Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

Службы Главного распорядителя двора

Положения Регламента 1582 г., отчасти включенного, в свою очередь, в Регламент 1585 г., судя по их содержанию, не привнесли ничего нового в обязанности Главного распорядителя и скорее упорядочили и уточнили уже имеющиеся функции. Король требовал, чтобы Главный руководитель в начале месяца каждой дежурной смены лично встречался со всеми служащими и персоналом штата Первого гофмейстера, финансового контролера, служащими королевской и общей кухни, винной, хлебной, фруктовой и фурьерной служб, чтобы «сделать их сведущими в делах, необходимых на службе Его Величества», т. е. для необходимых инструкций перед началом очередного квартала. После чего все они представлялись королю, который желал каждого знать в лицо[816]. В случае отсутствия при дворе Главного распорядителя, его обязанности переходили к Первому гофмейстеру, что, видимо, случалось довольно часто, в том числе по политическим причинам в 1570–1580-х гг., когда герцог де Гиз и его семья начали борьбу за корону Франции, часто отъезжали от двора сами и в итоге получили приказ короля не появляться в Лувре вообще (1587)[817]. Стоит напомнить, что Первым гофмейстером короля до 1577 г. являлся ставленник королевы-матери Антуан де Серлан, замененный на королевского конфидента Робера де Комбо, сеньора д'Арси-сюр-Об (ум. 1601), которого Маргарита де Валуа считала главой негласного совета при короле[818].

Второй важной повседневной функциональной обязанностью Главного распорядителя являлась организация королевской трапезы — обедов и ужинов, которые должны быть готовы, соответственно, к 9–30 утра, после возвращения короля с мессы, и к 17–00 часов вечера, после вечерни. Судя по Регламентам 1578, 1582 и 1585 гг., де-факто основные организационные хлопоты падали на плечи Первого гофмейстера. Согласно Порядку 1585 г., за полчаса до начала церемонии трое дворян и другие служащие при королевском столе должны спускаться в помещение королевской кухни, чтобы узнать о степени готовности трапезы; Главный хлебодар там наполнял королевскую солонку, Первый мундшенк брал столовые приборы («ножи») для короля, а Главный виночерпий — королевский кубок. Король заранее обговаривал имена приглашенных к обеду персон, которые фиксировались специальным списком. Порядок предписывал, когда вносится «мясо Его Величества, чтобы два стрелка лейб-гвардии шествовали впереди, и после них — привратник в обеденной зале; затем [Первый] гофмейстер со своим жезлом. Его должны сопровождать дворянин при королевском столе, хлебодар, и пажи Королевской палаты, которые несут мясо, и более никто. А после следуют кухмейстер и хранитель посуды, в сопровождении двух иных лейб-гвардейцев»[819].

Ключевой частью этой церемонии являлось вручение салфетки королю, которую Главному распорядителю передавал дежурный гофмейстер, а он, в свою очередь, преподносил королеве, если она присутствовала во время трапезы, или же вручал лично. Регламентом 1582 г. Генрих III определил, что отныне он «будет ужинать по воскресеньям, понедельникам, вторникам, средам и четвергам вместе с королевами, по пятницам и субботам один, публично или в своем кабинете». Обедал король обычно без членов королевской семьи. Королевский регламент также специально вменял в обязанность Главному распорядителю накрывать собственный стол, куда он мог приглашать гостей[820]. Англичанин Р. Кук писал в связи с этим, что Генрих де Гиз «держит первый стол при дворе, рассчитанный на 24 персоны, который всегда наполнен дворянами, военными капитанами, и который накрывается в то же время, когда обедает король»[821]. Очевидно, это происходило, когда Главный распорядитель, совершив все надлежащие церемониальные действия при столе короля, удалялся в свои покои.

Р. Кук отмечал также, что должностное положение Главного хлебодара и Главного виночерпия было выше, чем у Первого гофмейстера, и Хлебодар даже «по древней традиции приносит присягу королю в Парижском парламенте»[822]. Последнее проистекало из того, что Хлебодар обладал функциями публичного распорядительства и управлял королевскими хлебными запасами, отвечал за поставку ко двору муки и готовых хлебных изделий. В регламентах Генриха III функции возглавляемых Главными хлебодаром и виночерпием Франции служб специально не прописаны, а сами эти должностные лица упоминаются только в связи с церемонией королевской трапезы, т. е. в Порядке, адресованном Главному распорядителю[823]. Это обстоятельство, конечно, говорит о том, что в конце XVI в. их должностной статус был намеренно понижен, и эдиктом 1582 г. король окончательно исключил эти должности из числа коронных. Возможно, это было связано с тем, что Генрих III хотел ограничить число несменяемых коронных чинов, особенно после известия, что его Главный хлебодар завязал тесные отношения с Гизами. Речь идет о Шарле де Коссе, графе де Бриссаке (Cossé/Brissac) (1550–1621), наследовавшем свою должность от дяди, маршала Артюса де Бриссака, а после смерти своего брата Тимолеона (1569), ставшем также Главным сокольничим двора[824]. В связи с тем, что семья Коссе-Бриссаков была многочисленна, богата, влиятельна и в течение нескольких поколений служила при дворе, король не мог отрешить графа от его должностей, тем более, что он к тому же являлся капитаном стратегической Анжерской крепости.

Напротив, Главный виночерпий, Жан VII де Бюэй, граф де Сансерр (Bueil/Sancerre) (до 1563–1638), также наследственный держатель этой должности, был преданным царедворцем и военным капитаном Генриха III, происходившим из старинного дворянства средней руки[825]. Подобно предшественникам в этой должности, он ведал поставками вина ко двору и управлял королевскими винными погребами.

Таким образом, при королевском столе главным распорядительным лицом являлся Первый гофмейстер, которому подчинялись дворяне при королевском столе, пажи, служащие кухни, делившиеся на тех, кто готовил лично для короля и его семьи (bouche), и тех, кто обслуживал остальной двор (gobelet). Фурьерная служба (не путать с фурьерами-квартирмейстерами) традиционно носила вспомогательный характер, и была связана с т. н. «механическими профессиями», а также с подсобными работами, уборкой, растопкой каминов и печей и т. д. Как мы показали, два из трех ключевых постов, отвечавших за королевское столование, держали преданные сторонники Генриха III, способные во многом противостоять членам клиентелы Гизов.

В обязанность Первого гофмейстера также входило руководство уборкой помещений накануне нового ежедневного церемониального цикла. Уже Регламент 1578 г. гласил: «Его Величество желает, чтобы каждое утро, перед тем, как будет разбужен, выметались и убирались нечистоты, которых так много при дворе, как на ступенях лестниц, так и в верхних и нижних залах жилища Его Величества»[826]. Регламент 1582 г. также добавлял необходимость «уборки всех внутренних дворов», а также организации освещения: «В зимнее время будет зажигаться огонь с 6 часов утра в передней Его Величества, если таковая наличествует, или в зале, где дворянство ожидает подъема короля, и огонь должен гореть до вечера, когда король удалится к себе»[827]. Т. е. в летнее время двор ожидал церемонии встречи с королем уже с пяти часов утра, зимой — часом позже.

Аналогичным образом служба гофмейстера готовила помещения для торжественных приемов, праздников или балов: «Каждое воскресенье и четверг, если это не большой ежегодный праздник и пост, должны зажигаться факелы в большой зале, куда будет приказано явиться всем музыкантам и где будет устроен бал. Туда должны быть принесены кресла Их Величеств и двадцать иных сидений, как табуретов, так и сабо (scabeaux) для тех, кто обладает правом сидеть…»[828].

Регламент 1585 г. учредил новую службу, до этого не существовавшую при французском дворе, — Главного церемониймейстера Франции (Grand Maître des cérémonies), деятельность которого регулировал специальный Порядок[829]. Вмененные ему функции были изъяты из ведения Главного распорядителя двора с целью создания самостоятельного механизма контроля за исполнением Регламента 1585 г. и дальнейшего упорядочения куриальной жизни, а также с целью уменьшения влияния Главного распорядителя[830]. Хотя Главный церемониймейстер приносил присягу верности Главному распорядителю как глава одной из подчиненных ему служб, но в действительности этот функционер выполнял только приказы короля: «Он должен сообщать принцам, принцессам, герцогам, сеньорам, дамам и другим знатным персонам, состоящим в свите двора, что именно прикажет ему Его Величество»[831].

Персонально этот пост занял дворянин из окружения Генриха III, Гийом По, сеньор де Род (Guillaume Pot, seigneur de Rhodes) (ум. 1603), потомственный придворный и церемониймейстер Ордена Святого Михаила, с 1578 г. — также церемониймейстер и прево Ордена Святого Духа, наконец, Первый мундшенк дома короля. Таким образом, выбор именно этой фигуры был не случаен: с одной стороны, исключительная преданность монарху, с другой — принадлежность к семье, которая профессионально исполняла церемониальные обязанности при королевских орденах в течение нескольких поколений (начиная с Людовика XI)[832].

Мы уже рассматривали обязанности Главного церемониймейстера относительно организации размещения придворных на королевских богослужениях, подчеркивая, что им придавалось значение главных публичных церемоний не только куриального, но также государственного уровня. Именно за главные государственные церемонии прежде всего отвечало это должностное лицо: «Его обязанностью является соблюдение порядка, требуемого при бракосочетаниях, крещениях, пиршествах, торжественных приемах послов и при других публичных мероприятиях, проводимых при дворе». Таким образом, Генрих III, посредством создания службы церемониймейстера в рамках Регламента 1585 г., попытался вписать куриальное церемониальное пространство в пространство общегосударственное, когда любое публичное появление монаршей персоны являло бы собой знаменательное событие, требующее соответственного торжественного порядка: «Названный церемониймейстер должен сообщать каждому [придворному], когда Его Величество будет иметь публичный выход, в особенности по воскресеньям и в праздничные дни, о месте, где он обязан находиться, согласно рангу, установленному Его Величеством. Это же правило следует соблюдать при иных торжественных мероприятиях»[833]. Окончательно уже довольно условное церемониальное разделение на куриальный и государственный церемониал исчезнет при Людовике XIV.

Наконец, Главный церемониймейстер отныне сам отвечал за прием иностранных послов и церемонии, связанные с аккредитованным при короле дипломатическом корпусом, с дипломатическими агентами, удостоенными королевской аудиенции, иными знатными персонами: «Церемониймейстер должен также знать, когда послы и иные знатные иностранцы прибывают на аудиенцию и будут приняты Его Величеством, чтобы заранее предупредить каждого о порядке, который они обязаны соблюдать, а также указать им их место, которое потребуется при сопровождении Его Величества»[834].

