смиренными жертвами пришлого деспотизма, собственниками, у которых ничего нет, и рабами в прямом смысле этого слова, которые… пашут на своих хозяев». Вместо этого они вернут себе статус «свободных граждан Америки»[354].

Капиталистическая революция обусловила основополагающий переход от цены к зарплате. Когда производитель продает за некую цену свой продукт, «его личность сохраняется». Но когда он приходит продавать свой труд, «он продает себя», теряет человеческое достоинство и становится рабом – «рабом зарплаты», как принято говорить. Труд за зарплату считался сродни крепостному рабству, с той лишь разницей, что это рабство носит временный характер, пусть и только в теории. Это понимание получило столь широкое распространение, что даже стало слоганом Республиканской партии, отстаиваемым его лидером Авраамом Линкольном[355].

Концепция, в соответствии с которой средства производства должны принадлежать рабочим, в середине XIX века считалась общепризнанной, ее отстаивали не только Маркс и другие сторонники левых убеждений, но и самый выдающийся классический либерал того времени Джон Стюарт Милль. Он утверждал, что «преобладающей формой объединения, в том случае если человечество будет работать над ее улучшением… должно стать объединение рабочих на принципах равенства и коллективного владения капиталом, с помощью которого они будут осуществлять свою деятельность, работая под руководством управленцев, ими выбираемых и ими снимаемых»[356].

Эта концепция прочно укоренилась в суждениях, питавших либеральную мысль. Отсюда рукой подать до контроля над другими институциями и сообществами в рамках свободных ассоциаций и федерального устройства, в соответствии с общей направленностью широкого диапазона общественной мысли, включающего в себя спектр от анархистских традиций и левого антибольшевистского марксизма до гильдейского социализма Джорджа Дугласа Ховарда Коула и теорий значительно более позднего периода[357]. Что еще важнее, такой подход подразумевает активные действия, по мере того как рабочие в различных сферах жизни стремились бы взять в собственные руки свою жизнь и судьбу.

Чтобы подорвать эти разрушительные доктрины, «хозяевам человечества» следовало попытаться изменить представления и позиции, лежащие в их основе. Как пишет Вэр, «активисты рабочего движения предупреждали о Новом Духе времени: приобретай ценности, забывай обо всем, кроме себя» – порочный принцип хозяев, который они, естественно, попытались навязать и своим подданным, понимая, что из доступных богатств те смогут приобрести очень и очень немногое. В виде острой реакции на этот оскорбительный дух по всей стране стали набирать силу движения рабочих и радикально настроенных фермеров – самые масштабные демократические народные выступления за всю историю США, цель которых – солидарность и взаимопомощь[358]. Их подавили главным образом силой. Но несмотря на неудачи, нередко оборачивавшиеся жестокими репрессиями, несмотря на непрекращающиеся усилия внедрить этот порочный принцип в умы общества с помощью образовательных систем, колоссальной рекламной индустрии и других пропагандистских институтов, призванных решать данную задачу, борьба еще не окончена.

В борьбе за справедливость, свободу и человеческое достоинство нам предстоит преодолеть множество серьезных барьеров, выходящих даже за пределы острой классовой борьбы, которую ведет обладающее прекрасным классовым сознанием бизнес-сообщество, ведет при «необходимой поддержке» правительства, которое оно же во многом и контролирует.

Некоторые такие коварные угрозы Вэр обсуждает в том виде, в каком их понимал рабочий класс. Он рассказывает о позиции искушенных рабочих в Нью-Йорке 170 лет назад, придерживавшихся общепринятого мнения о том, что ежедневная зарплата представляет собой форму рабства, и предупреждавших, что в один прекрасный день рабы зарплаты «забудут, что такое мужество и слава в рамках системы, навязанной им в силу необходимости в пику таким их чувствам, как независимость и самоуважение»[359]. Они надеялись, что до этого дня «еще далеко». Сегодня все его признаки налицо, однако стремление к независимости, самоуважению, чувству собственного достоинства и возможности самостоятельно определять свою судьбу тоже бродит неглубоко под поверхностью, готовое вновь заявить о себе, когда его разбудят обстоятельства и активная борьба.