Наконец, формально на Главного распорядителя замыкалась также служба квартирмейстеров, которая де-факто подчинялась лично королю. Возглавлял ее Луи д'Анженн, маркиз де Ментенон (Louis d'Angennes, marquis de Maintenon) (ок. 1536–1601): свою должность он получил от старшего брата, Никола д'Анженна, сеньора де Рамбуйе, капитана королевской лейб-гвардии, известного дипломата и доверенного лица Генриха III. Эта семья, также связанная с королевской семьей традициями службы, славилась своим противодействием клиентеле Гизов и оставалась верной королю вплоть до его смерти (сеньор де Рамбуйе был причастен к убийству герцога де Гиза в 1588 г.). Маркиз де Ментенон был женат на свитской даме Екатерины Медичи Франсуазе д'О, сестре сюринтенданта финансов Франсуа д'О[835]. Правнучка маркиза в 1674 г. продала родовой замок вместе с титулом Франсуазе д'Обинье, вдове Скаррон, вошедшей в историю как маркиза де Ментенон, морганатическая супруга Людовика XIV.

Регламент 1585 г. окончательно закрепил наименование главы службы как Главного квартирмейстера, но при этом только повторил положения регламентов Карла IX, внеся в них незначительные дополнения, например: «Надлежит размещать всех, кто будет жить в замке короля, в целесообразном порядке, для их удобства, с тем, чтобы месторасположение залы для обедов было бы в пределах пешей доступности». В виду того, что Генрих III редко выезжал за пределы Парижа на дальние расстояния (в том числе по причине экономии)[836], предпочитая отдыхать от двора или охотиться в замках Иль-де-Франса, он составлял собственноручные списки своей небольшой свиты, оставляя двор на попечение королевам: «Всякий раз, когда Его Величество пожелает покинуть определенное место, Главный квартирмейстер, а в его отсутствие, дежурный квартирмейстер, должны явиться к Его Величеству, чтобы узнать, кого именно угодно ему включить в свою свиту. Его Величество вручит ему список лиц, заверенный собственноручно»[837]. Вместе с тем одно из положений Порядка, адресованного Главному квартирмейстеру, свидетельствовало о том, что во время путешествий проблема присоединения ко двору лиц, не имеющих к нему прямого отношения, по-прежнему была актуальна. Поэтому Генрих III был вынужден повысить уровень санкций и ужесточить потенциальное наказание за самовольное присоединение ко двору или нарушение правил размещения при переездах: «Никто [из придворных] не может занимать помещения самостоятельно, присоединяться ко двору и свите Его Величества, не будучи специально уведомленным об этом квартирмейстерами или фурьерами, сообразно этикету, под угрозой тюремного заключения, удаления от двора Его Величества сроком на три месяца, если не потребуется более серьезного наказания»[838].

Политика целенаправленного устранения герцога де Гиза от реальных полномочий при дворе путем перераспределения функций среди иных служб или создания новых, конечно, являлась прежде всего ответом на действия и амбиции этой семьи, ставшие неприкрытыми в середине 1580-х гг. Корона сделала ставку на то, что ключевые посты в подвластных Главному распорядителю куриальных подразделениях по-преимуществу были заняты членами королевской клиентелы, что помогало королю, в свою очередь, контролировать служащих там дворян и неблагородный персонал. Регламент 1585 г. был также принят как реакция на усиливающееся политическое давление Гизов, которое испытывал двор, когда королевские решения во многом были проникнуты чувством самосохранения и стремлением посредством четкого и прозрачного организационно-церемониального порядка обезопасить себя от возможных угроз. Однако Гизы, прочно обосновавшиеся при дворе в течение нескольких десятилетий, в свою очередь, также не упускали возможности расширять число своих сторонников, в том числе при Королевской палате и иных куриальных ведомствах.

Королевская палата

Святая святых двора, куриальное пространство Палаты, главным образом, в Лувре, подверглось значительным изменениям согласно Регламенту 1585 г.: прежде всего, оно расширилось. Так, во времена Франциска I все дворянство ожидало очередного церемониального дня в зале (salle) перед королевской спальней; при Генрихе II, как отмечалось выше, появилось новое представительское помещение для придворных — передняя (antichambre), имеющая целью церемониального закрепления иерархии рангов и должностей, обособления пространства для наиболее знатных и особо приближенных к королю персон. Наконец, Генрих III еще более усложнил структуру Королевской палаты, перестроив помещения залы и передней и добавив к ним новые апартаменты, зарезервированные для конкретной категории лиц. Таким образом, иерархия помещений была приведена в соответствие со сложившейся куриальной иерархией, представляя собой также сложную функциональную конструкцию: помимо собственно королевской спальни и примыкавших к ней двух помещений — кабинета и гардеробной, являвшихся пространством короля, появилась зала для аудиенций (chambre d'audience), расположенная в смежном помещении и отныне предназначенная для самой привилегированной группы ожидающих королевского подъема лиц. Затем следовали, соответственно, государственная присутственная палата (chambre d'Etat), отведенная для лиц рангом ниже; после — передняя, и в конце — зала для ожидания, рассчитанные на придворных, занимавших рядовые, ординарные должности, а также лиц, которые не были на дежурстве, равно как гостей двора[839].

В регламентах Генриха III отсутствует специальный Порядок, вменяющий обязанности Главному камергеру, главе Королевской палаты. Эта должность упоминается только в церемониальном порядке утреннего подъема короля и мессы. Так, в Регламенте 1574 г. сказано: «Господин герцог де Майенн, Главный камергер, вручает сорочку и платье Его Величеству, организует заправление его кровати… и принимает присягу у остальных камер-юнкеров»[840]). А уже в Регламенте 1585 г. Генрих III прописывает ему только одну почетную функцию: «Платье вручается Его Величеству Главным камергером, если таковой присутствует…»[841]. Должность Главного камергера с 1573 г. занимал герцог де Майенн (Mayenne), Шарль Лотарингский, младший брат герцога Генриха де Гиза, который наследовал свою должность от дяди, герцога Клода Омальского. Известный лигер и правая рука своего брата, пэр Франции и к тому же наследственный губернатор Бургундии, герцог Майеннский, начиная со второй половины 1570-х гг., по политическим соображениям намеренно отстранялся короной от каких-либо распорядительных функций в Королевской палате. Его должностная роль, подобно роли старшего брата при дворе, в итоге свелась к почетным, но малозначимым формальным процедурам[842]. Продолжая политику Карла IX, Генрих III боролся с влиянием Гизов при дворе, пытаясь наполнить свою Палату верными ставленниками и, соответственно, исключив всех, чья лояльность вызывала сомнения.

Главное место в этой Палате отводилось первым камер-юнкерам, которых было двое. Они служили посменно, и их обязанности определял отдельный Порядок. Именно первые камер-юнкеры руководили всей Королевской палатой и ее штатом, принимая присягу от имени короля от всех занятых на службе лиц и представляя их королю. Символом их особых полномочий был золотой ключ от спальни короля[843]. Им подчинялись 45 дежурных камер-юнкеров, а также гардеробмейстер со своим штатом, пажи и камердинеры — благородные должностные лица (причем, должность камердинера являлась аноблирующей), и неблагородный состав Палаты — привратники, цирюльники, дворецкие, ковровщики, стекольщики, столяры, лакеи. Первые камер-юнкеры должны были руководить всей жизнедеятельностью Палаты — заправкой королевской кровати, уборкой помещений, следить за исполнением королевских поручений, поведением пажей, «коим должно воспитываться и обучаться на примерах добродетели и честных поступков», а также церемониальными нормами. Они также распоряжались при сборах королевского багажа в случае переездов и вообще, были обязаны «находиться как можно ближе к Его Величеству, с тем, чтобы получать приказания»[844].

В 1574 г. Генрих III сделал своим первым камер-юнкером сеньора Рене де Виллекье (René de Villequier) (ум. 1590), дворянина средней руки, сопровождавшего его в Польшу и затем бежавшего вместе с королем во Францию. Виллекье пользовался исключительным доверием короля, который, к примеру, своей властью не дал хода громкому преступлению, совершенному в королевской резиденции в Пуатье: этот первый камер-юнкер из ревности убил свою первую жену, Франсуазу де Ла Марк (1577), даму свиты Луизы Лотарингской[845]. Благодаря благоволению Генриха III он продолжал служить при дворе, максимально укрепив свое положение новыми постами и матримониальными связями: так, вскоре он стал кавалером Ордена Святого Духа (1578), губернатором Парижа и Иль-де-Франса, позже женившись на даме из окружения Екатерины Медичи, Луизе де Савоньер (Savonnière). Свою старшую дочь он выдал замуж за сюринтенданта финансов и королевского гардеробмейстера Франсуа д'О[846].

Вторым камер-юнкером стал ставленник Екатерины Медичи, итальянец Альбер де Гонди, граф де Рец, маршал Франции (1522–1602), муж подруги королевы-матери Клод-Катрин де Клермон, ее свитской дамы. Екатерина сумела оставить его на посту, который он занимал при Карле IX, однако сразу же столкнулась с противодействием своего сына, стремившегося к полной самостоятельности в своих кадровых решениях и в итоге избавившегося от большинства ее протеже, равно как от протеже Гизов. В случае с Гонди-Рецем, человеком с запятнанной репутацией и одним из ответственных за резню Варфоломеевской ночи[847], Генрих III на время согласился с мнением матери, однако уже в 1575 г. заставил маршала отказаться от должности капитана сотни почетных дворян короля, а в 1582 г. — от должности первого камер-юнкера, передав ее своему архиминьону, герцогу Анну де Жуайезу. В качестве компенсации, графство Рец было возведено в ранг герцогства. К такому решению короля также подтолкнула начавшаяся борьба между обоими первыми камер-юнкерами, Виллекье и Рецем, которую нужно было погасить в условиях более серьезных опасностей[848].

Камер-юнкеры подразделялись на ординарных/камергеров (должность, учрежденная Регламентом 1585 г.) (gentilhommes ordinaries de la chambre/chambellans), и дежурных камер-юнкеров дома короля (gentilhommes de la chamber en quartier). Порядок предписывал ординарным камер-юнкерам на смене (5 человек) ежедневно собираться в государственной присутственной палате, т. е. втором по значимости представительском помещении перед королевской спальней, но де-факто это правило касалось не всех, поскольку ранг герцогов или иное, более высокое должностное положение, предполагали присутствие в зале для аудиенций. У этой категории дворян была единственная обязанность следовать за королем во время его перемещений по резиденции, а также во время переездов двора. Причина заключалась в том, что все они одновременно являлись королевскими камергерами[849].