13. Безопасность? Для кого? Как Вашингтон защищает себя и свой корпоративный сектор

Вопрос о том, каким образом определяется внешняя политика, в международных отношениях является основополагающим. Здесь я лишь в общих чертах обрисую, как, на мой взгляд, можно эффективно исследовать этот вопрос, выбрав в качестве примера Соединенные Штаты по целому ряду причин. Во-первых, с США никто не может тягаться в плане глобального значения и влияния. Во-вторых, американское общество очень открыто и, может быть, в этом отношении даже уникально, так как мы можем узнать о нем больше, чем о каком-либо другом обществе. Наконец, этот пример чрезвычайно важен для самих американцев, которые способны влиять на политический выбор у себя в стране, а в действительности и в других странах.

Существует «общепринятая стандартная версия», традиционная для академической науки, заявлений правительства и общественного дискурса. Она подразумевает, что главной обязанностью правительства является обеспечение безопасности, учитывая, что с 1945 года первейшей проблемой для США и их союзников была угроза со стороны СССР.

Оценить эту верность этой доктрины можно несколькими способами. Один из очевидных вопросов лежит на поверхности: что произошло после того, как угроза со стороны СССР исчезла? Ответ: все продолжилось в точности, как было до этого, просто теперь существует российская угроза.

В 1989 году Соединенные Штаты вторглись в Панаму, убив, по всей видимости, тысячи человек и установив послушный режим. Для регионов, где США выступают в роли доминирующей силы, это обычное дело, но данный случай стал не совсем обычным, поскольку впервые за всю историю крупный акт внешней политики не объяснялся предполагаемой «российской угрозой».

Вместо этого для вторжения придумали целый набор ложных предлогов, не выдерживающих никакой критики. Средства массовой информации взялись восторженно подпевать, восхваляя великолепное достижение, каким стала победа над Панамой, но не обращая внимания на то, что предлоги были названы смехотворные, а само нападение было грубейшим нарушением международного законодательства и подверглось резкой критике во всем мире, особенно в Латинской Америке. Резолюцию Совета Безопасности ООН, в которой содержалось осуждение преступлений американских военных во время вторжения, одобрили единогласно. Впрочем, нет, одна страна воздержалась – Великобритания. А США наложили на эту резолюцию вето[360].

Обычно дело. Все забыто (что тоже обычное дело). От Сальвадора до российских границ

В ответ на крах главного врага – СССР – администрация Джорджа Буша-старшего обнародовала новый бюджет расходов на национальную безопасность и оборону. Он был в точности такой же, как раньше, хотя и объяснялся другими причинами. Оказывается, что Соединенным Штатам надо было поддерживать огромную военную мощь, почти равную совокупной военной мощи других государств, вместе взятых, но не для защиты от Советского Союза, которого больше не было. На этот раз в качестве предлога назвали «развитие высоких технологий» в странах третьего мира[361]. Дисциплинированные интеллектуалы поняли, что высмеивать его будет не очень уместно, и поэтому, как полагается, промолчали.

Новая политическая доктрина настаивала на сохранение «базы военно-промышленного комплекса». Данная фраза представляет собой эвфемизм и подразумевает высокотехнологичные отрасли промышленности, полагающиеся на активное вмешательство в процесс исследования и разработок под патронажем Пентагона (что многие экономисты продолжают называть американской «свободной, рыночной экономикой»).

Один из самых интересных пунктов нового плана касался Ближнего Востока. Было заявлено, что здесь Вашингтон должен развернуть наступательные войска, нацелив их на жизненно важный регион, проблемы которого «нельзя свалить на Кремль». После пятидесяти лет обмана все наконец молчаливо признали, что источником озабоченности на Ближнем Востоке являются не русские, а так называемый «радикальный национализм», то есть национализм независимый, неподконтрольный США[362].

Все это, конечно, имело самое непосредственное отношение к общепринятой стандартной версии, но прошло незамеченным – возможно, по этой самой причине.