Старинная должность камергеров, ставшая простой почетной, хотя и доходной куриальной фикцией, также не исчезла из штатного расписания; при Генрихе III она всегда совмещалась с должностью как первых, так и ординарных камер-юнкеров, видимо, как знак особого благоволения. В 1585 г. таковых было не более 9 человек: все, без исключения, являлись верными членами королевской клиентелы и занимали иные должности в доме короля (среди прочих, герцоги де Жуайез, д'Эпернон, де Рец, сеньор де Рамбуйе, маркиз де Ментенон, и др.)[850]. Во время борьбы за трон в 1590-е гг. Генрих IV стал актично раздавать должности камергера, для обеспечения лояльности своих бывших противников, превращая ее в простую синекуру, без реальных функций и жалования, только предоставляющую право доступа ко двору, чем значительно девальвировал ее значение[851].

Многочисленная группа дежурных камер-юнкеров (всего — 45 дворян, служивших на смене по три месяца), уступающая в иерархии ординарным, должна была собираться в государственной палате, однако почетные обязанности позволяли некоторым из них также присутствовать в зале для аудиенций: в момент окончания церемонии одевания, двое дворян должны были быть наготове, чтобы вручить «шпагу и плащ королю при выходе из королевской спальни»; двое других, «посылались за хлебом и вином Его Величества», т. е. утренним завтраком (символизирующем причастие). После того, как двор удалялся на мессу, третья пара камер-юнкеров заправляла королевскую кровать[852].

Регламент 1585 г. впервые содержал Порядок, предназначенный для неблагородного состава Королевской палаты, т. е. для тех лиц, которые в силу своих обязанностей имели ежедневный физический контакт с королем или имели право доступа к королевским вещам. До этого времени практики подобных регламентов не было, и ее появление говорит о повышении социальной значимости лиц, имеющих право доступа к королевской персоне, а также о наивысшем организационном статусе Королевской палаты при остальном дворе. Служба при короле предполагала освобождение от тальи и иных налогов и сборов, а также вела к аноблированию, как в случае с камердинерами, поэтому корона уделила этой группе служащих особенное внимание. Этот Порядок неблагородным лицам также позволяет понять скрытые механизмы социального взаимодействия при дворе, выводя из тени лиц, которых редко касался парадный церемониал, но которые, как минимум, треть суток проводили бок-о-бок с королем, знали его привычки и особенности. Регламент 1585 г., таким образом, предписал, что любая форма общения с королем, даже вне публичных церемоний, для лиц, которых нельзя назвать придворными в обычном смысле слова, подлежала строгой формализации, налагая соответствующие обязательства. Отдельные стороны такого взаимодействия, относительно жизни в Версале XVIII в., неплохо изучены, в том числе в силу многочисленности источников этого времени, но скрытый Луврский церемониал Ренессансной эпохи пока остается малоизвестным[853].

Камердинерам в этом Порядке уделялось особое внимание: «Они должны ночевать в спальне короля и смежных помещениях в количестве 5 человек», «служа по 6 месяцев», отпирать королевские сундуки, «когда Его Величество пожелает отдать такое приказание», хранить ключи от них без права передачи третьим лицам. В своих мемуарах сестра Генриха III Маргарита де Валуа пишет, что сундукам придавалось особе значение, поскольку они являлись главным средством для хранения не только одежды и предметов быта, но также денег и прочих ценностей, а также служили сиденьями и главной багажной емкостью при переездах[854].

Ординарный камердинер должен будить короля утром, чтобы получить знак о готовности к началу церемонии подъема и одевания, после чего «Его Величество….пошлет названного камердинера за кувшином, чтобы тот взял его из посудного шкафа и наполнил водой для умывания»[855]. Другие «камердинеры обязаны ночевать в помещениях спальни Его Величества — их должно быть четверо в зале для аудиенций и двое — в государственной присутственной палате»; в их обязанность входило «разжигать огонь в каминах, зажигать факелы как в кабинете, в спальне и передней, между 4 и 5 часами утра в зимнее время, и вечером, перед тем, как Его Величество прикажет раздеть себя»[856]. Во время одевания короля прислуживали камердинеры при гардеробе под руководством дежурного гардеробмейстера, а также приглашался цирюльник.

Ниже по иерархии находились дворецкие и привратники. Главной обязанностью первых являлась своевременная, перед выходом монарха из Палаты, передача камер-юнкерам атрибутов королевской власти — шляпы, плаща, шпаги (т. е. имитаций короны, мантии, меча), «и иных вещей, которые понадобятся Его Величеству»; в момент начала церемонии они должны были ожидать в государственной палате. Два привратника, в момент подъема короля, в пять часов утра, обязаны были «входить в королевскую спальню, где они должны поддерживать порядок на всем протяжении дня, осуществляя… дежурство у дверей, когда Его Величество пребывает в помещениях Палаты»[857]. Дежурная смена для всех категорий неблагородного персонала длилась шесть месяцев.

Наконец, в составе Королевской палаты и в подчинении у главных камер-юнкеров находились гардеробмейстер и его подручные, для которых король также составил отдельный Порядок. Согласно документу, основной задачей гардеробмейстера было ассистирование при церемониях одевания/раздевания монарха, которые осуществляли камердинеры при гардеробе. Последние хранили сундуки с королевскими нарядами и непосредственно приносили/уносили одежду короля. Гардеробмейстер был обязан заранее спрашивать у короля, «какую одежду ему будет угодно надеть завтра». Во время церемонии отхода ко сну гардеробмейстер должен был «принять шпагу и плащ короля, отвязать и снять его кушак», передав камер-юнкерам или дворецким[858].

Должность гардеробмейстера в 1581 г., после Франсуа д'О, занял брат герцога де Жуайеза, Анри де Жуайез, граф де Бушаж (Joyeuse/Bouchage) (1563–1608), супруг сестры другого архиминьона Генриха III, герцога д'Эпернона. Королевский конфидент и фаворит, он постригся в монахи в 1587 г., став капуцином после неожиданной смерти жены и брата[859]. Освободившееся место досталось иному фавориту короля, Роже II де Сент-Лари де Бельгарду (Roger de Saint-Lary de Bellegarde) (1563–1646), племяннику маршала де Бельгарда, будущему Главному шталмейстеру Франции, а также герцогу и пэру (1619)[860].

Выводы, которые можно сделать о функциях служащих Королевской палаты, в целом укладываются в общее русло куриального реформирования Генриха III, имеющего целью создать высокофункциональное и высокодисциплинированное подразделение двора, призванное играть роль его политического и церемониального центра. Сделать это можно было, только наполнив должностные инструкции отдельных категорий служащих — Порядки — четкими и главное, выполнимыми регламентами, соединяющими почетное и профессиональное начала, а также поставив как минимум на ключевые позиции Палаты верных и доверенных лиц, не связанных с Гизами и Лигой, а также Екатериной Медичи. Также очевидно, что в угоду своими политическим целям, Генрих III сознательно шел на нарушение иерархии рангов, назначив первым камер-юнкером сеньора без титула; не менее пеструю картину представляла собой и категория ординарных камер-юнкеров, наполненная дворянами разных рангов[861]. Рассчитывая на то, что ключевые позиции в Королевской палате заняли члены его клиентелы, способные своим организационным влиянием и контролем за камер-юнкерами, палатными дворянами, ограничить влияние Гизов, Генрих III в итоге не смог достичь желаемой цели. Это стало очевидно, когда во второй половине 1584 г. активизировалась лотарингская семья, целенаправленно начавшая (вос-) создавать свою клиентелу, готовая и способная оспорить королевский авторитет при дворе. Регламент 1585 г., видимо, стал еще одной попыткой короля изменить куриальную ситуацию в свою пользу, заставив дворян выполнять жесткие условия ежедневного церемониала при короле, фигура которого становилась все более недосягаемой в физическом и политическом смысле. Возможно, Генрих III рассчитывал на то, что недовольные новыми порядками, сторонники Гизов сами покинут двор (что и случилось отчасти), освободив места для верных и лояльных короне придворных. В условиях распада двора конца 1580-х гг. Королевская палата оказалась не самым жизнеспособным куриальным подразделением, и Генриху IV пришлось воссоздавать ее заново, сократив численно[862]. Вместе с тем практически все ключевые носители должностей Палаты присягнули новому королю в 1589–1591 гг.

Регламент 1585 г. не обошел вниманием также службу Главного шталмейстера, но совершенно не упомянул охотничьи службы.

Конюшенное ведомство двора

Глава конюшенного ведомства — Главный шталмейстер Франции, в силу коронного статуса своей должности, занимал особое, самостоятельное место при дворе, третью должностную позицию после Главного распорядителя и Главного камергера, по отношению к которым был совершенно самостоятельным функционером. Его подразделение обслуживало все дома большого двора. В отличие от герцогов из лотарингской семьи — Гиза и Майенна, носитель этой должности не был носителем высшего титула в дворянской иерархии: таковым являлся Леонор де Шабо, граф де Шарни (Léonor de Chabot, comte de Charny) (1525–1597). C одной стороны, это еще раз подтверждает то, что короли XVI в. основой своей кадровой куриальной политики считали политическую лояльность высшей знати, и только во вторую очередь принимали во внимание необходимость учитывать должностные и куриальные претензии герцогов, самостоятельно формируя иерархию рангов. Вместе с тем, наследственность должностных позиций, особенно у Гизов, подчеркнем вновь, не позволяющая королям отрешать их от должностей, заставляла искать иные способы отстранения от двора и умаления функциональной власти.

Граф де Шарни, подобно иным руководителям двора, занял свою должность, получив ее по наследству от своего тестя, герцога де Роанне, Клода де Гуффье, в 1570 г., что произошло с согласия Екатерины Медичи. В пользу такого решения сыграло то, что граф являлся родственником королевской семьи, поскольку был сыном адмирала де Бриона и Франсуазы де Лонгви, племянницы Франциска I и свитской дамы королевы-матери. Изначально в его лояльности короне не приходилось сомневаться: будучи генеральным наместником Бургундии, куда он всегда отбывал после дежурной смены при дворе, он нейтрализовывал действия губернатора этой провинции — герцога де Майенна, и в 1572 г. не допустил убийства гугенотов во время Варфоломеевской ночи в Дижоне[863]. Тем не менее, его отношения с Генрихом III не сложились: возможно, король тяготился политической самостоятельностью этого своего троюродного брата, возможно, считал его ставленником матери и проводником ее интересов. В 1580 г. он попытался принудить графа де Шарни отказаться от своей должности в пользу королевского фаворита Сен-Люка, но безуспешно[864]. Обиженный Главный шталмейстер сразу после этого завязал отношения с кланом Гизов, и в 1583 г. выдал замуж свою дочь Маргариту за одного из них — Шарля Лотарингского, герцога д'Эльбефа, пэра Франции. Своему зятю, у которого не было куриальных должностей, он намеревался передать должность Главного шталмейстера (поскольку у Шабо-Шарни не было сыновей), подобно тому, как наследовал эту должность сам, но такое намерение встретило резкое противодействие со стороны короля, в итоге не позволившего ему это сделать[865]. Усиление клана Гизов обретением третьей из трех куриальных коронных должностей грозило серьезно поколебать сложный кадровый баланс, с таким трудом выстроенный королем к началу 1580-х гг. Генрих III предпочел статус-кво, фактически отстранив графа от исполнения своих обязанностей и отказав от двора.

Более того, предвосхищая развитие событий и получив известие о предстоящей свадьбе герцога д'Эльбефа и м-ль де Шабо, в 1582 г. Генрих III умалил реальные полномочия главного шталмейстера, разделив конюшенное ведомство на две составляющие: малую (Petite Ecurie) и большую конюшни (Grande Ecurie). Причем, малую, самую функциональную, он приписал к дому короля, а большую — к остальному двору. В первой содержались лошади для охоты и переездов, во второй — для торжеств и церемоний[866]. Малая конюшня была передана под руководство Первого шталмейстера, верного королю Шарля Дю Плесси-Лианкура (Charles Du Plessis, seigneur de Liancourt) (1551–1620), спешно посвященного в кавалеры Ордена Святого Духа (1583); этот дворянин служил в доме Генриха де Валуа еще с 1560-х гг. и сопровождал его в Польшу[867].

В 1589 г. граф де Шарни все же был вынужден отказался от своего места в пользу ординарного камер-юнкера и гардеробмейстера, Роже II де Сент-Лари де Бельгарда, последнего фаворита короля, что, в свою очередь, оспорил герцог д'Эльбеф (скорее всего, уже заплативший тестю за право наследования должности). В итоге, официальная передача должности так и не состоялась, хотя обязанности де-факто исполнял Бельгард, при том, что граф де Шарни продолжал числиться Главным шталмейстером вплоть до своей смерти в 1597 г. Лишь после этого герцог д'Эльбеф, во-время перешедший на сторону Генриха IV и обладавший документом об отказе Шабо-Шарни от должности в его пользу, получил согласие короля на ее обретение[868]. Наконец, уже после кончины д'Эльбефа в 1605 г., Бельгард сумел возглавить конюшенное ведомство.

Порядок из Регламента 1585 г., адресованный формально Главному шталмейстеру, на деле был написан для Первого шталмейстера, сеньора де Лианкура: «В отсутствие Главного шталмейстера все его обязанности будет исполнять Первый шталмейстер, в отношении как Малой, так и Большой конюшен». Учитывая, что граф де Шарни в 1585 г. уже был отстранен от двора, распоряжался обеими конюшнями именно Лианкур. Порядок вменял ему в обязанности функции как организационного, церемониального содержания, так и управления персоналом. Он должен был вести строгий учет животных, предназначенных для охоты, переездов, церемоний и «подарков короля», оформляя все специальным списком, который утверждал монарх лично; помимо этого, «всякий раз, когда Его Величество едет на охоту», он демонстрировал королю состояние животных, поскольку «Его Величество желает лично видеть всех лошадей малой конюшни»[869]. Особое значение придавалось приему иностранных послов и высокопоставленных иностранцев, которым нужно было «предоставлять лошадей и кареты, а также сопровождать до жилища Его Величества»[870]. Соответственно, весь транспорт двора также находился в его ведении. Маргарита де Валуа, предпринявшая дипломатическую поездку во Фландрию вместе со своим двором в 1577 г., описывала свой кортеж следующим образом: «Я передвигалась на опорных носилках, обитых яркорозовым испанским бархатом с золотой вышивкой и тафтой, с девизом (носилки мои были полностью застеклены, а стекла представляли собой изображения девизов в виде солнца и его лучей, которые сочетались с надписями на драпировке и самих окнах, всего — сорок девизов разного содержания со словами на испанском и итальянском языках). За мной следовала в носилках принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, а за ней — мадам де Турнон, моя гофмейстерина; десять фрейлин вместе со своей наставницей ехали верхом на лошадях, и еще в шести каретах и повозках размещались остальные дамы и девушки из числа наших сопровождающих»[871].

Генрих III также оговаривал, что всякий раз, когда он уезжал из Парижа, его обязательно должны сопровождать шесть пажей конюшни. Никола Пулен также подтверждает нам, что король зачастую ездил в пригородные замки в сопровождении только «двух всадников и четырех лакеев [на деле — пажей]»[872]. Речь идет о незапланированных поездках, когда король спонтанно принимал решение отдохнуть от придворной рутины и ненадолго отбывал в Венсенн, Олленвиль или иные замки Иль-де-Франса (обычно на день или два)[873]. Отдельный пункт Порядка практически слово-в-слово повторял Регламенты Карла IX, уделяя специальное внимание тому, чтобы «пажей [при конюшнях] наставляли в добродетели с помощью собственных учителей; пажи всегда должны получать какой-либо назидательный пример, дабы не допускать проявление дерзости ни в апартаментах Его Величества, ни в ином месте». Главный (Первый) шталмейстер отвечал за то, чтобы юноши присутствовали каждое утро на королевской мессе, вместе со своими воспитателями[874]. Продолжая борьбу с влиянием Гизов уже на уровне служащих низшего звена, Генрих III включил в Порядок положение о том, что ни один из шталмейстеров на смене или пажей «не может ни обедать, ни ужинать у кого-либо при дворе, кроме [как за столом] Его Величества, и не имеет права сопровождать какое-либо лицо, кроме короля»[875].

Если в конюшенном ведомстве двора Генриху III в результате организационно-политических манипуляций удалось навести относительный порядок, то во вспомогательных подразделениях двора — охотничьих структурах — дело обстояло сложнее. В основном там господствовали Гизы и их сторонники.

Охотничьи службы

Недавно вышедшее исследование об истории животных при французском дворе, в том числе, предназначенных для охоты, по большей части охватывает период династии Бурбонов[876]. Царствование же Генриха III связывают в основном с его комнатными собачками, о которых парижане сочиняли скабрезные куплеты, приведенные Л'Этуалем[877]. Действительно, Регламенты 1570–1580-х гг. совсем не упоминают службы, отвечавшие за охоту двора: известно, что таковая не была приоритетным занятием для короля, в отличие от его брата Карла IX, вошедшего в историю как автор книги об охоте на оленей[878]. Вместе с тем король систематически регламентировал правила охоты вообще, издавая соответствующие ордонансы и заботился о правовом регулировании этого занятия (Блуа, 1579; Париж, 1581)[879].

Организатором королевской охоты — Главным егермейстером — являлся потомственный держатель этой должности, известный лигер, Шарль Лотарингский, герцог д'Омаль (Aumale) (1555–1631), внук герцога Клода де Гиза и одновременно, Дианы де Пуатье. Он также являлся губернатором Пикардии, кавалером Ордена Святого Духа, и при этом — преданным сторонником своего кузена Генриха де Гиза, претендента на трон[880]. После убийства последнего Валуа, герцог д'Омаль долгое время сражался с Генрихом IV, чью власть так и не признал, в 1595 г. отправившись в изгнание во Фландрию[881]. В 1585 г., подобно иным Гизам, он покинул двор и начал открытую войну с королем, поэтому постепенно, немногочисленные королевские охоты прекратились совсем. Последние счета службы Главного егермейстера датированы крайним годом религиозного перемирия, 1584 г.[882]

Видимо, финальная охота двора Валуа случилась в мае 1586 г., о чем написал савойский посланник: «По прошествии восьми дней, Его Величество принял решение стать охотником. Он послал за всеми борзыми сеньоров этого двора, чтобы отправиться на охоту и получить удовольствие»[883]. Судя по всему, королевской охотничьей псарни в Лувре уже не было, и пришлось искать собак у тех дворян, кто охотился регулярно.

Охота с участием птиц являлась сферой ответственности Главного сокольничего и также была редкостью при дворе Генриха III, соответственно, должность носила черты синекуры и была малофункциональна. Как отмечалось выше, ее наследственным владельцем являлся Шарль II де Коссе, граф де Бриссак, при этом обладавший должностью Главного хлебодара, сторонник Гизов и один из капитанов лигеров с 1585 г. Во второй половине 1580-х гг. он редко появлялся при дворе, противостоя короне с оружием в руках вплоть до 1594 г., когда присоединился к Генриху IV в обмен на обещание маршальского жезла[884].

Наконец, третью из охотничьих должностей, Главного ловчего волков, король сумел оставить за персоной из числа своих сторонников, воспользовавшись в 1582 г. прекращением династии Буасьер-Шайи, в течение нескольких поколений занимавших эту должность[885]. Таковым стал королевский казначей, выходец из третьего сословия, Жак Ле Руа, сеньор де Ла Гранж-ле-Руа (Jacques Le Roy, seigneur de La Grange-le-Roy) (ум. после 1615), который стал Главным ловчим волков формально, чтобы занять важное место и не отдать его представителям конкурирующего клана[886]. Т. е. в данном случае речь шла о политическом назначении, на которое решился Генрих III, чтобы укрепить свою клиентелу и заодно поощрить своего верного советника из числа высшей бюрократии. Король нарушил в очередной раз субординацию куриальных рангов, зависящую главным образом, от происхождения и заслуг семьи, впервые назначив главой придворного ведомства человека из аноблированной и административной среды. В 1601 г. Генрих IV заставит его отказаться от должности в пользу более знатного лица (сына Первого шталмейстера Лианкура) и заняться только финансовыми делами, поскольку в тот момент куриальная ситуация была уже стабильной и должностей для потомственных придворных перестало хватать[887].