Сразу после крушения Берлинской стены и окончания «холодной войны» произошли и другие значимые события, в том числе и в Сальвадоре, главном получателе американской военной помощи – помимо Израиля и Египта, но о них отдельный разговор, – которые повлекли за собой самые массовые в мире нарушения прав человека. К нашему вопросу это имеет самое непосредственное отношение.

Высшее командование Сальвадора приказало батальону «Атлакатль» ворваться в Иезуитский университет, убить шестерых ведущих латиноамериканских интеллектуалов, иезуитских священников во главе с ректором, отцом Игнацием Эллакурией, а заодно и всех свидетелей, то есть домработницу Эллакурии и ее дочь. На тот момент за батальоном уже тянулся кровавый след тысяч «обычных» жертв террористической кампании, проводимой в Сальвадоре при поддержке США в рамках более масштабной кампании террора и пыток во всем регионе[363]. Обычное дело, которое проигнорировали и практически забыли в Соединенных Штатах и странах, выступающих их союзниками, что, в свою очередь, тоже обычное дело. Но это, если мы озаботимся взглядом на реальный мир, говорит нам очень многое о факторах, движущих политикой.

Еще одно важное событие произошло в Европе. Советский президент Михаил Горбачев согласился на объединение Германии и ее вступление во враждебный ему альянс НАТО. В свете новейшей истории уступка более чем удивительная. Соглашения достигли на условиях «баш на баш»: президент Буш и госсекретарь Джеймс Бейкер согласились, что НАТО «ни на дюйм не расширится на Восток», имея в виду Восточную Германию. И тут же расширили НАТО, продвинув альянс на территорию Восточной Германии.

Горбачев, естественно, был в ярости, но, когда обратился с жалобой в Вашингтон, там ему назидательно сообщили, что это было лишь устное, джентльменское соглашение, а раз так, то никакой юридической силы оно не имеет[364]. Полагаться на слово американских лидеров было весьма наивно, но это уже его проблема.

Все это тоже было обычным делом, как и молчаливое одобрение дальнейшего расширения НАТО в Соединенных Штатах и на Западе в целом. После этого президент Билл Клинтон придвинул инфраструктуру НАТО прямо к российским границам. Сегодня мир столкнулся с серьезным кризисом, который в немалой мере является результатом этой политики.

Призыв грабить бедных

Еще одним источником свидетельств являются рассекреченные исторические документы. Они содержат разоблачительные сведения об истинных мотивах государственной политики. История эта богата и сложна, но доминирующую роль в ней играет всего несколько тем. Одна из них была отчетливо сформулирована на конференции стран Западного полушария в Мексике, созванной Соединенными Штатами в феврале 1945 года, на которой

Вашингтон навязал «Экономическую хартию двух Америк», призванную уничтожить экономический национализм «в любых его формах и проявлениях»[365]. При этом никто не упомянул об одном исключении: экономический национализм великолепно подходит Соединенным Штатам, экономика которых в огромной степени полагается на активное вмешательство государства.

Уничтожение экономического национализма входило в острое противоречие с позицией, занимаемой на тот момент странами Латинской Америки, которую чиновники из Государственного департамента называли «философией нового национализма, основанного на политике, направленной на более широкое распределение богатств и повышение жизненных стандартов простых граждан»[366]. И, как добавляли политические аналитики, «латиноамериканцы убеждены, что первейшим бенефициаром экономического развития ресурсов страны должен быть его народ»[367].

Этого конечно же не будет. В понимании Вашингтона, «первейшими бенефициарами» должны быть американские инвесторы, в то время как Латинской Америке отводилась роль прислуги. Как ясно давали понять администрации президентов Трумена и Эйзенхауэра, страны региона не должны становиться на путь «чрезмерного промышленного развития», которое может посягать на экономические интересы США. Так, например, Бразилия могла производить низкокачественную сталь, и корпорациям Соединенных Штатов до этого не было никакого дела, но если бы она стала конкурировать с компаниями США, то это уже было бы развитие «чрезмерное».