Даже на примере этих должностных лиц очевидно, что Генрих III применил здесь иную тактику в своей борьбе за двор — не только полное отстранение от распорядительных полномочий руководителей этих охотничьих подразделений, по большей частью сторонников Гизов, но также умаление значимости самих служб. Возможно, король совершенно намеренно не охотился часто, чтобы не пользоваться услугами д'Омаля и Коссе-Бриссака и их сторонников, когда они были при дворе; однако это не означает, что Генрих III не был любителем охоты, подобно его предкам. Так, в одном из своих писем Екатерина Медичи писала (французскому послу в Дании Шарлю де Данзе, ноябрь 1583 г.): «Король, монсеньор мой сын, будучи в хорошем здравии и расположении, благодарение Господу, пять или шесть дней назад отправился поохотиться в окрестности Санлиса»[888]. Известно также письмо самого Генриха III (Шарлю де Ламету, октябрь 1583 г.), разрешавшему охотиться в одном из королевских лесов «сеньору де Сюзанну» (Suzanne; видимо, Франсуа де Сюзанну, сеньору де Серни, главному сокольничему Генриха Наваррского) и сообщавшему о своем согласии дать распоряжение герцогу д'Омалю предоставить для этого охотничьих собак короля[889]. Видимо, последние содержались в одном из королевских угодий Иль-де-Франса.

Таким образом, игнорирование охотничьих служб в Регламенте 1585 г., где господствовали сторонники Гизов, возможно, было временным, тактическим решением Генриха III, нацеленным на консолидацию королевской клиентелы при дворе и исключение из куриальной жизни враждебных дворянских групп. Возможно, поэтому охотничьи службы не располагались в Лувре и не были охвачены церемониальным порядком. Последний будет учрежден для них только в последующие царствования, при иной, более стабильной и управляемой политической ситуации[890]. Тем не менее, и герцог д'Омаль, и граф де Бриссак были вовлечены в куриальный церемониал согласно Регламенту 1585 г. не только как руководители придворных служб, но также как кавалеры Ордена Святого Духа.

1.4. Военный двор

Параллельно с реорганизацией церковного и светского двора король приступил к не менее серьезному реформированию своего военного двора с целью утверждения королевского авторитета[891]. Регламент 1585 г. свидетельствует о том, что Генрих III стремился численно и организационно усилить куриальные военные отряды, ради обеспечения безопасности своей персоны, членов королевской семьи и самого двора, а также утвердить их субординацию, сложившуюся еще при прежних королях. Каждый военный отряд получил свои отдельные Порядки, регламентирующие до деталей функциональные обязанности капитанов, лейтенантов и стрелков. В правление последнего Валуа также появился прообраз залы охраны (la salle de garde), где располагались ожидавшие королевского выхода дворяне-военные[892]. Обострение внутриполитической обстановки, наступившее в связи со смертью наследника трона, герцога Франсуа Анжуйского, в июне 1584 г., заставило Генриха III предпринимать дополнительные меры по усилению военного присутствия при дворе, и тщательнее регламентировать службу дворян его военных отрядов. Герцоги де Гизы, со своей стороны, также пытались привлечь на свою сторону руководящий и рядовой состав военного двора, несмотря на то, что в 1578 г. формально лишились последнего рычага влияния: Главный прево Франции, наряду с остальными капитанами — командирами куриальных военных подразделений, окончательно был выведен из-под подчинения Главного распорядителя двора.

Судя по Порядку, предназначенному капитану лейб-гвардии, самого привилегированного отряда дома короля (состоящего из четырех рот), порядок службы при дворе Генриха III был уже иным, чем при его предшественниках: дежурный квартал самого капитана, его лейтенантов и стрелков увеличился по времени, став вместо трех четыре месяца, а на само дежурство заступал уже не один из четырех отрядов лейб-гвардии, а треть состава каждого из них[893]. Т. е. примерно 130 человек (при Франциске I — 100), «вооруженные алебардами, пистолетами и копьями», ежедневно приступали к своим обязанностям, охраняя королевскую резиденцию и самого короля, причем, 12 человек из них составляли дежурный «отряд рукава», неотлучно находящийся при самом монархе.

Порядок 1585 г. также подробно расписывал почасовые обязанности лейб-гвардии, обязывая дежурного капитана, хранителя королевских ключей, присутствовать лично при утреннем открытии внешних ворот королевской резиденции (5 часов утра), а также при их закрытии (10 часов вечера). После того, как двери отворялись, капитан отправлялся в покои короля — Палату — и имел право входить в королевскую спальню наряду с иными привилегированными лицами[894]. С 5/6 часов утра он должен быть наготове, чтобы приказать стрелкам сопровождать короля на мессу. Генрих III придавал особое значение безопасности, которая облекалась в форму церемонии при любом его публичном появлении: так, при выходе короля из апартаментов, лейб-гвардейцы во главе с капитаном «всегда должны сопровождать Его Величество, выстроенные перед ним. Во время церемоний они обязаны находиться по обе стороны от короля»; «Его Величество приказывает в категорической форме, чтобы названные стрелки не разрешали входить в покои Его Величества и приближаться к его персоне лицам любого ранга, если у таковых при себе есть шпага или кинжал»[895]. В случае неповиновения, а также «если кто-либо будет давать себе волю в злословии, устраивать ссоры в местопребывании короля, капитаны, лейтенанты и лучники имеют право брать под стражу и препровождать в тюрьму»[896]. Маргарита де Валуа, описывая ситуацию с арестом в Лувре в 1578 г. сеньора де Бюсси, нарушившего приказ короля не появляться при дворе, пишет, что капитан лейб-гвардии Л'Аршан препроводил его и сеньора де Симье (будущего посланника в Англии) в  Бастилию[897].

Во время двух главных светских мероприятий двора — обеда короля и бала — стрелки должны находиться позади столов, «сдерживать толпу и не допускать беспорядка»; капитан, в свою очередь, должен следить, чтобы никто не заходил за барьеры, разделявшие королевскую персону и приглашенных на обед лиц. Во время вечерних балов капитан «занимал почетное место» и также следил за порядком, допуская проход за разделительные барьеры только тем, «кто должен танцевать»[898].

Очевидно, что скрупулезно прописывая все функциональные и одновременно церемониальные обязанности своей лейб-гвардии, Генрих III, помимо прочего, стремился подчеркнуть свою особую личную связь с этим привилегированным отрядом, капитан которого являлся особо доверенной персоной, «приближенной к Его Величеству». Порядок также закреплял, что лейб-гвардейцы могут сопровождать и охранять только короля, и никого иного при дворе. Англичанин Р. Кук добавлял к этому свои ценные наблюдения: «Обязанностью капитана лейб-гвардии является обеспечение личной безопасности короля, а также постоянное пребывание подле Его Величества во время празднеств, торжеств и церемоний. Он отдает приказ каждому, указывая его место во время следования куда-либо, во избежание беспорядка. В ночное время капитан является абсолютным хозяином замка, где пребывает король»[899].

Церемониал, расписывающий в деталях обязанности членов военных отрядов двора, приобретал также значение как одна из форм защиты и личной безопасности короля. Главными ответственными за спокойствие монаршей персоны являлись капитаны лейб-гвардейцев, обладавшие правом приглашать на королевскую службу в свои отряды дворян по своему усмотрению. Подобно руководству «гражданского» двора, который, благодаря усилиям Генриха III, удалось в основном наполнить членами королевской клиентелы и тем самым на время обеспечить его управляемость, в руководстве военного дома короля происходили аналогичные процессы: практически все капитаны в итоге остались верны королю. Из четырех капитанов лейб-гвардии двое были безусловно преданными Генриху III, хотя двое иных вместе с тем симпатизировали Лиге.

К числу первых относился, прежде всего, Жоашен де Шатовье (Joachim de Châteauvieux) (1545–1615), комендант Бастилии, кавалер Ордена Святого Духа, возглавлявший шотландских стрелков и де-факто главный среди капитанов[900]. «Трактат о принцах, советниках и иных министрах королевства Франции», составленный в середине 1580-х гг., видимо, Робертом Сесилом, английским посланником во Франции, называет его «миньоном короля, занявшим свое место, поскольку он сопровождал короля в Польшу. Этот капитан готов выполнить волю своего господина, не выбирая средств»[901]. При Генрихе IV он остался на придворной службе и возглавил мужской дом королевы Марии Медичи, став капитаном ее почетной свиты[902].

Вторым верным королю капитаном являлся Жан д'О, сеньор де Ману (Jean d'O, seigneur de Manou) (1540–1596) — дворянин, тесным образом вплетенный в сложный узел родственных и должностных связей двора: потомственный капитан лейб-гвардии (его отец, также Жан д'О, являлся капитаном шотландской гвардии дома короля), он был братом королевского гардеробмейстера Франсуа д'О и дамы свиты Екатерины Медичи, Франсуазы д'О, жены Главного квартирмейстера маркиза де Ментенона. Его супругой, в свою очередь, была иная свитская дама королевы-матери — Шарлотта де Клермон-Тоннер, сестра герцогини д'Юзес, подруги Екатерины[903].

Третий по счету капитан — Шарль де Бальзак, сеньор де Клермон-д'Антраг (Charles de Balzac, seigneur de Clermont d'Entragues) (1547–1610) сначала был поставлен на эту должность как один из верных дворян Генриха III, сопровождавших его в Польшу. Со временем он сблизился с Гизами, однако не предал короля, как сделали его братья: Франсуа де Бальзак, первый камер-юнкер и гардеробмейстер в 1578–1581 гг., и Шарль де Бальзак-младший, по прозвищу «Антраге», прославившийся в знаменитой дуэли миньонов 1578 г.[904]. Королю удалось заставить отказаться от должностей Франсуа д'Антрага из-за его связей с Гизами, несмотря на то, что женой последнего была Мария Туше, фаворитка Карла IX, а его пасынок Шарль де Валуа воспитывался Генрихом III как наследник трона. Хотя «Трактат о принцах…» (ок. 1584) тоже называл капитана «папистом, гизаром [сторонником Гизов] и бартоломистом [bartholomiste — т. е. участником избиений Варфоломеевской ночи]», но англичане, видимо, не знали всех обстоятельств[905]. Король не торопился лишать куриального места Шарля де Клермон-д'Антрага, принимая во внимание его колебания между службой королю и семейной солидарностью, и в итоге сумел вернуть его в свою клиентелу: сеньор де Клермон-Бальзак поддержал короля в декабре 1588 г., приняв участие в устранении герцога де Гиза в Блуа[906].