Проблемы такого рода наблюдаются в течение всего периода после окончания Второй мировой войны. Глобальной системе, доминирующая роль в которой по замыслу ее создателей отводилась Соединенным Штатам, угрожали режимы, в официальных американских документах называемые «радикальными и националистическими», хотя на самом деле они всего лишь отвечали на призывы своих народов к независимому развитию[368]. Именно эта причина легла в основу свержения парламентских правительств в Иране и Гватемале в 1953 и 1954 годах, как и целого ряда других. В случае с Ираном наибольшую озабоченность вызывало потенциальное влияние независимости этой страны на Египет, в котором на тот момент зрело недовольство британскими колониальными порядками. Если говорить о Гватемале, то помимо совершенного новыми демократами преступления по включению во власть крестьянского большинства страны и покушения на права владения Объединенной фруктовой компанией – что уже само по себе оскорбительно – Вашингтон беспокоили волнения рабочих и мобилизация народных масс в соседних странах, которыми правили поддерживаемые США диктаторы.

В обоих случаях последствия ощущаются и по сей день. С 1953 года не прошло буквально ни одного дня, когда Соединенные Штаты не мучили бы народ Ирана. Гватемала остается одной из самых ужасных пыточных камер в мире; представители коренного народа майя и сегодня бегут от последствий военных кампаний, граничивших с геноцидом и проведенных при поддержке президента Рональда Рейгана и его высокопоставленных чиновников. Один гватемальский врач, руководитель представительства благотворительной организации «Оксфам» в этой стране, в 2014 году сообщал: «Наблюдается катастрофическое ухудшение общественных, политических и экономических условий. Количество нападений на борцов за права человека в последние годы выросло на 300 %. Существует масса недвусмысленных свидетельств детальной стратегии, разработанной частным сектором и армией, захватившими правительство с целью сохранения существующего положения дел и курса на экономическую модель, основанную на добыче полезных ископаемых и предусматривающую изгнание коренных жителей с их исконных земель ради горнорудных предприятий, плантаций масличных пальм и сахарного тростника. Кроме того, общественное движение в защиту земель и прав народа криминализовано, многие его лидеры сидят в тюрьме или убиты»[369].

В Соединенных Штатах об этом не известно ничего, и об очевидной причине сложившейся ситуации, разумеется, ничего не говорится.

В 1950-х годах президент Эйзенхауэр и государственный секретарь Джон Фостер Даллес совершенно отчетливо объяснили дилемму, перед которой стояли Соединенные Штаты. Они пожаловались, что коммунисты обладают нечестным преимуществом: у них есть возможность «взывать непосредственно к массам» и «контролировать массовые движения, чего мы делать не можем. Они всегда взывают к бедным и всегда стремятся разорить богатых»[370].

Это создает проблемы. Соединенным Штатам, так или иначе, трудно взывать к бедным, придерживаясь доктрины, в соответствии с которой этих бедных должны грабить богатые. Кубинский пример

Ярким примером этой общей модели стала Куба, когда в 1959 году приобрела наконец независимость. Уже через несколько месяцев остров стал подвергаться военной агрессии. Вскоре администрация Эйзенхауэра приняла тайное решение свергнуть правительство. Потом президентом стал Джон Кеннеди. Он намеревался уделять больше внимания Латинской Америке и поэтому, придя к власти, создал исследовательскую группу для разработки соответствующей политики во главе с историком Артуром Шлезингером-младшим, который обобщил сделанные ею выводы и доложил о них вступившему в должность президенту.

Как объяснял Шлезингер, угрозу в независимой Кубе представляла «идея Кастро взять все в свои руки». К сожалению для Соединенных Штатов, такой подход обладал огромной привлекательностью в глазах народов Латинской Америки, где «земли и другие национальные богатства в существенной мере распределились в пользу имущих классов, а бедные и обездоленные, вдохновляясь примером Кубинской революции, теперь требуют дать им возможность достойно жить»[371]. Опять та же, привычная для Вашингтона дилемма.