Наконец, характеризуя последнего из капитанов, нормандского дворянина более скромного происхождения, чем остальные, Никола де Л'Аршана, сеньора де Гремонвиля (Nicolas de L'Archant, seigneur de Grémonville) (ум. 1592), англичане писали похожие вещи: «Миньон короля, папист и бартоломист, гизар и враг публичного мира»[907]. Скорее всего эти строчки были инспирированы неблаговидной ролью, которую капитан сыграл во время событий Варфоломеевской ночи в Париже, лично убив сеньора де Телиньи, зятя Адмирала де Колиньи. В 1570–1580-х гг., подобно Клермон-д'Антрагу, Л'Аршан симпатизировал Гизам и Католической Лиге, однако в итоге остался верен Генриху III и также принял участие в физическом устранении герцога во время Генеральных Штатов в Блуа. Именно он сумел выяснить и во-время доложить королю, что Генрих де Гиз упрежден о готовящемся на него покушении, что позволило Генриху III изменить тактику и в итоге реализовать планы[908]. После смерти короля, он сразу присоединился к Генриху IV и погиб при осаде Руана в 1592 г.[909]. Его женой была свитская дама королевы Елизаветы Австрийской, Диана де Вивонн, дочь барона де Шатеньере (Vivonne de la Châteigneraye), знаменитого своим судебным поединком с Ги Шабо де Жарнаком в 1547 г.[910].

Отрядом привратной стражи, статус которого был практически идентичен статусу лейб-гвардии, командовал Франсуа де Ла Гранж, сеньор де Монтиньи (Francois de La Grange, seigneur de Montigny) (1554–1617), искренний роялист с безупречной репутацией, воспитанный при дворе, прежде — королевский камер-юнкер[911]. Его дедом по матери был Габриель де Ларошфуко, Первый гофмейстер Франциска I. При Генрихе IV он станет губернатором Берри и маршалом Франции. В 1582 г. в присутствии королевской семьи он женился на фрейлине королевы Луизы, Габриэль де Креван (Crevant), что означало особое благоволение и доверие Генриха III[912]. Королевский Порядок 1585 г., адресованный ему, практически слово-в-слово повторял аналогичный Порядок 1572 г., изданный Карлом IX: капитан лично каждое утро присутствовал при открытии внешних ворот королевской резиденции, получая ключи из рук капитана лейб-гвардии, равно как при закрытии ворот, отдавая ключи обратно. Его стрелки следили за тем, чтобы во двор въезжали только члены и родственники королевской семьи, а также «иные принцы и сеньоры, которым король хотел бы разрешить въезд в качестве исключения, по причине их слабого здоровья…»[913].

В отличие от лейб-гвардии, два капитана которой колебались в отношении выбора политического лагеря, равно как и дворяне под их командованием, два почетных отряда дворян короля («Вороньего клюва») — две сотни ординарных дворян дома короля — возглавлялись при Генрихе III католиками-роялистами: Франсуа Ле Руа, графом де Кленшаном (François Le Roy, comte de Clinchamps) (ум. 1606) и Антуаном де Поном (Понсом), графом де Маренном (Antoine de Ponts, comte de Marennes) (1510–1587)[914]. Оба были наследственными придворными и родовитыми дворянами, а граф де Кленшан — еще и потомственным капитаном военного дома. Король их рассматривал не только как верных и лояльных придворных, посвятив обоих в кавалеры ордена Святого Духа, но также как свою военную опору в провинциях: Кленшан являлся генеральным наместником короля в провинциях Анжу, Мене и Турени, а Маренн — в Сентонже, куда они отбывали после полугодовой дежурной смены при дворе, заменяя друг друга[915]. Дочь графа де Маренна, Антуанетта де Понс (ум. 1633), маркиза де Гершвиль (Guercheville), фаворитка Генриха III и потом Генриха IV, стала впоследствии гофмейстериной Марии Медичи, и супругой Шарля дю Плесси-Лианкура, Первого шталмейстера двора (1594). Эта дама прославилась тем, что продавала свои драгоценности ради финансирования отрядов Генриха IV в его борьбе за корону, а позже поддерживала французские колонизационные экспедиции в Канаду[916]. Родственницей семьи де Понс-Моренн была скандальная фрейлина Изабель де Лимей, а значит, сама Екатерина Медичи и Генрих III.

Обязанности этих капитанов и стрелков под их началом носили одновременно церемониальный характер и характер охранной деятельности. Регламентом 1585 г. король предписывал им сопровождать все его публичные выходы к мессе, на обед, ужин, на праздничные мероприятия, «имея при себе свои топорики [haches]» и следуя по-двое, позади монарха. В королевской передней они должны были появляться не позже 5/6 часов утра, когда король приступал к публичным делам, в количестве не менее 10 человек[917]. Регламент вместе с тем закреплял их более низкое положение, по сравнению с лейб-гвардейцами, поскольку разрешал им собираться в ожидании церемонии королевского подъема только в общей зале, и затем входить только в переднюю[918]. Капитаны как кавалеры Ордена Святого Духа, имели более привилегированное положение и допускались в королевскую спальню из аудиенц-залы. Всего на смене из двухсот дворян должно было находиться 50 человек, служивших по три-четыре месяца[919].

Не приходилось сомневаться также в лояльности и преданности интересам короны капитана-полковника швейцарской сотни Шарля-Робера де Ла Марка, графа де Молеврие (Charles Robert de Bouillon, comte de Maulévrier) (1541–1622), чьи предки занимали эту должность с 1502 г., и который наследовал ее, в свою очередь, от брата, герцога Буйонского и принца Седанского Анри-Робера де Ла Марка, в 1574 г.[920] Швейцарцы-пехотинцы имели лейтенантов из своей среды, получивших при Карле IX и при Генрихе III права подданных короля, а также дворянские патенты, и считались самым надежным из королевских военных отрядов двора[921]. В отличие от остальных военных подразделений, наполненных только представителями благородного сословия, швейцарские солдаты были разночинцами и поэтому отчасти «выпадали» из церемониального пространства, выполняя конкретные практические функции охраны: «Надлежит, чтобы они прогуливались в дневное время по двору и залам первого этажа [королевской резиденции] со своими алебардами, дабы пресекать беспорядки и не позволять игры в кости и богохульства. Все они должны иметь при себе оружие денно и нощно, с тем, чтобы быть в полной готовности сражаться, если будет необходимость»[922]. Лишь в особых случаях они участвовали в куриальных и государственных мероприятиях (прием иностранных послов, торжественные процессии). Статус отряда швейцарской сотни формально был ниже остальных военных подразделений двора, но де-факто, в критических ситуациях, корона полагалась только на их верность. Во время т. н. «Сюрприза в Мо» 1567 г., когда гугеноты попытались захватить двор и короля во время путешествия, только благодаря пикам швейцарцев, образовавших вокруг королевского поезда плотное каре, удалось отбить все атаки протестантских кавалеристов и добраться до Парижа[923].

К 1585 г. превотство двора, которое осуществляло «контроль над свитой и двором Его Величества», т. е. выполняло функции полиции двора, являлось организационно самостоятельным военным отрядом, зависящим только от короля. Главный прево был обязан «постоянно находиться в свите Его Величества» вместе со своими лейтенантами и стрелками, и имел право входа в королевскую спальню на утренние церемонии короля[924]. На первый взгляд, Регламент 1585 г. не вменил этому должностному лицу ничего принципиально нового, по сравнению с решениями предыдущих королей: по-прежнему, от него требовалось загодя инспектировать «все города, предместья, крепости и прочие места, где будет останавливаться Его Величество» во время поездок, следить за купцами, поставщиками, изгонять лиц, не имеющих ко двору отношения, поддерживать внутренний порядок и дисциплину, главным образом, в отношении тех, кто находится в т. н. нижнем дворе, примыкающем к внешним воротам, а также в пределах нескольких лье вокруг королевской резиденции — т. е. там, где располагались временные или постоянные жилища придворных на службе. Юрисдикция прево также распространялась на весь двор без исключения, отчасти пересекаясь с полномочиями капитанов лейб-гвардейцев. Одна важная новелла вместе с тем отличала Порядок 1585 г.: король предписывал докладывать «каждую субботу лично Его Величеству, о том, что произошло при дворе за неделю, кто приезжал и кто отбыл от двора за это время»[925].

Главным Прево отеля короля, а затем и Франции (1578) был Франсуа дю Плесси, сеньор де Ришелье (François du Plessis, seigneur de Richelieu) (1548–1590), кавалер Ордена Святого Духа с 1585 г., отец кардинала де Ришелье[926]. Пуатевинская семья дю Плесси-Ришелье начала подвизаться при дворе еще при Людовике XI, на скромных должностях шталмейстеров младших королевских домов, и только Франсуа сумел вывести ее в число ведущих куриальных фамилий, благодаря благоволению Генриха III. Король заставил отказаться от этой должности барона де Сенесе (Senesey), сторонника Гизов, в пользу своего ставленника[927]. Современники отмечали особую преданность королю Главного прево, которому поручались различные ответственные поручения (например, арест лигера де Со-Таванна в 1586 г.)[928]. Сеньор де Ришелье неотлучно находился с королем во время всех трагических событий конца 1580-х гг.: «Дня баррикад» 12 мая 1588 г. и последующего бегства из Парижа, а также в день смертельного покушения на Генриха III, 1 августа 1589 г.[929]. Именно он объявил депутатам Генеральных Штатов о смерти Генриха де Гиза, убитого по приказу короля, а также руководил процедурой уничтожения его тела[930].

Наконец, главным нововведением при военном дворе 1585 г. стало создание нового отряда в доме короля — гвардии Сорока Пяти (garde de Quarante-cinq), по числу стрелков, во главе с капитаном Онора де Монпеза де Лоньяком или Луаньяком (Honorât de Montpezat, baron de Laugnac/Loignac) (1566–1615). Все члены этого отряда были специально набраны в Гиени и Гаскони с помощью фаворита короля, герцога д'Эпернона, из числа мелких католических и неженатых дворян[931]. Никола Ле Ру в своей книге «Фавор короля. Миньоны и придворные во время последних Валуа» (2000 г.), говоря о Сорока Пяти и их командире, явно перепутал Онора де Монпеза с его старшим братом Франсуа II де Монпеза, бароном де Лоньяком (ум. 1589), повторив ошибку, допущенную в свое время Г. Багно де Пюшессом (1916 г.)[932]. На самом деле, Лоньяк-младший являлся сыном губернатора Ажене Франсуа I де Монпеза-Лоньяка и был представлен ко двору своим родственником Онора Савойским, маркизом де Вилларом, Адмиралом Франции после Колиньи[933]. Сеньор де Лоньяк/Луаньяк был в числе тех, кто непосредственно убивал герцога де Гиза в замке Блуа[934].

Парижский хронист Пьер де Л'Этуаль так описал появление Сорока Пяти: «Обладая достоверными сведениями о намерениях господ из дома Гиз-Лотарингских, уже покинувших двор по причине недовольства, в отношении себя самого и своего государства, король усилил свою охрану определенным числом выбранных вооруженных дворян, окружавших его денно и нощно»[935].

Петербургский список регламентов не содержит специального раздела об этом отряде, обязанности которого зафиксированы в иных источниках. Так, по версии Н. Ле Ру, изучавшего этот вопрос, число сорок пять в точности соответствовало числу камер-юнкеров Королевской палаты, пребывающих на трехмесячном дежурстве, и король намеренно противопоставил им новых членов своего дома, вооруженных гвардейцев, поскольку возникли серьезные сомнения в политической лояльности многих из камер-юнкеров, симпатизирующих Гизам. Генрих III явно опасался за свою жизнь, в условиях обострения внутриполитической ситуации. Членам отряда Сорока Пяти было назначено жалованье, сопоставимое с жалованьем камер-юнкеров (1200 экю в год, и 600 т. л. подъемных), вменено в обязанность постоянно пребывать подле королевской персоны и предоставлено право входить во все помещения королевских апартаментов[936].

Оскорбленные королевским невниманием и строгостями королевского Регламента 1585 г., дворяне — камер-юнкеры и дворяне военных отрядов, в массовом порядке оставляли королевскую службу, добровольно или принудительно (в случае, если сам король удалял их от двора), присоединялись к партии Гизов или уезжали в свои замки[937]. Паж короля, итальянец Э.-К. Давила, вспоминал 1585 г. в таких выражениях: «Дворяне, разделенные религиозными распрями и старинными разногласиями, далекими от умиротворения, как никогда живо присоединялись к этому новому движению [партии Гизов], делая это против воли сердца; подле короля же оставалось меньшинство»[938].

Многие были не согласны с Порядками, заставлявшими выбирать себе единственного господина, давая ему одному клятву верности, — короля, равно как одну королевскую службу, одну свиту, один стол, один кров. Родственные, дружеские, клиентельские связи были настолько тесно переплетены между собой, что иногда было невозможно понять, какую именно сторону держит тот или иной дворянин. Пример классического придворного и камер-юнкера, Пьера де Брантома-писателя (ок. 1540–1614), друга одновременно и гизаров и сторонников короля, — один из самых типичных и в то же время весьма показательных[939]. Генрих III попытался навести порядок в своей клиентеле, исключив всех, кто сомневался или симпатизировал Гизам и ультракатоликам. Судя по штатному составу камер-юнкеров, Положение дома короля за 1586 г. даже пришлось кардинально обновлять, поскольку двор покинуло слишком много дворян. Взамен их Генрих III пригласил на службу лояльных ему благородных лиц, даже превысив их число на 1 штатную единицу (т. е. 46 человек), в том числе за счет совмещения должностей из числа гофмейстеров, шталмейстеров и гвардейцев из отряда Сорока Пяти. Так, среди прочих мы видим имя Робера де Комбо, Первого гофмейтера и члена Узкого совета, а также родного брата капитана Сорока Пяти, Франсуа де Монпеза, сеньора де Луаньяка[940].

Таким образом, кадровые усилия Генриха III были направлены на консолидацию королевской клиентелы при дворе и намеренно исключали из штатного состава всех, кто был не согласен с политикой короля, по сути, целые кланы и враждебные клиентелы. Конечно, это противоречило традиционной куриальной политике короны по соблюдению принципа наследственности должностей и вызывало открытый протест королевскому произволу, рассматривавшемуся как форма тирании. Строгие Порядки Регламента 1585 г. являлись средством для реализации королевского плана, который, в значительной мере сам спровоцировал социальный распад двора в период активных военных действий конца 1580-х гг. Отряд Сорока Пяти, который с уверенностью можно назвать военными камер-юнкерами дома короля, просуществовал чуть более четырех лет, вплоть до убийства Генриха III в августе 1589 г., а его гвардейцы канули в безвестность, за исключением их командира и нескольких персонажей. Несмотря на требования Генеральных штатов упразднить этот отряд в декабре 1588 г., в том числе по причине его затратности, король не решился это сделать, понимая, что его военное окружение — единственное, на что он может рассчитывать в условиях вооруженной борьбы за корону[941]. Именно гасконцы из числа Сорока Пяти сыграли главную роль в физическом устранении претендента на трон, герцога де Гиза, ранним утром 23 декабря 1588 г.

Регламент 1585 г. носил многоцелевой характер и был самой революционной по характеру и масштабам куриальной реформой XVI в., которая, впрочем, не пережила своего инициатора. Тем не менее, Генрих III попытался сделать из своего двора политический, управленческий, церемониальный и отчасти сакральный центр, с прочной системой безопасности, считая его гармоничное функционирование залогом государственной стабильности. Он был убежден, что именно консолидация королевской клиентелы способна стать фактором сплочения умеренного католического дворянства Франции, способного противостоять как ультракатоликам, так и гугенотам. Выбирая золотую политическую и конфессиональную середину и делая ставку только на лояльных себе лиц, разного происхождения и ранга, король редактировал Регламент 1585 г. и его Порядки, уже зная, кто именно будет их исполнять, издавая этот акт под конкретных дворян. Он намеренно сформулировал однозначные, четкие условия и правила функционирования куриальных служб, предполагая, что враждебные группы служащих или отдельные лица, с которыми не смогли справиться руководители подразделений, покинут двор и освободят место для лиц, верных короне. Насколько важен Генриху III был такой результат и какое значение он придавал каждой конкретной персоне Королевской палаты, свидетельствует его переписка с отдельными камер-юнкерами. Например, 18 января 1585 г. он пишет письмо Полю Эмилю де Фиеску (Paul Emile de Fiesque), итальянцу, родственнику капитана почетной свиты Луизы Лотарингской графа Сципиона де Фиеска, в котором принимает его извинения о невозможности прибыть на службу в Лувр по причине болезни, и сообщает, что перенес его дежурную смену на второй квартал года, в связи с чем «просит его приступить к своим обязанностям 1 апреля»[942].

Возможно, в мирных условиях такое куриальное реформирование имело бы успех, однако введение Регламента 1585 г. совпало с началом «Войны трех Генрихов» — военной кульминацией Религиозных войн, и во многом спровоцировало эту войну.

§ 2. Церемониал двора в 1580-е гг. 

2.1. Организационно-правовое конституирование знати

Церемониал двора был задуман короной как механизм, приводящий в движение социальное пространство двора, и шире — государства, всей Франции, в центре которого должна находиться только фигура короля. Этот механизм явился результатом институциональной эволюции двора как главного представительского и одновременно, властного института централизованной страны. Генрих III рассчитывал сделать его универсальным средством не только для возвеличивания королевской власти и усиления ее авторитета, но также для решения общегосударственных задач и урегулирования разного рода споров и разногласий.

Последние, помимо прочего, проистекали из-за конфликтных вопросов по поводу старшинства рангов — запутанного понятия, включавшего в себя, прежде всего «качество крови», степень родственной близости к королевской семье, а также древность и заслуги рода, отмеченные короной в виде титулов, наивысшими из которых были герцогский и пэрский (различавшиеся по времени возведения в сан — чем древнее, тем знатнее); должностное положение привилегированных лиц, прежде всего, коронных чинов, согласно исторически сложившейся иерархии, в которую, впрочем, время от времени вмешивались короли[943]. Наконец, иерархия самих дворянских титулов XVI в. — герцоги-пэры, герцоги, маркизы, графы, виконты, видамы, бароны, сеньоры, экюйе — также была весьма условна, поскольку многие из дворян носили одновременно несколько титулов и, во избежание путаницы, подписывались своим родовым именем. Одним из критериев определения места в дворянской и социальной иерархии была доходность совокупного массива всех земель, принадлежащих конкретному сеньору, что, как правило, соответствовало определенному титулу и куриальному положению. Так, в марте 1582 г. своим эдиктом Генрих III определил, что отныне титул герцога-пэра будет присваиваться только в том случае, если величина совокупного дохода земель сеньора будет составлять не менее восьми тысяч экю или 24 тысяч турских ливров[944]. По подсчетам Никола Ле Ру, при Генрихе III всего было 25 светских герцогов разных рангов (11 — без титула пэра), причем, почти половина из них появилась именно в его царствование. Всего же 55 различных фамилий Франции было вознаграждено королем в виде присвоения их владениям более высокого статуса, а их владельцам, соответственно, более высокого титула. Практически все они занимали придворные посты разного уровня[945]. Вместе тем, подчеркнем вновь, при последних Валуа не существовало системы строгого соответствия титула и придворной должности. «Горизонтальные» подразделения двора могли занимать и герцоги-пэры и сеньоры рангом ниже.

Церемониал, учрежденный Регламентом 1585 г., был призван закрепить эту сложную систему рангов, которую своими предыдущими актами попытались выстроить Генрих III и его предшественники. Прежде всего, королю нужно было упорядочить законодательство о королевской семье, исключив, с одной стороны, претензии иных фамилий на равное положение с принцами королевской крови, с другой — четко обозначить родственные границы, придав членам королевского линьяжа исключительный статус, указав им их место в системе рангов. Скорее всего, короля подтолкнула к этому многолетняя тяжба в Парижском парламенте кланов Бурбон-Монпансье, Гизов и Неверов.

Семья Бурбон-Монпансье представляла младшую ветвь дома Бурбонов, потомков Людовика IX Святого: Луи де Бурбон, второй герцог де Монпансье (1513–1582), губернатор Анжу и Турени, известный католический капитан, верный короне, еще в 1547 г. подал иск о признании своего старшинства во время публичных церемоний, оттесненный герцогами-иностранцами, Гизами и Неверами, на второй план[946]. Во время регентства Екатерины Медичи и отстранения Гизов от двора (1561) ему удалось добиться королевского эдикта, гласившего: «Желаем и да будет нам угодно отныне, чтобы принцы нашей крови, пэры Франции, предшествовали и обладали рангом, в соответствии с их кровным родством, превосходящим ранг иных принцев и сеньоров — пэров Франции, какого бы происхождения они ни были…»[947]. Он также участвовал в церемонии помазания и коронации Карла IX как один из светских пэров, наряду с Гизами и Неверами[948]. В 1570 г., в знак примирения с лотарингским кланом, герцог даже женился на сестре герцога Генриха де Гиза, Екатерине-Марии, вошедшей в историю как герцогиня де Монпансье, вдохновительница Лиги, сторонница насильственного свержения и инициатор убийства Генриха III. Впрочем, их брак не сложился, и супруги жили отдельно, поскольку уже скоро, в 1575 г., между обоими семьями началась новая схватка за церемониальное старшинство. Очень скоро эта тяжба стала рассматриваться как очередной эпизод борьбы короны и Гиз-Лотарингских.

Во время церемонии помазания на царство и коронации Генриха III, 13 февраля 1575 г. в Реймсском соборе, герцог вновь (как и в 1547 г.) был отстранен от почетной роли представлять одного из шести светских пэров: брат короля, Франсуа Алансонский, выступал в роли герцога Бургундского, Генрих де Бурбон, король Наваррский — герцога Нормандского, герцог Генрих де Гиз-Лотарингский занял место герцога Аквитанского, его брат герцог Шарль Майеннский — графа Шампани, их кузен, герцог Клод Омальский — графа Фландрии, наконец, шурин Гиза, герцог Людовик Гонзага-Неверский — графа Тулузского[949]. Скорее всего, король принял такое решение, чтобы продемонстрировать свое расположение Лотарингскому дому в связи с предстоящей женитьбой на их родственнице Луизе Лотарингской (15 февраля), равно как с целью смягчить недовольство Гиза после ограничения его полномочий при дворе как Главного распорядителя в 1574 г.

Оскорбленный герцог де Монпансье уже в марте 1575 г. подал очередное прошение в Парижский парламент, требуя признания своего старшинства «на церемониях помазания и коронации, в присутственных местах, при торжественных въездах и шествиях». Парламент отклонил это прошение по причине «неубедительности» представленных аргументов[950]. Монпансье оставалось апеллировать только к королю, который сразу же поддержал своего родственника, возобновив действие эдикта своего брата и дополнив его иными положениями (декабрь 1576 г.): «Отныне принцы нашей крови, пэры Франции, обладают рангом, в соответствии с их достоинством и родством, превосходящим ранг всех иных принцев, сеньоров и пэров Франции, какого бы происхождения они ни были, на церемониях помазания, коронации, заседаниях в Палатах Парламента, прочих торжественных мероприятиях, собраниях и публичных церемониях». Все остальные ранги, согласно эдикту, выстраивались в соответствии с давностью возведения дворянской сеньории в ранг герцогства и пэрства[951].

Таким образом, членами королевской фамилии считались все лица «крови короля», потомки Людовика IX Святого, включая побочную линию, признанную королями дома Валуа — герцогов де Лонгвиль-Орлеанских, а также отдельных бастардов. Отныне — и это будет неукоснительно соблюдаться вплоть до конца Старого порядка — принцы и принцессы крови, даже несмотря на дальнее родство с королем, на всех без исключения государственных и куриальных церемониях будут предшествовать всем остальным персонам. Как церемониальное воплощение Салического закона, мужчины всегда следовали впереди дам, подчеркивая свое потенциальное право на трон.

Следующим шагом церемониального конституирования рангов стало учреждение Ордена Святого Духа (L'Ordre du Saint-Esprit) 31 декабря 1578 г., положения которого, как уже отмечалось, вошли затем в Кодекс Генриха III 1587 г.[952] Командоры (духовные лица) и кавалеры (светские персоны) новой организации, по замыслу Генриха III, должны были стать, прежде всего, его политической опорой, или как минимум, демонстрировать лояльность, в силу духовных клятв, которые все члены приносили своему суверену, и связанных с ней обязательств. Чувствительный к идеям о божественной природе королевской власти и проникнутый стремлением к утверждению королевского Величества, король рассматривал свой двор как единое мистическое тело, способное в век катастроф сохранить разделенное королевство, а себя видел как главного хранителя и воплощения этого тела. Жаклин Буше подсчитала, что примерно каждый пятый посвященный дворянин был гугенотом[953]. В том числе по этой причине король так тщательно и подробно расписывал церемониальные обязанности членов Ордена, и, подобно отправителям церковных литургий, рассматривал церемонии как вид священнодействия[954]. Немного спустя этот опыт будет воплощен на уровне куриального церемониала 1585 г., который не носил сугубо «католического» характера и явно был рассчитан на межконфессиональный двор.

Регламент 1585 г. содержал отдельный Порядок в отношении членов ордена Святого Духа, наделяя их правами куриальных должностных лиц, в случае, если они не состояли в штате. Так, их церемониальное место при утреннем подъеме короля было определено в аудиенц-зале, с правом входа в королевскую спальню, наряду с лицами высших достоинств, а сама служебная смена длилась два месяца. Кавалеры Ордена были обязаны сопровождать монарха на все публичные церемонии, включая мессу и обед, оставаясь при его персоне до особых распоряжений[955].

Генрих III успел провести 10 церемоний посвящения (146 человек, согласно списку/у Ж. Буше — 144), охвативших высшую знать двора и Франции[956]. Практически все руководители главных куриальных служб стали кавалерами Ордена Святого Духа, и за редким исключением (Гиз-Лотарингские), остались верными королю.

Современники со скепсисом смотрели на новую королевскую инициативу, воспринимая ее как очередную попытку короны противостоять лотарингскому клану и усилить свою клиентелу. Так, Ж.-О. де Ту писал:

«Орден кавалеров Святого Михаила, основанный королями, его [Генриха III] предшественниками, становился малопочетным. Честь принадлежать к нему, которая, казалось, должна была бы находиться только у дворянства и офицеров, отличившихся на службе, была продана людям разного рода без заслуг и без имени. В этих условиях Государь, естественный враг старинных обычаев, находивший привлекательность в том, от чего веет новизной, решил основать другой военный орден под именем ордена Святого Духа. Он совершил первую церемонию нового посвящения в последний день декабря [1578 г.]. Орден состоял из ста кавалеров, включая короля, главу ордена, четырех кардиналов, главного раздатчика милостыни Франции, канцлера, прево или церемониймейстера, главного казначея, секретаря, герольда и судебного исполнителя… [Папе] представили, что этот орден был основан с целью защиты римской, апостольской и католической религии и искоренения ереси»[957].

Устав ордена, составленный под редакцией самого короля, был нацелен в том числе на церемониальную регламентацию рангов, которая чуть позже была перенесена на куриальный и государственный уровень. В частности, статья 83-я четко определяла: «Во избежание любых разногласий во время шествий или в присутственных местах по поводу рангов… король приказывает: после сыновей Франции всегда следуют принцы крови, затем — принцы с титулами герцогов — потомки иностранных владетельных домов, затем — иностранные принцы без герцогских титулов, и после них — герцоги-дворяне, в соответствии с порядком и рангом, определенным для них временем создания их герцогств»[958].

Таким образом, церемониальные положения Ордена Святого Духа стали своего рода промежуточным этапом для завершения организационной и правовой регламентации королевского церемониала, подготовив почву для введения Регламентов 1582 и 1585 гг. Вместе с тем, важно было вписать в выстроенную систему рангов высшие должностные лица короны и определить каждому из них место в иерархии. С этой целью в апреле 1582 г. Генрих III направил специальное письмо (уже упомянутое в гл. 1) в адрес Парижского парламента (lettres-patentes), в котором расставил все точки в этом вопросе: «Мы желаем и приказываем, что отныне никто не может, под предлогом возведения в ранг герцога, маркиза, графа или иного ранга, предшествовать, следовать или опережать в каком-либо месте лиц, являющихся главными коронными чинами Франции — коннетабля Франции, канцлера, хранителя печатей, Главного распорядителя французского двора, Главного камергера, Адмирала, маршалов Франции, Главного шталмейстера, за исключением принцев крови [Бурбонов и Лонгвилей] и принцев иных четырех домов, которые есть в нашем королевстве [Лотарингский, Невер-Гонзага, Савойский, Ла Марк-Буйон], а также герцогов де Жуайеза и д'Эпернона, и никого иного»[959].

Суммируя, можно сказать, что Генриху III в 1580-е гг. удалось, как минимум на организационно-правовом уровне, выстроить систему высших рангов, совместив принципы происхождения, должностного положения и фавора, личных предпочтений, завершив начинания своих предшественников. Именно эта система будет затем воспроизводиться и развиваться королями из рода Бурбонов. Дети монарха — дети Франции — всегда должны предшествовать братьям, сестрам, дядьям и теткам короля. После следуют все остальные родственники, ранжированные по мере родственной близости к королю — принцы и принцессы крови. Далее располагаются «иностранные принцы» — герцоги, выходцы из суверенных домов иных государств или обладатели княжеств, лежащих за пределами Франции (например, Ла Марк Буйон, затем Ла Тур д'Овернь, владевшие Седаном). В качестве исключения в письме Генриха III значатся два архиминьона Генриха III — герцоги де Жуайез и д'Эпернон, включенные в иерархию решением короля, и уже после них — главные коронные чины, а также герцоги-пэры, светские и духовные, и прочие дворяне, начиная с герцогов без пэрского титула.

Конституирование куриальной знати продолжалось не только на уровне французской элиты. Выполняя пожелания депутатов от дворянства на Генеральных штатах в Блуа 1576–1577 гг., Генрих III в мае 1579 г. издал Блуасский ордонанс, который в числе прочего касался ординарных служащих королевского двора. Помимо повторения прежних запретов, сформулированных еще актами Карла IX, о недопустимости одновременной службы у короля или какого-нибудь принца, а также о запрете купли-продажи или совмещения более двух должностей при дворе, король сформулировал два ключевых правила, позволявших дворянину претендовать на придворную должность. Одно из них было повторением решения Карла IX 1573 г. о необходимости прохождения военной службы в ордонансовой роте или в качестве капитана пехотинцев в течение трех лет[960]. Дворянин в обществе рассматривался, прежде всего, как военный, и только затем — как придворный[961]. Но самым главным нововведением стала новелла, резервирующая главные подразделения двора только для родовитых, т. е. потомственных дворян в четвертом колене (nobles de race): речь идет о дворянах Королевской палаты, гофмейстерах, шталмейстерах, дворянах при королевском столе, отряде сотни дворян и всех лейб-гвардейцах[962]. Должностная иерархия и иерархия рангов, таким образом, были выстроена короной, охватывая всех благородных лиц двора.

Каким образом вся эта иерархия приходила в действие в Лувре, вписанная в новое архитектурное и церемониальное пространство, подробно отразил «Порядок, который король желает соблюдать при дворе», явившийся второй частью Всеобщего регламента 1585 г. Его напечатали в королевской типографии и роздали всем придворным утром 1 января 1585 г. в виде отдельной брошюры, с целью ознакомления и практического применения. В отличие от Порядков Регламента, оставшихся в рукописном виде, и являвшихся должностными инструкциями каждому руководителю функционального подразделения двора и отдельным группам служащих, этот общий Порядок касался церемониальных обязательств каждого придворного, обязанного присутствовать на всех церемониях с участием монарха[963]. Ежедневный куриальный церемониал, таким образом, король отныне переносил в разряд публичных, придавая ему государственный характер и ставя его в один ряд с большими церемониями. Профессия придворного становилась сложным и ответственным занятием.